Эфемерные сны

— Да что ты! Да куда ты! Да Юнги! Остановись! Джин под конец взвизгивает, и только это вынуждает Юнги действительно остановиться, перевести дыхание, обернуться. После слов хитрого лиса он рванул сначала к Джину, но тот был занят, поэтому, решив не отвлекать достопочтенного владельца онсена, отправился на поиски чего-то, подходящего для убежища двух баку сам. Разрешение проникать в любой уголок этого места было дано, так что он ничего и не нарушает. — Куда ты так несёшься? — Джин подхватывает тонкими пальцами юкату с двух сторон бёдер и суетливо приближается. Переводит загнанное дыхание и красивым жестом достаёт утиву, принимаясь обмахиваться. — Я стою, значит, разгребаю документы, раз представилась такая возможность, слышу, как ты заглядываешь, а оглядываюсь — всё! Нет тебя! Что случилось? Разгадка нашлась? — Не совсем… Стоит ли рассказывать Джину про баку? Как другу, как заказчику, как волнующемуся о собственном детище человеку. С одной стороны, кажется, что да — надо предупредить, что проблема более глубокая и однозначного решения нет, но с другой… Стоит ли пугать человека, который не общается с миром духов? Джин впечатлительный, а ещё крайне быстро впадающий в панику, а подобное может помешать действовать хладнокровно. — Я крайне близок к тому, чтобы помочь тебе, Сокджин, — решается на полуправду Юнги, — и сейчас мне необходимо понять: есть у тебя в гостинице такое место, куда обычный посетитель, да и прислуга, так просто не зайдут? Возможно, и ты сам там бывал слишком уж давно. — Дай подумать, — Джин хмуро сводит тонкие брови, продолжая водить из стороны в сторону утиву — уже не обмахивается, а просто не в силах остановиться. Юнги не прочь поторопить, чувствуя, что времени у них не то чтобы много, но вместо неуместной потребности спешить делает глубокий вдох и выдох. До скрипа сжимает пальцами кожаную рукоятку катаны и переводит взгляд в сторону. Они стоят как раз на мостике, откуда открывается вид на ухоженный, пронизанный вечерним солнцем сад. Листва мягко шелестит из-за ветра, позволяя теряющим свою яркость лучикам подарить последнее прикосновение засыпающей земле. Юнги прикрывает глаза, впитывая умиротворяющую энергию и усмиряя бушующее в груди пламя нетерпения. — Есть одно место, — спустя довольно продолжительное время роняет Джин. — В подвалах, рядом с котельной, есть узкий проход. Он, значит, вечно сырой и часто обваливается. Где-то раз в полгода там прибираются… да, как раз полгода и прошло. Вот столько меня там не было. — Веди. — Сейчас? — Джин теряется. — Время же позднее, а ужин, значит, как? — Веди, Сокджин, — повторяет Юнги и, не желая этого на самом деле, использует не самый честный приём: — Ты же хочешь управиться за неделю, верно? — Ах, ну, я, да. Хочу! Но это же не в ущерб себе! — Джин упирает руки в бока, но под непоколебимым взглядом Юнги сдаётся. Расстроенно качает головой, словно уступает капризному ребёнку, а потом, гордо вздёрнув нос, разворачивается и двигается вперёд. Они идут вдоль веранды, пока не достигают небольшой сокрытой дверцы во внутренние помещения, куда доступ есть обычно у работников гостиницы. Не задерживаются — сворачивают дважды, прежде чем отворяется ещё одна потайная дверца. Она ведёт в подвалы. Юнги шумно втягивает воздух, улавливая знакомый приторно-сладковатый запах, и понимает — они на верном пути. Оставить бы Джина тут, но пусть он лучше покажет узкий проход, а потом вернётся наверх. Под открытым небом всяко безопасней. — Аккуратней, ступеньки тут могут быть скользкими, — Джин прячет утиву за поясом и тянется к масляному фонарю. Ловким движением пальцев поджигает, и вот — они могут видеть перед собой вереницу ступеней, тянущихся вниз, в непроглядную тьму. — Ах эта влажность… на стенах мокрицы, Юнги, так что не опирайся, если не хочешь забрать парочку с собой в номер. — Что мне эти мокрицы? Джин коротко оглядывается, недовольно поджимая губы, но ничего не говорит. Только тогда до Юнги доходит: дело вообще не в