Эфемерные сны

Юнги редко берётся за дела, где ему необходимо взаимодействовать с людьми. Ещё реже за те, где под воздействие потусторонних сил попадает целая толпа ничего не смыслящих в происходящем людей. Но в этот раз он согласился, потому что с просьбой обратился старый друг и потому что ему клятвенно пообещали, что до тех пор, пока злой дух не будет пойман и обезврежен, ни одна лишняя нога не ступит на территорию горячих источников. И это была третья, не менее значимая причина. — Юнги! — Джин — а это и есть тот самый давний друг — путаясь в плотно прилегающей юкате, преувеличенно драматично выбегает навстречу, размахивая утива. — Ты всё же прибыл мне помочь! О, да храни тебя Великий Лес и Девятихвостая Кицунэ! Ты мой спаситель. — Рад видеть тебя в добром здравии, Сокджин, — коротко поклонившись, вежливо здоровается Юнги. Он переводит взгляд за спину мельтешащего друга, пытаясь на глаз определить, что же не так с горячими источниками. Он знает, что последние несколько лет слава у тех была отменная. Люди толпами вставали в очередь, лишь бы иметь возможность попасть в великие купальни «У Джина», потому что всего одна ночь — и, с их слов, не Юнги, они вновь ощущали себя живыми и готовыми преодолевать любые трудности. Усталость, переживания и даже мучившие месяцами кошмары словно испарялись во всемогущем паре святого источника. Юнги первое время сомневался, что такое благословение появилось само по себе, но добраться и лично проверить никак не получилось. И вот теперь Джин не находит себе места от паники, потому что: — Проклятье! Это точно проклятье! Я как сердцем чуял, что не может быть всё так просто, — Джин заламывает руки, трагично сводя брови на переносице, — столько лет всё было хорошо, и вот! Клиенты покидают купальни с недовольством и жалобами, неровен час пойдет дурная молва! Спаси, Юнги! Век не забуду, что угодно сделаю, но верни благословение! — Расскажи по порядку, что случилось и когда началось твоё проклятье, — спокойно просит Юнги, зная, что прерывать бесконечный поток словоизлияния Джина просто необходимо, или тот никогда не умолкнет. По работе ему должно говорить не затыкаясь, но сейчас это скорее помеха, чем дополнительная помощь. Юнги неторопливо двигается в сторону входа на горячие источники, плотно сжимая в ладони катану. Впрочем, это скорее гостиница при горячем источнике. Несколько деревянных построек, соединённых между собой плотными мостиками, с огромной приветливой верандой и не менее шикарным двором за ней. Даже отсюда становится понятно, что золота в это дело вложено немало. Юнги прекрасно может понять, почему Джин так сильно боится потерять клиентов: это просто разрушит детище всей его жизни. — Значит, началось всё три дня назад, — Джин откашливается и нервно обмахивается утива, пытаясь рассказать каждую запомненную им деталь. Он даже звучит как-то более собранно, чем обычно. — Мне ночью не спалось и, по обычаю, отправился я, значит, пройтись по садовой дорожке, чтобы утихомирить мысли. При свете луны это делается особенно хорошо. Ах, ты должен погулять ночью в саду, Юнги, стоит лишь раз… — Сокджин. — Так, да, о чём это я, — Джин взмахивает утива пару раз, прежде чем задрожать, — дело даже не в том, что я гулял ночью. Это лишь дало мне возможность услышать чей-то плач. Мало ли, подумалось мне, может кто горюет. А потом я задумался: когда же это в моих купальнях горевали? Я, значит, запомнил комнату, из которой доносился плач, и только благодаря этому наутро для меня не стало неожиданностью, что постоялец, который обычно останавливается не меньше, чем на трое суток, решает съехать. Не странно ли? Юнги неоднозначно дёргает плечами, не зная, что сказать. — Вот и я подумал, что странно, — по-своему понимает его Джин. Они поднимаются по ступенькам на веранду, но внутрь не заходят. Юнги жестом просит продолжить рассказывать, продолжая осматриваться по сторонам. — Но так ладно бы он был один, так в следующие два дня ещё несколько моих клиентов