Он просто друг.

— Тише, — прошептал он, целуя мокрые от слёз виски. — Тише, мой хороший. Я же люблю тебя.       Готье лежал, уткнувшись носом в его плечо, всё ещё вздрагивая от пережитых эмоций, и чувствовал, как по телу разливается тёплая, расслабляющая истома. Всё тело ныло, внутри всё горело, но он был счастлив.       Люмьер не спешил выпускать его из объятий. Он медленно гладил его по спине, по влажным от пота волосам, и его дыхание постепенно выравнивалось. Но в тишине комнаты чувствовалось какое-то напряжение, не до конца удовлетворённая потребность — не телесная, а другая, более глубокая. — Встань, — вдруг тихо попросил Люмьер, но в этом тоне не было приказа, была скорее мягкая, но настойчивая просьба.       Готье поднял на него мутные от усталости глаза, но послушно приподнялся на локтях. Люмьер взял его за руку и помог встать с постели, ноги подростка дрожали от пережитого удовольствия, и он опёрся на плечо наставника. — Куда мы? — хрипло спросил Готи, всё ещё пытаясь прийти в себя.       Люмьер ничего не ответил. Он обвёл рукой его талию, придерживая, и повёл через комнату. Они остановились напротив высокого старинного зеркала в тяжёлой деревянной раме, что стояло в углу спальни. В тусклом свете одинокой свечи их отражения казались призрачными, размытыми. — Посмотри, — прошептал Люмьер ему на ухо, вставая сзади и кладя руки ему на бёдра. Его губы почти касались мочки уха Готье. — Посмотри на нас.       Готье перевёл взгляд в зеркало. То, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар. Он видел себя — растрёпанного, со следами слёз на щеках, с припухшими от поцелуев губами и алыми следами пальцев на бледной коже бёдер. А за его спиной возвышался Люмьер — идеальный, спокойный, одетый, лишь сбившаяся рубашка, да неровно натянутые штаны выдавали недавнюю страсть. Контраст был разительным и пугающе красивым. — Видишь, какой ты? — продолжил Люмьер, проводя ладонями вверх по его животу к груди. — Весь мой. Растрёпанный, уставший, но сытый. Довольный.       Готье перевёл взгляд на лицо Люмьера в отражении. Тот смотрел не на их тела, а прямо в глаза самому Готье. В этом взгляде было что-то новое — не собственническая ярость, а глубочайшая, почти пугающая нежность пополам с гордостью. — Я хочу, чтобы ты запомнил этот момент, — Люмьер развернул его к себе лицом, но так, чтобы зеркало оставалось сбоку. Затем он медленно, глядя ему в глаза, стянул с себя рубашку через голову и отбросил её в сторону. Готье сглотнул. Тело Люмьера в полумраке казалось высеченным из мрамора.       Люмьер снова притянул его к себе, и их губы встретились в медленном, глубоком поцелуе, совсем не похожем на недавнюю лихорадку. Он целовал его так, словно пробовал на вкус, смакуя каждое мгновение, и одновременно разворачивал их обоих так, чтобы в зеркале было видно всё.       Оторвавшись от губ, Люмьер опустился перед Готье на колени. Киллиан ахнул, увидев это — взрослый мужчина, будущий наставник, стоит перед ним на коленях, глядя снизу вверх с обожанием. — Люмьер, что ты… — начал Готи, но слова застряли в горле, когда Люмьер приник губами к его животу, целуя дорожку вниз, к паху. — Я хочу видеть, как ты таешь, — пробормотал Люмьер, не прерывая ласки. — Хочу видеть это в твоих глазах. И в зеркале.       Он снова поднялся и одним движением развернул Готье спиной к себе, лицом к зеркалу. Грудь Киллиана коснулась прохладного стекла, и он вздрогнул. Люмьер прижался к его спине всем телом, и Готи почувствовал его возбуждение у себя между ягодиц. — Ты устал? — прошептал Люмьер, покусывая его плечо. — Мы можем просто лечь спать.       Вместо ответа Готье прогнулся в спине, сильнее прижимаясь ягодицами к его паху и отводя взгляд от их отражения. Он хотел этого. Хотел видеть.       Люмьер понял. Он расстегнул ширинку и приспустил бельë, вошёл в него медленно, почти нежно, давая привыкнуть к повторному вторжению. Готье выдохнул, упираясь ладонями в стекло, и поднял глаза. В зеркале он видел, как напряглись мышцы на животе, как руки наставника собственнически сжимают его бёдра, как его глаза горят из-за спины. Это было самое интимное, что он когда-либо видел.       Люмьер двигался медленно, глубоко, заставляя Готье смотреть. Он наклонялся и целовал его шею, плечи, и Готи видел каждое прикосновение губ, каждую ласку. — Смотри на себя, — приказал Люмьер, ускоряя темп. — Смотри, как тебе хорошо.       Готье закусил губу, сдерживая стон, но из груди всё равно вырывались всхлипы удовольствия. Его отражение в зеркале — с затуманенными глазами, раскрытым ртом, дрожащими ногами — принадлежало не ему. Оно принадлежало тому, кто сейчас брал его сзади, заставляя смотреть, не оставляя шанса на спасение. — Я… я сейчас… — выдохнул Готи, чувствуя, как внутри закипает новая, неожиданно быстрая волна оргазма. — Я знаю, — Люмьер перехватил его руку и сцепил их пальцы, прижимая ладонь к прохладному стеклу рядом с его лицом. — Я с тобой.       Он вошёл в него настолько глубоко, насколько это было возможно, и замер, изливаясь внутрь горячей пульсирующей струёй. Этого толчка Готье хватило, чтобы кончить самому, с тихим криком прижавшись лицом к зеркалу. От его дыхания тут же запотело стекло, размывая отражение.       Люмьер бережно удержал его за талию, не давая упасть, и поцеловал в затылок. Несколько секунд они стояли так, тяжело дыша, глядя на свои искажённые паром силуэты. — Теперь ты видишь? — прошептал Люмьер, утыкаясь носом ему в волосы. — Ты прекрасен. Мой любимый маленький принц.       Готье не мог говорить. Он просто кивнул, чувствуя, как по стеклу под его щекой расползается тёплое пятнышко — то ли слеза, то ли капля пота. Люмьер развернул его к себе, бережно вытер его лицо и, подхватив на руки, понёс обратно в кровать.       Они снова лежали в обнимку, и Готье в полудрёме думал о том, что теперь у него есть не только слова о любви, но и это — застывший в памяти образ их двоих в зеркале, единое целое, которое невозможно разорвать.