нём, а в номере. Не слишком хорошо для репутации онсена, если какой-то постоялец обнаружит у себя на постели мокрицу. Сделав короткий шаг в сторону, он старается не касаться стен. Идёт ровно за Джином, сосредотачиваясь на ощущениях. От фонаря по стенам расходятся неровные блики, давая рассмотреть пробивающийся сквозь щели, скользкий мох. Влажный воздух забивается в лёгкие, но Юнги упрямо чувствует аромат непахнущих ликорисов. Близко. Они всё ближе. Ступени заканчиваются, и котельная встречает их непривычным ощущением тепла и звуком гула. Джин суетливо шагает сначала влево, но, пробормотав «нет, не там», поворачивает направо. Сощурившись, подсвечивает особенно тёмные закоулки и среди всех находит тот единственный. Юнги нашёл его за несколько мгновений до. — Вот, — Джин указывает фонарём на узкую щель между ржавыми трубами котельной. — Тот самый проход. Видишь? Юнги подходит ближе: лаз не слишком широкий, но пройти можно, пусть тот частично и завален обломками мягкими, рассыпавшимися от влаги, кирпичами. Стены обычные, но Юнги мерещатся алые паучьи лепестки, пытающиеся протиснуться в щели и выбраться наружу. Сладковатый запах здесь гуще, насыщенней, тяжелее — смешивается с вонью гниющих водорослей и оставляет неприятное послевкусие на кончике языка. — Да, это здесь, — Юнги проводит пальцами по холодной кладке, чувствуя, как катана моментально отзывается предостережением. — Возвращайся наверх. — Что?! — Джин вздрагивает, и фонарь раскачивается, смывая желтоватым светом густой мрак котельной. — Ты с ума сошёл! Я буду ждать здесь. Кто-то же должен потом вывести тебя обратно! Без фонаря я, значит, сам не поднимусь, а ты после тем более. — В этом нет нужды, Сокджин. Я прекрасно вижу в темноте. Джин вздрагивает ещё раз, но сейчас — от возмущения. Он притаптывает ногой, недовольно пыхтит, и раскачивающийся фонарь теперь кажется более зловещим, чем темнота — свет словно способен убить каждую неугодную тень. — Ты думаешь, я бесполезен, — недовольно цокает Джин, — ну может и так, но, знаешь ли, ты просто не видел меня с метлой. Ни один дух не способен выдержать моего меткого удара по макушке. — Я нанесу на древко твоей метлы особенные защитные символы, и вот тогда угроза станет реальной, — со смешком отвечает Юнги и нехотя поворачивается к Джину. Рассматривает воинственно настроенного друга, оценивает серьёзность сведённых бровей и костяшки побелевших пальцев. Ким Сокджин, может, и боится, но он умеет выглядеть самым бесстрашным человеком во всём целом мире. — Ты пригласил меня помочь, Сокджин, так что теперь не мешай. — Я просто буду ждать. — Ты не сможешь, — Юнги качает головой, — ты услышишь мой крик и рванёшь вперёд, считая, что меня надо спасать, но знаешь что? — Что? — Если ты услышишь мой крик, то заходить внутрь тебе совершенно точно нельзя, — тоном, не терпящим пререканий, говорит Юнги. Он знает, что баку вполне способны создать иллюзию не только визуальную, но и звуковую, и наивный Джин попадётся в ловушку, а спасать ещё и его... — Я не вправе заставить тебя уйти, Сокджин, но я вправе запретить тебе вмешиваться, потому что ты обычный человек, а я — нет. Джин выдыхает всем телом, обмякая даже кончиками волос. Он оглядывается на выход из котельной и даже делает шаг к ней, но прежде чем уйти, роняет: — Так и быть, тут я не останусь, но я буду ждать у выхода из подвала, Юнги. Будь добр, не заставляй меня, значит, ждать понапрасну. Юнги покладисто кивает, признавая за Джином это право. Он ждёт до тех пор, пока шаги не стихают и он не убеждается, что остался в котельной один. Впрочем, он никогда не бывает один: катана в руке звенит от напряжения, предвкушая бой. Сложно представить, что сражаться придётся с баку — это одни из самых мирных ёкаев, но кто знает, чем они становятся, когда кошмары поглощают добрую половину сущности. Развернувшись на пятках, Юнги смотрит на рябящую, скрывающуюся в густой тьме дверь. Воздух в проходе становится плотнее, и прорываться вперёд получается с огромным