выехали домой раньше времени. Я, значит, спрашиваю: а что случилось, а почему? И как пыльным мешком по голове получаю ответ: спалось плохо, кошмары, значит, мучали. Да чтобы у меня? Да чтобы в моих купальнях? Я срочно обошёл всех оставшихся постояльцев и непреклонно попросил их освободить номера. — Сейчас тут никого нет? — Две служанки, родненькие мои, самые смелые остались и я, — чётко отчитывается Джин, хлопая ребром утивы по ладони. — Сказал, что ремонт задумал и неделю никого не смогу обслужить. Ты же справишься за недельку-то, а, Юнги? Джин смотрит на него с такой искренней надеждой, что утешить привычной ложью у Юнги просто не поворачивается язык. Обычно присутствие злого духа, который часто и является причиной пропажи благословения или появления неожиданного проклятья, ощущается за версту. Особенно с чутьём охотника на демонов, которое с рождения было у Юнги. Но сейчас… Ничего. Тишь да гладь. Такой покой обычно бывает в местах присутствия самых добрых духов, которые, кстати, и даруют благословения. Неужто в этом дело? Пропал дух, который защищал источники Джина? Юнги недовольно хмурится. Вот не сходится что-то. А если пропал, то почему кошмары начали сниться? Не по своей воле, что ли, ушёл? — Юнги? — тихий надломленный голос Джина пробивается сквозь вереницу мыслей, вынуждая обратить на себя внимание. — Ты… тебе если недели недостаточно, то говори смело, я и больше времени могу держать купальни закрытыми. Только помоги мне, пожалуйста. — Я буду честен, Сокджин, — Юнги поворачивается лицом к другу и, помедлив, опускает широкую ладонь на хрупкое плечо, мягко сжимая, — сроки обозначать не буду, пока хотя бы примерно не разберусь, в чём дело. Для начала покажи мне все комнаты, где постояльцы сбежали сами, а потом подготовь самый подозрительный, по твоему мнению, горячий источник. — А на ночь останешься где? — Посмотрю все комнаты и выберу сам, — решает Юнги, — если тут действительно есть злой дух, демон или ёкай с недобрыми помыслами, то мой меч учует. — А если нет? — губы Джина дрожат, а в уголках собираются горошины слёз, но он решительно смахивает их и принимается махать утива, отчего несколько прядок волос развеваются на ветру, добавляя нотку истеричности общему виду. Юнги тяжело вздыхает. Он любит Джина как одного из своих малочисленных близких друзей, но в стрессовых ситуациях тот ведёт себя просто отвратительно. — А если нет, то я найду другой способ помочь, — всё так же спокойно, не меняясь в голосе, говорит Юнги. — Ты лучше многих знаешь, что я довожу начатое до конца. — Да, ты прав, прав… Джин на короткое мгновение закрывает глаза в тщетной попытке взять себя в руки, а потом решительно ведёт Юнги внутрь. Они проходят сквозь хорошо обставленный зал, где обычно принимают клиентов, и поворачивают в коридор, который окольцовывает сад камней с содзу. Мерные удары бамбука о камень приятно успокаивают разум, помогая настроиться на изучение обстановки. Непривычно тихо и спокойно. Никакого присутствия духа или отголосков проклятья. Меч, сжатый в ладони, даже не гудит, хотя обычно он лучше самого Юнги чует негативные эманации. Они с Джином проходят несколько плотно запертых комнат, прежде чем останавливаются перед одной с приоткрытыми сёдзи. — Тут, — Джин нервно указывает на ставни утива, — тут я услышал плач ночью. И потом, значит, наутро именно этот посетитель первым покинул гостиницу. — Мужчина или женщина? — Мужчина, — Джин отходит в сторону, пропуская Юнги внутрь, и продолжает рассказывать: — Среднего возраста, довольно симпатичный. Явно следит за собой. Любит хорошо покушать. Без кольца, значит. — Может, снимает, чтобы не раскрывать, что у него есть жена? — Юнги замирает по центру комнаты и прикрывает глаза. Меч молчит. Бамбук бьётся о камень. Нет даже лёгкого шелеста птичьих крыльев. Странно. — Он с кем-то общался или сближался? — Нет, — подумав, отвечает Джин, — всегда один, без компании. И купальни тоже выбирает одиночные, чтобы, значит, ему не