трудом. Словно кто-то не хочет, чтобы он вошёл в маленькую дверь. Словно кто-то не может пропустить его внутрь. Алые ликорисы пробиваются сквозь каменную кладку — их лепестки распускаются с тихим хрустом, а потом опадают тлеющим пеплом на пол, создавая новые соцветия. Вскоре весь коридор превращается в кровавый кокон — цветы свисают с потолка, обвивают трубы, а пыльца оседает на губах, сладкая и ядовитая. Юнги хищно облизывается, осознавая, что это не реальность. Он толкает дверь. Комната маленькая. Давящая. Кровавое полотно из цветов смерти смыкается за спиной, перекрывая путь к отступлению. В центре, в паутине из лиан, висит тот самый баку — серебряные волосы, полные губы, но глаза тревожно сомкнуты. Ресницы трепещут, а морщинка меж бровей подсказывает, что сон, в котором находится баку, совсем не счастливый. Ликорисы на стеблях лиан распускаются и тут же увядают — лепестки опадают на пол, превращаясь в пепел. Знакомая картина. — Связан кошмарами… — неосознанно шепчет Юнги, ощущая, как катана в руке вибрирует, предупреждая. Они тут не одни. Второй баку прячется меж теней, меж паучьих лепестков ликориса. Рыщет между снами своего заложника в отчаянной попытке найти спасение. Догадка осеняет Юнги как никогда ясно. Он поднимает клинок, без сомнений вытаскивая блеснувшее алым лезвие из ножен, чтобы рассечь первую лиану, и в тот же миг одна из теней отделяется от стены. Спина напрягается в ожидании нападения, но почему-то… второй баку медлит? Боится? Он может напасть, потому что татуировки на спине Юнги защищают от зла, а даже поглощённый кошмарами по самую макушку баку — это не зло. Так почему же острые когти, пропитанные тревожными грёзами, не пытаются рассечь спину до первой крови? Юнги сощуривается и в два резких движения рубит основные стебли лиан, которые удерживают ёкая с серебряными волосами. Он мог бы подхватить по-юношески молодого баку, но не успевает. Потому что именно сейчас второй — осквернённый — нападает. — Нет! — его голос звучит как рёв раненого зверя, когда хрупкое тело с глухим стуком опускается на чёрно-красный пол. — Чимин! Чимин? Юнги успевает отпрыгнуть, избегая удара. Коготь рассекает воздух в сантиметре от ранимо открытого горла, оставляя после себя шлейф чёрного дыма. — Это его имя? Чимин? — напряжённо спрашивает Юнги, переводя клинок в боевую стойку и готовясь к удару. — Как зовут тебя? Поглощённый кошмарами дух молчит, не позволяя теням стечь и показать, что же скрывается за ними. Выглядит ли он ещё как человек, или там не осталось ничего кроме ненависти? Юнги не хотелось бы убивать баку, но если тот продолжит нападать, то иного варианта не останется. Он пытается тянуть время. Приказывает: — Покажись. Но баку бросается в атаку: движения хаотичные, словно им управляет ярость кошмаров, а не трезвый разум ёкая. Катана звенит, отражая удар за ударом, но с каждым блоком всё сложнее сдерживать острое лезвие. Рано или поздно оно рассечёт плоть, а потом разрежет её пополам. Так что Юнги говорит: — Я пришёл не убивать. Посмотри на Чимина — он жив. Юнги отступает к стене, не сводя внимательного взгляда с запнувшегося о слова ёкая. Кажется, проблеск сознания мелькает в глазах, показавшихся на мгновение. Он успевает увидеть разрез — драконий, острый и опасный. Неудивительно, что баку пал жертвой кошмара. Юнги предлагает: — Я смогу помочь, если ты докажешь, что ещё есть кому помогать. Ликорисы цепляются за руки, ноги, пытаясь обвить всего Юнги и сковать движения, но каждая попытка обращается в прах, стоит защитной магии волнами разойтись от татуировок на спине. Боковым зрением он улавливает смазанное движение: освобождённый от пут лиан баку с серебряными волосами — Чимин — слабо перекатывается на бок, тщетно пытаясь подняться. — Не… не убивай… не убивай его… — кроха слаб, поэтому голос напоминает шелест ветра, который тонет в шуме двигающихся ликорисов. — Он… его можно… можно… Заражённый кошмарами баку с рыком бросается на Юнги. В последний момент получается увернуться