мешал никто. Юнги отрывисто кивает и, помедлив, двигает большим пальцем вверх, вытаскивая клинок из ножен на один сантиметр. Он не видит, но ощущает блеск лезвия и его хищный оскал. Металл принюхивается, изучает пространство вокруг себя, выискивая хоть какую-то подсказку. Мало кто знает, что эта катана живая. Она не может говорить, но может слышать, видеть и осязать. Юнги доверяет чутью своего оружия больше, чем кому бы то ни было. Почувствовав отклик, Юнги двигается в сторону, о которой поёт меч. Нечто… не злое, но подозрительное, с привкусом плесени на языке, затаилось в одном из углов комнаты. — Что находится в той стороне? — Юнги осматривает угол, который не понравился клинку, и рывком загоняет тот обратно в ножны. Большего выяснить не получится. Да и найденное не понятно, как использовать. — Купальни. — Одиночные? — Да нет же, — Джин вытягивает голову, заглядывая внутрь и не рискуя заходить, — обычные, общие купальни. Отвести тебя? — Не сейчас, — Юнги запоминает охватившее его ощущение, — покажи остальные комнаты. Джин не задаёт никаких вопросов, хотя его любопытство готово воплотиться в маленькую лисичку и, виляя хвостиком, заглядывать в глаза в надежде получить ответы. У Юнги пока что нет ни одного, и он совсем не уверен, что осмотр других комнат поможет. В каждой обнажает клинок, позволяя осмотреться; в каждой находит такой же угол, покрывающийся слоем невидимой плесени. Её не существует в реальности, всё же Джин хорошо следит за своим онсеном, но чутьё не обмануть. И это странно. Достаточно странно, чтобы многолетний опыт охотника на демонов дал о себе знать и интуиция, молчавшая до сего момента, нехотя проснулась. Выбирая комнату на ночь, Юнги решает остановиться в той, первой, где Джин услышал плач и где они с катаной нашли первую подсказку. А вот с горячим источником сложнее, потому что, пусть каждый угол и указывал на купальни, были-то они все разные. — Насколько затруднительным для тебя будет дать мне возможность посетить каждый источник? — Юнги знает, что он просит много, но ведь и Джин заинтересован в выяснении причины потери благословения, так? — Необязательно давать мне возможность купаться в каждом, но, как минимум, провести внутри некоторое время мне необходимо. — Совсем не затруднительно, Юнги, — Джин тепло улыбается, слабо выдыхая и расслабляя лицо, отчего собранное выражение приобретает уставшие нотки, — ты можешь заходить в любой уголок, проверять и делать всё, что сочтёшь нужным. Юнги благодарно кивает, пытаясь решить: посетить купальни сегодня или уже завтра? С одной стороны, кажется, что нет смысла оттягивать момент, но с другой — провести ночь, не касаясь воды, чтобы понять, проклято место в целом или какая-то отдельная часть, может быть полезным. От размышлений отвлекает тихий вопрос Джина: — Недели не хватит, да? — Я всё ещё не могу сказать, Сокджин, — Юнги качает головой, — постараюсь уложиться, но будь готов, что обстоятельства сложатся менее благоприятным образом. — Ладно, — Джин обречённо опускает голову, словно принимает поражение, — я попрошу девочек подготовить для тебя вещи. Футон в шкафу, но сменное постельное бельё они убрали. Ещё надо приготовить ужин и… ты посетишь источник сегодня? — Нет, — решает Юнги, — сегодня просто осмотрюсь, похожу по территории и лягу спать. Может, мне повезёт, и то, что заставило плакать твоего постоянного клиента, навестит и меня. Джин старается не выглядеть слишком радостным, но глаза выдают — в них блестит откровенная надежда. Юнги даже не обижается, понимая, что меньше всего на свете другу хочется держать гостиницу закрытой. Ничто так не убивает прибыльный бизнес, как застой, особенно по причине, которую не можешь объяснить всем постояльцам. Когда Джин уходит, то прикрывает за собой сёдзи, и обычно створки закрываются бесшумно, но сейчас Юнги улавливает шелест и… топот? Словно кто-то миниатюрный торопливо выбежал из-за угла и сейчас стоит рядом с дверью, прислушиваясь. Стараясь не спугнуть