и подставить несчастного ёкая — тот всем телом падает в копошащиеся лианы, смешанные с ликорисами. Они моментально обвивают и пытаются поглотить довольно крепкое тело. Юнги видит, как Чимин с расширившимися от ужаса зрачками открывает рот. Слышит всхлип и разбитое: — Нет… А потом, скрипнув зубами, решительно рубит клубящуюся тьму, не уничтожая её, а отрезая и вынуждая материализоваться в реальности. Заражённый кошмарами ёкай падает на пол — затвердевшие деревянные лианы пеленают его как младенца. Развеять оставшуюся иллюзию не сложно: три простых знака, одно заговорённое слово, и ранее поглощённая ликорисами комнатушка становится до примитивного скучной. Холодные, покрытые мхом и мокрицами стены, тусклый свет, пробивающийся из какой-то щели в потолке, и испещрённый трещинами пол. — Ты как? — Юнги обращается к… Чимину? Он всё ещё не уверен, что это его имя. — Встать сможешь? Баку с серебряными волосами медленно пытается подняться, но получается, только когда Юнги протягивает руку, на которую можно опереться. В реальности ёкай оказывается не таким и крошечным. Да — тонкий, невысокий, изящный, но не ребёнок или подросток. Хорошо слаженный юноша, и по меркам людей ему дали бы от восемнадцати до двадцати пяти лет. По меркам ёкая… лису больше тысячи лет, но выглядит на двадцать, а ведёт себя на пять. Тут не угадать. — Он жив? — Да, — Юнги переводит взгляд на второго баку. Вот уж кого назвали бы зрелым мужчиной: мускулистый торс, широкие плечи, мощные бёдра. Да и ростом он вполне может быть повыше их с Чимином. — Сначала выберемся отсюда, а потом ты мне всё расскажешь. Ясно? Чимин часто кивает, невольно выпрямляясь. Ничего не говорит, когда Юнги подхватывает скованного баку за одну из лиан и банально тащит по полу за собой. Молча открывает все двери и даже создаёт маленький огонёчек, который освещает путь до ступенек. Только прям перед выходом запинается, но решительно делает последний шаг, тут же жмурясь не то от страха, не то от яркого света фонаря в руке Сокджина.

***

Комната, куда они принесли Намджуна, в ночное время суток наполняется густым ощущением напряжения. Бумажные фонарики с нарисованным на них бамбуком покрывают стены тревожными расплывчатыми очертаниями, больше напоминающими трещины. Воздух пропитан смесью ладана и жасмина — всё, лишь бы вытравить пряный, подгнивающий аромат ликорисов. В углу же, на потемневшем свитке в токонома, изображавшем горный водопад, сгущаются тени. Юнги стоит у выхода, скрестив руки. Его пропитавшиеся влагой волосы спадают на плечи, оставляя тёмные пятна на ткани. Взгляд скользит между двумя ёкаями — связанным и свободным, выискивая ложь в словах или жестах. Чимин сидит на циновке, идеально соблюдая сэйдза, будто пытается компенсировать дрожь в пальцах строгостью позы. Его серебряные волосы, такие же влажные от подземной сырости, как и у Юнги, свисают как шёлковая завеса, обрамляя идеальное лицо. Он невольно задерживается на полных губах, которые приоткрываются, чтобы рассказать всю историю без прикрас. — Меня зовут Чимин, а это мой старший брат Намджун, — Чимин скашивает взгляд на хмурящегося во сне ёкая. Теперь они знают имя. — Мы… точнее я несколько лет назад увидел этот онсен и влюбился. Сначала остался на одну ночь, просто чтобы перекусить кошмаром, потом на вторую, третью… Юнги слушает, как Чимин с теплотой делится воспоминаниями о прожитых годах бок о бок с Сокджином. Он скрывался, предпочитая быть невидимым и помогать постояльцам в меру своих сил. Кошмары стали его пропитанием, а искренняя тёплая обстановка не давала сойти с ума. — Я охранял сны и только. Мне не надо большего, — большие глаза Чимина поднимаются на Юнги, и в них плещется только правда. Как можно не поверить такому невинному духу? — Мой брат, Намджун, предпочитал скитаться по миру, но несколько месяцев назад он пришёл ко мне, чтобы… повидаться. «Лукавит», — думает Юнги, но не перебивает. — И сначала всё было хорошо, но потом, в том месте рядом с котельной, проросли