ощущение, он приближается к оставшейся узкой щели и выглядывает. Задерживает дыхание, намеренно замедляет сердцебиение и прикрывает глаза, чтобы не спугнуть неожиданного визитёра. Сначала кажется, что по ту сторону сёдзи никого нет, но потом перед взором Юнги мелькает россыпь серебристых волос, похожих на паутинку. В свете заходящего солнца для кого-то другого они могли бы показаться пылью, но он не даёт себя обмануть. Резко раскрывает створку двери и выглядывает лишь для того, чтобы поймать ускользающее ощущение присутствия… Духа? Невольная улыбка трогает скупые губы, когда катана начинает гудеть в ладони. Кто-то поселился на горячих источниках Джина. Кто-то маленький, проворный и пугливый. Но не плохой. Отчего же он тогда прячется? Кого боится? Чего ищет? — Юнги? — Джин застаёт его застывшим посреди коридора, наполовину вышедшего за пределы комнаты. — Что-то случилось? — Да, — причин врать нет. К тому же Юнги уверен, что крошка-ёкай где-то рядом и подслушивает, пытаясь понять для себя, кто появился на источниках. Надо как можно быстрее показать, что он не враг. — Помимо нас с тобой и двух твоих помощниц, тут живёт кое-кто ещё. Не стоит бояться, это не злой дух. — Ох, вот как, — Джин растерянно крутит головой, словно надеясь увидеть ёкая прямо сейчас, — раз ты говоришь, что он не злой, то я тебе верю. Я тут принёс бельё, сменную одежду и подобрал самое мягкое ночное кимоно. Ужин будет готов где-то через час, присоединишься за общий стол или хочешь отдельно? — За общий, — не особо задумываясь, отвечает Юнги, всё ещё сосредоточенный на духе, — но с завтра буду есть отдельно. Сегодня стоит познакомиться с помощницами, чтобы они меня не боялись. Джину ничего не остаётся, кроме как согласиться и, потоптавшись на месте, уйти. Юнги стоит так, на проходе, до тех пор, пока в воздухе не перестаёт витать запах навестившего его ёкая. Что-то сладкое и нежное, с цветочными нотками. Правда почему-то перед глазами распускаются соцветия совсем не пахнущего ликориса. Можно ли считать это за знак?

***

Юнги стоит посреди бескрайнего алого поля, усыпанного ликорисами. Паучьи цветы, чьи лепестки напоминают маленькие тонкие лапки, колыхаются подобно языкам холодного пламени, пробивающегося сквозь чёрную землю. Воздух густой, пропитанный приторной сладостью, от которой першит в горле — не природной свежестью цветов, а чем-то… неестественно насыщенным, настолько пряным, словно лепестки, вымоченные в меду, начинают гнить. Каждый вдох обжигает лёгкие, оставляя на губах металлический привкус. Юнги поднимает голову вверх и видит висящее неестественно низко небо, окрашенное в мертвенный цвет индиго — кто-то явно не пожалел пепла, размазывая то по искусственному полотну сна. Да, это сон. Юнги осознаёт это так чётко и ясно, что не успевает даже задуматься: как из закрытой комнаты гостиницы у него получилось оказаться в поле. Рука по привычке пытается нащупать рукоятку катаны, но её, видимо, не разрешили взять с собой. Сощурившись, он рассматривает темноту на горизонте — вязкая, как смола, поглощающая краски мира, она липнет к алому полю ликорисов и медленно ползёт вперёд. В ее пульсирующих глубинах маячит тонкая фигурка: белёсая, сияющая, но лишённая чётких очертаний. Не то девушка, не то парень в развевающемся кимоно. Тот самый дух? Ликорисы вокруг начинают взволнованно шелестеть, скручиваться, чернеть по краям, а земля под ногами — дымиться. Паучьи лепестки тянутся к Юнги, не то пытаясь заставить остаться на месте, не то подталкивая пойти навстречу светящемуся силуэту. Не особо раздумывая, он шагает вперёд, сминая под собой моментально умирающие цветы. Время во сне течёт совершенно иначе, и сложно сказать, сколько он так двигается. Минуту? Час? Вечность? Полупрозрачный силуэт не становится ближе, но Юнги ощущает пряный запах всё чётче, ярче. Аромат забивается в нос, рот, глотку, пропитывает собой одежды и даже кожу — так ощущается, так кажется, так чувствуется. Юнги словно тонет в этом океане приторности, но не может остановиться. Идёт вперёд, вдыхая густой воздух через раз, чтобы не сойти с ума. Не хватает катаны. Не хватает остроты клинка, который мог бы разрезать эту гнетущую атмосферу приближающейся смерти. Будь на месте Юнги кто-то другой, более восприимчивый или менее опытный — сошёл бы с ума, потому что окружающая картинка постепенно начинает рябить, ломаться, рассыпаться на куски, оставляя вместо пепельного неба зияющие чёрные дыры. Ему же всё равно. Не так важно, как крушится мир вокруг, когда очертания светящегося силуэта начинают обретать форму. Это определённо парень. Молодой, хорошенький, с полными губами, мягким носом и сощуренными глазами. На нём лёгкая полупрозрачная одежда, в серебряных длинных волосах — контрастирующие с алыми ликорисами синие цветы. — Кто ты? — Юнги не уверен, что его голос звучит в этом сне, потому что не слышно ни звука. Губы двигаются, сталкиваясь с густым воздухом, но вязнут, не способные выдавить хотя бы ещё одно слово. Светящийся силуэт взволнованно трепещет, явно пытаясь вырваться из удерживающей его тьмы, а потерпев неудачу, тяжело вздыхает всем телом, замирает и жалобно просит: — Помоги… Юнги просыпается. Глаза всматриваются в тёмный деревянный потолок, а пальцы напряжённо смыкаются вокруг рукоятки катаны, вытащив лезвие на пару сантиметров. Рядом никого нет. Ни зла, ни добра. Приторный сладкий аромат, способный убить во сне, тоже не ощущается. Разве что лёгкая ниточка едва уловимого запаха тянется из коридора, как было вчера, когда Юнги заприметил присутствие неизвестного духа. Кем может быть таинственный ёкай? Первой на ум приходит Юмэ но Сейрэй — дух снов, умеющий воплощаться человеком и проживающий в мире сновидений, но… они не наделены ни силой благословлять, ни проклинать какие-то отдельные места. Так что если в онсене Джина и поселилась Юмэ, то только для того, чтобы тревожить самих посетителей и только. «Помоги» Но стала бы Юмэ просить охотника на демонов о помощи? К чему ей помощь того, кто способен её убить, ведь она как-никак создала неудобства для Джина: наслала кошмары, смутив человеческие умы. Нет, это не она. Не может быть она, ведь эти духи очень гордые и даже в самых сложных обстоятельствах предпочитают бороться до последнего, а не молить о помощи своих врагов. Юнги рывком садится на футоне, убирая катану обратно в ножны. Прикрыв глаза, он восстанавливает картинку сна, стараясь не упустить ни одной маленькой детали. Не просто так ему снились ликорисы, о которых он думал накануне. Значит, этот дух способен… читать мысли? Влиять на крутящиеся в голове образы? Сон — не иллюзия, значит, это не тануки и не горная ведьма Яманба, любящая использовать сны, чтобы предупреждать и запугивать. Остаётся лишь баку. Вот только эти милые духи обычно пожирают кошмары, а не насылают их. Они наедаются досыта, забирая тревожные мысли, и вот это — больше всего похоже на то благословение, о котором так много рассказывал Джин. Что будет, если злоупотребить силой баку? Станут ли они теми кошмарами, от которых избавляют людей? Было бы неплохо расспросить гостей Джина, что именно им снилось и не для избавления ли от этих страхов они приехали на онсен, но… ни одного гостя, чему Юнги сначала так обрадовался, а теперь жалеет. Остановившись пока что на версии с баку, Юнги поднимается с футона, убирает постель в шкаф в стене и переодевается. Плотная чёрно-красная ткань хаори, пронизанная защитными символами, прилегает к телу, окружая невидимым защитным барьером. Если дух — погрязший в кошмарах баку, то ему не навредят печати охотника на демонов. Юнги бесшумно раздвигает створки сёдзи, надеясь увидеть серебряную паутинку волос в лучах рассветного солнца, но, увы, ничего нет. Только едва заметные следы на деревянном полу, по которым он и решает пойти. Куда способны привести столь крохотные отпечатки стоп? Дух точно не ребёнок, если во сне Юнги видел его силуэт, значит, просто очень миниатюрный баку, умеющий растворяться в