цветы — осквернённые кошмарами ликорисы. Сокджин, сидевший у низкого стола, шумно выдыхает и начинает обмахиваться утива — так яростно, что бумажные стены испуганно вздрагивают. — Ликорисы? В моём онсене?! — он тычет веером в сторону Намджуна, чьё тело, обвитое чёрными лианами, судорожно дёргается на полу. — Это что, он, значит, притащил с собой эти сорняки?! Намджун болезненно стонет. Его мускулистая шея напрягается, обнажая вены, больше напоминающие сейчас алые прожилки — словно корни ликориса проросли под кожей. — Они не сорняки, — опустив взгляд в пол, шепчет Чимин. — Они… живые. Питаются страхом, но… но если мы можем переварить кошмары, разделяя эмоции, то вот цветы… Юнги тяжело вздыхает. Цветы, подобные этим ликорисам, только размножаются, преследуя одну цель — заполнить собой всё вокруг. Так-то они лишь сопровождают души на тот свет, выстилая алую дорогу умершим, но порой случается и такое, что несколько осквернённых семян прорываются в реальность. Видимо, так случилось и в этот раз. — Намджун принёс семена? — Я не знаю, — Чимин уводит взгляд в сторону. — Возможно, случайно? — Ясно, — Юнги понимает, что более полного ответа он не получит. — Почему не обратились за помощью? Как минимум тут любит отдыхать один скучающий кицунэ. — Ну, он… — щёки Чимина вспыхивают от смущения, заливая румянцем не только лицо, но и шею. Наверняка и грудь тоже розовеет. — Он… он пытался подсказать, что делать, но его слова звучали как нелепая шутка. И мы не послушались, а потом стало хуже. — Намджун стал видеть кошмары наяву, да? — понимает Юнги. Что же, с таким он сталкивался, пусть и не с баку. — Есть же отвары, которые очищают от скверны. У Сокджина прекрасный лечебный сад, думаю, он не обеднел бы, сорви ты несколько травинок. Чимин поджимает губы, выглядя при этом настолько пристыженным, что Юнги пронизывает вина. Он не планировал отчитывать крошку-баку, но вышло как-то совсем наоборот. — Я хотел найти травы для очищения… но когда спустился, чтобы проверить брата, то цветы схватили меня. Потом… пришли вы, и всё, что мне оставалось — это насылать сны. Сокджин возмущённо фыркает, поднимаясь: — Так, значит, у меня в подвалах цветёт адский сад?! И что теперь? Выкорчёвывать? Залить огнём? Тогда весь онсен взлетит на воздух! Юнги не обращает внимания на панику Джина. Подходит к Намджуну. Приседает рядом. Проводит рукой над лианами — магия-оберег на спине отвечает жаром, заставляя растение съёжиться. Уничтожить оставшиеся ликорисы не проблема, но это не поможет заражённому скверной баку. — Они проросли в нём, — приходит к выводу Юнги. — Я могу уничтожить семена, но это не имеет смысла, если в Намджуне осталась хоть капелька кошмара. И нет никакой гарантии, что они не прорастут вновь. — Но ведь… Должен же быть способ? — Чимин наклоняется вперёд, и в его глазах мелькает хрупкая надежда и вера во всемогущество охотника на демонов. Юнги знает, что можно войти в сон Намджуна и с помощью Чимина искоренить все побеги ликорисов. Уничтожить зло изнутри — это совсем не сложно, просто выматывающе. Но поможет ли? Не станется ли так, что они по незнанию упустят незаметный, притаившийся в тени кусочек скверны? — Я должен подумать, — в итоге говорит Юнги. — Сейчас не лучшее время, чтобы принимать решение. Оставим его в этой комнате, я нанесу защитные знаки, чтобы Намджун не мог выйти и к нему никто не мог зайти, кроме нас троих. Скорее всего, он очнётся, Сокджин, и будет неплохо его накормить. — А чем питаются ёкаи? — Джин замирает, от удивления переставая взмахивать утива. — Обычной едой? — Мы можем есть обычную еду, — кивает Чимин, скромно разглаживая складочки на ткани. — Лучше всего что-то сладкое и много воды, господин Ким. Губы Джина складываются в маленькую «о». Юнги на это устало улыбается, принимаясь за работу. День был выматывающим. Лишь бы ночь не продолжила в том же духе. Он скашивает взгляд на притихшего Чимина и подспудно понимает, что в этот раз может присниться что-то хорошее. В благодарность.

***

Сон и правда хороший. Юнги просыпается с ощущением тепла во всём теле, и даже катана не гудит в напряжении, хотя должна бы — ситуация, в которой они оказались, не самая спокойная. Тревожное чувство на секунду взбалтывает сонное сознание, моментально угасая. Кажется, что чья-то тёплая ладошка накрывает тёмный огонёк воспоминания и одними губами шепчет: «не сейчас». Открывать глаза не хочется, потому что это означает покинуть поле прекрасных, дурманящее вкусно пахнущих, цветов — не ликорисов — и столкнуться с реальностью. Именно эта мысль — словно Юнги хочет избежать возвращения в мир — пробуждает окончательно. Желание не свойственное. Чужеродное. Навязанное. Он шумно выдыхает и хрипло говорит: — Нет нужды оставаться невидимым, Чимин, — Юнги не надо видеть, чтобы знать: маленький баку притаился в одном из углов и старается не дышать, чтобы не выдать своего присутствия. Вот только чутьё охотника на демонов не обмануть. — Я тебя чувствую. — Простите. — За что? — Юнги приподнимается на одном локте, поворачиваясь в сторону, откуда звучит мелодичный голос. Он растирает пальцами слипшиеся после сна глаза, чтобы вместо расплывающегося силуэта видеть чёткий образ Чимина. Белоснежное кимоно с голубыми узорами практически распахнуто на груди и оголяет смуглую кожу. Шею украшают синие, переливающиеся как небо бусы, игриво спускаясь за ворот одежды. Вчера рассматривать и запоминать детали внешности Чимина у Юнги не было сил, поэтому он скользит заинтересованным взглядом сегодня. Задерживается на дрогнувших длинных чёрных ресницах, на графитных бровях, так сильно отличающихся по цвету от серебряных волос. На губах, которые нерешительно распахиваются в одном-единственном слоге: — Я… Чимин замолкает, растерянно закрывая рот и тут же нервно проскальзывая от уголка к уголку проворным кончиком розового языка. Юнги беззвучно хмыкает. Такой потерянный. — Мне снился прекрасный сон, — он говорит, одновременно с этим поднимаясь с футона. — После вчерашнего… такой отдых вернул мне практически все потраченные ранее силы. За что я благодарен, Чимин. Не стоит извиняться без нужды. — Хорошо, господин, — Чимин низко кланяется, едва не касаясь макушкой пола. Такой воспитанный. — Я могу приносить вам хорошие сны хоть каждую ночь. Каждую? Юнги на мгновение замирает, задумываясь. Чтобы видеть хорошие сны каждую ночь, ему следует остаться в онсене Джина, а это не совсем та жизнь, которая подходит странствующему охотнику на демонов. Может, однажды… — Мне вот что любопытно, — Юнги ничего не говорит в ответ на слова Чимина, переводя тему на более интересную. — Кошмары ты насылал, будучи со мной в разных частях гостиницы. Отчего же эту ночь решил провести в моей комнате? Сокджин должен был выделить тебе личный номер. Чимин краснеет, вспыхивая по самую макушку и стыдливо опуская взгляд на колени. Он всё ещё сидит в позе сэйдза, выражая крайнюю степень почтения. Юнги это забавляет. Такой покорный. Юнги убирает футон в шкаф. Замирает. Медлит, прокатывает на языке это размеренное утро, решая, как бы поступить дальше. Катана, чувствующая колебание каждой эмоции, ехидно скалится, но ничего не говорит. Не поёт о зарождающемся желании, не подталкивает сблизиться с ёкаем. Катана следит за Юнги с той же внимательностью, с которой он смотрит на Чимина. Ему доводилось встречать много разных духов. Одни были прекрасны, другие — уродливы, а третьи ничем не отличались от людей. Чимин и красивый, и человечный. Он приковывает к себе взгляд, как будто привораживая, но Юнги не чувствует и капли магии свойственной соблазняющим ёкаям. У баку магия иная. Плотная, выстроенная на иллюзиях, зиждущаяся на эфемерных снах. Такая магия не способна околдовывать разум. И тем интереснее понять, почему из всех мест в комнате Юнги находит взглядом именно то, где сидит Чимин. — Не хочешь говорить? — Те сны я посылал из последних сил, господин, — робко поднимая глаза, отвечает Чимин. — Мною двигала отчаянная надежда на спасение, и именно она напитывала моё тело энергией. Я устал не меньше, чем вы, но хотел помочь, поэтому осмелился проникнуть к вам в комнату. Когда человек рядом, это… легче. Юнги медленно кивает, принимая такое объяснение. О чём-то таком он и думал, но услышать подтверждение всегда приятно. Особенно от очаровательно краснеющего