сером тумане и прятаться в росе. Звуки содзу — мерные удары бамбука о камень — помогают очистить разум от беспокойных мыслей. Их не так и много внутри Юнги, но тревожный сон сказывается на ширине мышления. Всё, о чём он сейчас способен думать, — это баку. Попался ли дух в чью-то ловушку, или его поработили и использовали для создания благословения в онсене? Джин на такое не способен, но вот… вдруг кто-то из подчинённых увидел выгоду в создании столь положительной репутации? Юнги ускоряется, чтобы успеть пройти по дорожке из тлеющих отпечатков ног, и замирает напротив входа в один из горячих источников. Поколебавшись, он мягко отодвигает свисающую ткань и заходит внутрь узкого коридора. Следы есть и тут — белоснежные, похожие на изморозь, только вот откуда взяться инею в летнюю жару? Заинтригованный, он двигается по ним, за один свой шаг переступая три чужих, и довольно быстро выходит к купальням. Замирает. Выдыхает. Смотрит. — Хм. От воды вверх поднимается густой пар, но и при дыхании тоже появляется облачко пара, как если бы Юнги находился на холоде. Очевидно, это из-за присутствия ёкая, но катана молчит — лезвие не чует угрозы, пусть и прислушивается ко всему происходящему вокруг. Значит, всё же добрый дух. Потерявшийся? Запутавшийся? Возможно, сразу всё вместе. — Не хочешь показаться? — на пробу спрашивает Юнги, не ожидая, что среди пара мелькнёт смазанный знакомый силуэт из сна. Он понимает: — Не можешь показаться. Мало сил, кроха? Дух то блекнет, то проявляется, но в конечном итоге растворяется в паре. Видимо, его физическое тело находится в другом месте и тут появляется лишь отголосок из сна. Значит, всё, что Юнги необходимо, — это подремать в горячем источнике. Пора идти к Джину.

***

Пар висит над горячим источником плотной пеленой, словно духи гор сплели из тумана саван и забрали возможность рассмотреть очертания окружения. Юнги, погружённый по грудь в воду, лениво осматривается, а потом запрокидывает голову на мокрый камень, чувствуя, как жар плавно растекается под кожей. Вода не шумит, и звук мерно встречающегося с камнем бамбука до сюда не доносится. Он один — в тишине и покое, без гудящей катаны и возможных соседей. Он один — и это правильно, потому что иначе баку может не появиться. Спасибо Джину, который не задал ни одного лишнего вопроса и лично подготовил купальни, а потом ушёл, оставляя Юнги наедине со своими мыслями. На дне его глаз мелькнул проблеск интереса, но тут же спрятался за пониманием — некоторые ответы лучше не слышать. Веки Юнги тяжелеют — наливаются чужеродным ощущением сна и неумолимо стремятся закрыться, но сквозь дремоту получается уловить короткое движение. Пар колеблется, будто кто-то невидимый проводит по нему пальцами, перебирая невидимые струны. Силуэт возникает постепенно: юноша, сотканный из перламутрового тумана, будто луна, пробившаяся сквозь облака, плавно переходит от одного края горячего источника к другому, время от времени замирая. Его кожа отсвечивает жемчужной бледностью, а серебряные волосы, тяжёлые от влаги, струятся как шёлк, растворяясь в паре. Лицо скрывает дымка, но пухлые губы, окрашенные в цвет граната, приоткрываются в немом призыве. Глаза — узкие серпы, светящиеся лунным холодом — смотрят сквозь Юнги, пронизывая до самого сердца. Именно эти глаза Юнги видел во сне. — Помоги… — голос баку звучит как треск сухого бамбука, обрываясь на полуслове. Его рука нехотя поднимается, словно несёт в себе вес всего мира, и пальцы, тонкие и полупрозрачные, тянутся к Юнги. Стой баку ближе, наверняка смог бы коснуться плеча. Юнги не торопится двигаться, продолжая наблюдать сквозь веер ресниц. Он видит, как баку нерешительно то приближается, то отдаляется, словно не может решить, друг ему охотник на демонов или враг. Забавно смотреть на столь маленького, теряющего на глазах силы духа. Обычно Юнги сталкивается с другими ёкаями — сильными, расплёскивающими вокруг себя волны ненависти и раздражения. Чувствовать отчаянье