Чимина. — Если я перешёл границы… — Нет, — перебивает Юнги, — мне правда было лишь интересно. Пока я тут, то совершенно не прочь твоей компании что днём, что ночью, Чимин. Фраза звучит двусмысленно, и судя по тому, как горят кончики заострённых ушек Чимина, ёкай достаточно вольнодумен, чтобы понять каждый вложенный смысл. Юнги это забавляет. Он решает, что хочет разгадать ту загадку, которую создал разум — почему не получается отвести взгляда от скромно сидящего Чимина. Идей, как помочь Намджуну, хватает, но ведь никто не просит озвучить решение сейчас. Юнги вполне способен провести весь день с Чимином, понять себя и только потом сказать, как они будут спасать осквернённого баку. Так что он приглашает: — И начать мы можем с завтрака, что скажешь? — Совместного? — Чимин взволнованно ёрзает на циновке, поднимая полные надежды глаза. В них плещется желание быть как можно ближе к Юнги. Из-за потребности чувствовать себя под защитой? Или нечто иное? — Да, — Юнги кивает, прихватывая хихикающую катану и убирая ту за пояс. — И прошу, обращайся ко мне менее формально, Чимин. Нет нужды в этикете после совместно проведённой ночи. К тому же не одной. Краснеть, кажется, больше некуда, но Чимин умудряется. Румянец перетекает на грудь, превращаясь в звёздную россыпь смущения на коже. Из-за природной магии это действительно похоже на блестящие искорки, которые переполняют несчастное тело Чимина и рвутся наружу. Сжалившись, Юнги подходит ближе и протягивает руку со словами: — Идём, озадачим Сокджина завтраком. С лёгкой запинкой Чимин обхватывает ладонь своей, маленькой и аккуратной, уверенно поднимаясь с колен. Они замирают друг напротив друга — слишком близко, слишком интимно, — но не торопятся отстраняться. Юнги прикрывает глаза, вдыхая свежий аромат и наслаждаясь окружающим их ощущением покоя. Вечного лета. Вечного счастья. Неудивительно, что ликорисы не смогли осквернить настолько чистое создание. Им просто не за что цеплять свои прогнившие корни.

***

Сад онсена, обласканный солнцем, кажется особенно уютным, когда в нём находится всего два человека. Юнги уверен, что в другое время, когда гостиница наполнена постояльцами, тут гуляет немалое количество людей. И тем сильнее хочется насладиться уединением. Они с Чимином занимают место в беседке, окружённой алыми клёнами. Опускаются на низкие скамеечки — напротив друг друга — и обмениваются улыбками, обсуждая всё на свете. Между ними стоит лакированный поднос с чашками мисо-супа, пар от которых тает в воздухе, спотыкаясь о слова. — …а потом Намджун случайно столкнул горшок с цветком в источник! — рассказывает Чимин, прикрывая рот рукавом кимоно. В его глазах мелькают откровенные смешинки, и они не пропадают даже от осознания, что брат лежит, скованный лианами, в ожидании спасения. — Господин Ким кричал так, будто это священная вода, а не обычная… — Забавно пакостить, будучи невидимыми? — Мы не пакостили! — не соглашается Чимин, смешно дуя губы. Еда, обстановка и, вероятно, приятная компания Юнги делают его открытым и смелым. Уже не таким зажатым и подбирающим слова, как было всего несколько часов назад. Сколько они болтают? Вечность? — Как же тогда назвать то, что вы испортили горячий источник? — Случайность? — Чимин лукаво улыбается, наклоняя голову набок и бросая на Юнги крайне игривый взгляд. — Намджун… довольно неуклюж и вечно попадает в такие истории. Вот теперь уголки губ ожидаемо опускаются вниз, выдавая вспыхнувшую грусть. Юнги откидывается спиной на резную спинку беседки, наблюдая, как солнечные зайчики играют в серебряных прядях Чимина. Он ждёт вопроса. Того, что висит между ними ещё с ночи, но никак не озвучивается вновь. — Неужто вы… ты никогда не попадал в нелепые ситуации? — Чимин торопливо облизывается, ускользая от прямого взгляда Юнги, и обхватывает ладошками остывающую чашу. — Ни за что не поверю, что великий охотник на демонов безгрешен. — Однажды я выскочил полностью обнажённый на заснеженный двор, чтобы уничтожить помешавшего мне о́ни, — Юнги говорит первое пришедшее на ум, и он не виноват, что это не слишком приличное воспоминание. — Он разрушал сарай, пока я… был занят, в общем. Крики людей только сильнее раздразнивали о́ни, поэтому я прервался, чтобы разорвать дух в клочья. — А потом вернулись к прерванному… занятию? Юнги ухмыляется. — Настроение уже испортили, так что нет. Чимин выдаёт задушенное «мнх» и залпом допивает мисо-суп. Юнги неторопливо повторяет за ним. Поддразнивать и вынуждать краснеть Чимина довольно забавно. Ему определённо нравится смотреть, как острые кончики ушей дёргаются вверх-вниз, блестя алым смущением. Стоит им вернуться к естественному цвету кожи, как на языке зарождается очередное хитрое выражение, способное сбить Чимина с ровного дыхания. Приходится обуздать порыв — не стоит нападать на несчастного, не до конца пришедшего в себя ёкая. Юнги шумно выдыхает, переводя взгляд в сторону. Смотрит на покачивающиеся на ветру кроны, думает о способах помочь Намджуну. Он бы с радостью остался в этом миге как можно дольше: подобный покой — редкодоступное чувство для охотника. Но, чтобы действительно насладиться компанией Чимина в полной мере, сначала следует спасти его брата. А сам он, увы, с этим не справится. — Пройдёмся? — Юнги кивает в сторону мостика, который выведет их из укромной беседки к широкому саду камней. — Не помешает размять ноги. — Конечно. Они поднимаются почти синхронно, вместе выходят из беседки, словно случайно касаясь друг друга тыльными сторонами ладоней. Чимин невольно улыбается, пока Юнги придаётся праздным мыслям о невинности. Это определённо новое чувство, которое ранее ему испытывать не доводилось. Юнги пропускает Чимина чуть вперёд, наблюдая, как босые ступни делают пару шагов по мягкому ковру мха, а потом оказываются прижатыми к заднице. Ёкай усаживается всё в ту же традиционную позу сэйдза, мостясь на воздушном облачке. Сцена, больше подошедшая эфемерному сну, чем реальности, но, кажется, Чимин привык перемещаться именно так. — Единственный способ спасти твоего брата — это нарисовать на его душе защитные символы. — Душе? — Чимин взволнованно оборачивается, пока они проходят по мостику. В пруду под ними карпы-кои мечутся так, словно чувствуют волнение ёкая. — Это как? Он же сам по себе дух, просто подражающий телам людей. Значит, нарисовать на коже? — Это тоже можно, — кивает Юнги. Они оба замирают, не готовые двигаться дальше в сад. — Но я о другом. Если попасть в сознание Намджуна через сон, то можно добраться до сердцевины души. И именно там я смогу нарисовать защитные знаки, чтобы скверна больше не могла поглотить его сущность. — В чём же подвох? — Подвоха нет, — Чимин выдыхает на ответ Юнги и напрягается, когда следом звучит: — Есть проблема. Твой брат… слишком долго носил в себе семена скверны, и когда знаки будут нарисованы, то, вероятно, на довольно долгий период он не сможет использовать силы баку. Он вынужденно станет… человеком. Чимин каменеет. Не только телом, даже облачко под ним, ранее создававшее иллюзию парения, застывает подобно нарисованной картинке. Когда ты всю свою жизнь ёкай, стать человеком даже на несколько лет страшно. Каждую клеточку будет переполнять беспомощность. То, что раньше казалось лёгким как пёрышко, начнёт иметь вес. Привычный мир, привычная жизнь рухнет, и к ней надо будет адаптироваться, а это не тот путь, на который согласишься с непринуждённой беззаботностью. Юнги готов к чёткому «нет», поэтому, когда Чимин обхватывает одну его ладонь двумя своими, переплетает их пальцы и робко спрашивает: — Это спасёт Намджуна? Он удивлён. Действительно удивлён. — Да. Чимин беспокойно ёрзает на вновь зажившем своей жизнью облачке, а потом порывисто прижимается невинным поцелуем к костяшкам Юнги. Тёплые губы оставляют несмываемый след на коже, обжигают, прожигают насквозь и помогают осознать простую истину. Ему нравится Чимин. Нравится бесхитростный ёкай, готовый пойти на всё, чтобы спасти родного брата. Просто так нравится, без завуалированных причин и сложных объяснений. Это немного сбивает Юнги. — Тогда спаси его, — Чимин не торопится расплетать их руки. — Намджун сильный, он справится с жизнью человека. Тем более это же не навсегда? — Не навсегда, — соглашается Юнги. Игнорируя ехидное гудение катаны, он поднимает вторую руку, накрывая пальчики Чимина. — И кто сказал, что спасать я буду один? Без тебя в его сон не попасть. Чимин мягко улыбается, окончательно смахивая с себя тень печали. Юнги смотрит как он неловко прикусывает нижнюю губу, как бросает нечитаемый взгляд, а потом чувствует невесомый поцелуй в уголок губ. Такой невинный.