непривычно. — Съе… сны… или… Баку тщетно пытается сказать ещё хоть что-то, но под конец всхлипывает — звук напоминает звон разбитого колокольчика — и рассыпается, оставляя в воздухе лишь запах горелых лепестков ликориса. Пряный, удушающий аромат практически откидывает Юнги обратно в тот неприятный сон с кровавым полем паучьих цветов, но он заставляет себя собраться. Сжимает кулаки, чувствуя, как под ногтями струится спасительная магия от татуировок-оберегов, рассекающих спину. Горячий источник, прежде пронизанный плотным паром, теперь просматривается со всех сторон. Видны каменные края купальни, а за ними густо рассаженные цветы и миниатюрные деревья для красоты. Забор, разделяющий этот источник с другим, просматривается до малейших трещин. Даже вода, ранее обжигающая, словно становится холоднее и больше не убаюкивает — она выгоняет из себя непрошеного гостя. Юнги резко поднимается, не обращая никакого внимания на наготу, и выходит на деревянный настил. Обматывает полотенце вокруг бёдер, встряхивает головой, чтобы смахнуть ставшие неприятными и липкими капли воды, а потом двигается на выход. По пути он прихватывает катану, всё это время послушно стоящую около дверного проёма, и неосознанно спрашивает: — Вот это у нас задачка, да? Катана в ответ гудит, как бы соглашаясь. Дело у них не самое привычное, не самое очевидное и совершенно точно не самое простое. Но именно всё это подталкивает Юнги найти ответ и баку. Он вытирается в небольшой комнатке рядом с горячим источником, накидывает на плечи кимоно и, крепко сжимая правой ладонью катану, идёт в сторону выделенного ему номера. В мыслях порядок, но разум суетливо пытается нащупать разгадку. Пока что выходит так, что баку в опасности, значит, кто-то удерживает несчастного духа? Юнги склонен согласиться с этой версией, но что-то не даёт ему покоя. Интуиция пронизывает тоненькими иголочками, словно предлагая присмотреться получше. Ещё до того, как открыть сёдзи к себе в комнату, Юнги понимает: у него гость. На бумажных створках переливаются игривые узоры бегущих лисиц, подсказывая, кто же притаился внутри. Дверь с шелестящим звуком открывается. Воздух в комнате пропитан сандалом и чем-то сладковато-горьким — как будто кто-то сжёг пучок осенних листьев. На циновке, прямо перед низким столом, сидит кицунэ. Девять хвостов извиваются за спиной, словно отдельные существа: какие-то лениво подметают пол, парочка, словно щупальца, тянутся к вазе с хурмой, третьи же играют с тенью от занавесок. Лицо кицунэ освещалось лишь наполовину, подчёркивая острые скулы и хищный изгиб губ. Вечность бы не видеть этого хитрого лисьего лица. — Хосок. — Как неприветливо, — Кицунэ игриво растягивает губы в улыбке-сердечке, показывая остренькие клыки. — Охотник возвращается мокрым, но не победившим, ха? — Отчего же? — Юнги коротко осматривается, подмечая, что в комнате всё на своих местах. Даже тот плесневелый угол, смущающий с момента обнаружения, никак не изменился. Обычно наглый кицунэ нет-нет да притащит что-то неуместное. — Я вытерся, а победа — лишь вопрос времени. Ты знаешь, что я не большой любитель торопиться. — И то верно, — Хосок проворно облизывается, а потом жестом приглашает Юнги сесть за низкий столик. Он проводит рукой ещё раз, и между ними появляется чайник с уже заваренным травяным чаем, пару чашечек и блюдце с печеньем. — И что ты увидел в полупрозрачных видениях пара? Обман разума или нечто стоящее? Юнги недовольно садится напротив, зная, что так просто наглого лиса не выгнать. Если Хосок пришёл, значит, он хочет помочь, просто… своеобразно. Они познакомились всего пару лет назад, но за это время кицунэ ни разу не помешал. Помогал, правда, тоже не слишком очевидно. Дурманил разум, рассказывал несущественные байки и исчезал так же таинственно, как и появлялся. Юнги показательно кладёт катану на колени, но лезвие не показывает. Хватит и того, что даже в ножнах верное оружие гудит, чувствуя присутствие ёкая. — Уверен, ты знаешь, — Юнги старается не кривиться, но нотки раздражения проскальзывают между скупых слов. — Иначе не сидел бы здесь, предлагая мне чаю. Хочешь что-то сказать? Говори. Пришёл попусту сотрясать воздух? Проваливай. Хосок ничуть не смущается, довольно прикрывая глаза. Он откровенно наслаждается ароматом чая, демонстративно медленно обхватывает печенье тонкими пальцами, а потом жуёт его, не позволяя упасть ни одной крошке. Юнги стоит запастись терпением. — Прямота — оружие тупое. Всегда думал, что ты предпочитаешь лезвие своей смертоносной катаны, — Катана, поняв, что речь идёт именно о ней, опасно нагревается, готовая в любой момент обрубить пару ненужных хвостов. Юнги успокаивающе проводит подушечками пальцев по ножнам, продолжая молчать. — Баку, они как отражение в воде — размытые, расходящиеся ровными кругами и неуловимые. Посмотришь с одной стороны — спаситель, с другой — пожиратель. А иногда… Хосок многозначительно смотрит, делая вид, что приходится замолчать только из-за невероятно вкусного печенья. Юнги тяжело вздыхает. Он никогда ничего не ест из предложенного кицунэ. Мало ли, что хитрый лис прячет в безобидном угощении. — Значит, двое. Один из них враг? — Враг? Друг? — Хосок усмехается, и его хвосты подозрительно замирают на короткое мгновение, практически сразу возобновляя движение. Не к добру. — Порой в зеркалах отражается не только человек, но и его тень. — Твои загадки… Юнги угрожающе рокочет, опуская на рукоятку катаны вторую ладонь и делая едва заметный жест, словно готов вытащить лезвие из ножен. Обычно Хосок не пугается, но в этот раз фальшиво охает, выпрямляя все хвосты от ложного испуга. — Ух, какой серьёзный! — тени, словно боятся вместе с кицунэ, трусливо растекаются по углам, делая комнату поразительно светлой. — Ладно, подскажу ещё немного, так и быть. Эта маленькая проблема мешает мне проводить время в приятной компании, поэтому не думай, что я помогаю от большой симпатии. Юнги закатывает глаза, прикидывая: надо ли предупредить Джина, что в его источниках завёлся наглый лис, который соблазняет постояльцев? — Баку слаб — но что его ослабило? Кошмары? Попытка их проглотить? Или несвойственная ёкаем благодетель? — Хосок пытается подсказывать, но пока что только сильнее путает Юнги. При чём тут благодетель? — Я посещаю этот онсен достаточно давно, чтобы знать: духу жилось здесь хорошо. Он не показывался, но бережно защищал сны каждого человека, решившего остаться на ночь. Этот баку не стал бы пакостить, и он достаточно сильный, чтобы справиться с кошмарами, а значит… Юнги задумчиво хмурится, вспоминая дрожащие пальцы маленького баку и рассыпающуюся форму, теряющуюся в пару. Дух не выглядел сильным, но кицунэ пытается убедить в обратном. Он смотрит в лукавые глаза Хосока, но не видит и тени лжи. Может ли быть так, что силы баку уходят на другое? Нечто не менее важное, чем защита снов постояльцев. — Они связаны, — выносит вердикт Юнги. — Один, возможно, заражён кошмарами, а второй пытается их изгнать. Хосок довольно сощуривается, но ничего не говорит в ответ: ни подтверждает догадку, ни опровергает. Его хвосты беспокойно мельтешат, а силуэты лисичек на стенах комнаты начинают резвиться, показывая крайнюю степень наслаждения кицунэ. Даже если Юнги и не попал в разгадку, то он крайне близок. Осталось лишь найти, где прячутся баку. — Что же, буду верить, что ты победишь и в этот раз, охотник, — Хосок вальяжным жестом уничтожает все следы своего присутствия, а потом пропадает и сам, растворяясь в едва уловимом дыму. На полу остаётся лишь несколько рыжих лисьих шерстинок, а в углу на низкой тумбочке… — Не мог уйти, не оставив подарка, да? В ответ раздаётся эхо лисьего хихиканья, пока Юнги смотрит на стоящие в чёрной вазе ликорисы. Тяжело вздохнув, он подходит к ним, подцепляет кончиками пальцев тонкие паучьи ниточки лепестков и совершенно не удивляется, когда те распадаются пеплом. Подарки кицунэ редко задерживаются в мире людей, особенно рядом с охотниками.