Эфемерные сны

На третий день после спасения Намджуна ёкай впервые переворачивается на бок, всхрапывает и засыпает уже более здоровым, близким к человеческому, сном. Юнги проверяет его, убеждаясь, что причин для беспокойства нет, а потом уходит к заранее подготовленному горячему источнику. Не тому, где они с Чимином встретились впервые, а другому — более уединённому. Он сворачивает с веранды на извивающуюся, сокрытую среди бамбука тропинку, насвистывая старую мелодию — ту, что услышал когда-то от странствующего монаха. Звук смешивается с шелестом листвы, а где-то в кустах откликается маленькая птичка, будто пытаясь повторить мотив. Настроение настолько хорошее, что можно было бы даже смело сказать — романтичное. Источник прячется за каменной грядой, обвитой глициниями. Их фиолетовые гроздья качаются над водой, роняя лепестки в пар. Юнги замирает перед входом, осматривая манящее пространство, а потом послушно идёт раздеваться в специальную комнатку. Не утруждает себя необходимостью обвивать бёдра полотенцем. Зачем? Единственный, кто может составить ему компанию, — Чимин, но баку с самого утра сорвался куда-то, взволнованно щебеча. Ночь они с Чимином всё же провели порознь. Пусть и не хотелось отпускать от себя разнеженного, зацелованного и совершенно растёкшегося ленивой лужей ёкая, но соблюсти иллюзию приличия стоило. Именно ради того, чтобы сегодня сорваться. В душе Юнги теплится надежда, что вернувшийся со своего невероятно важного дела баку обязательно составит компанию в источнике. Юнги возвращается ко входу и плавно опускается в воду, ощущая, как жар растворяет последние крохи напряжения. — Хорошо… — неосознанно тянет он, устраиваясь в одном из углов и запрокидывая голову назад. Чувство дежавю накрывает с новой силой, но, зная, что теперь никакой угрозы не висит ни над онсеном, ни над ним лично, тело послушно расслабляется. Где-то вдали, за бамбуковой изгородью, ритмично стучит содзу, а в пруду рядом наверняка плещутся карпы — в это время Джин кидает им корм, проходя мимо в сторону кабинета. Юнги лениво усмехается: хозяин онсена, как ребёнок, вечно беспокоится о мелочах, но за порядком следит с безупречностью, свойственной воинам. Он закрывает глаза, вспоминая, как Чимин вчера сладко стонал, извиваясь в крепкой хватке рук. Ощущение бархатистой кожи до сих пор теплится на ладонях, согревая не хуже обжигающей воды в источнике. Возбуждение ожидаемой волной пронизывает тело, вынуждая напрячь ноги. На них очень хорошо поместился бы Чимин: прижался к голой груди, скользнул ладонями по шее и наклонился, чтобы они могли слиться в поцелуе. Юнги предвкушающе облизывается, продолжая мечтать, пока инстинкты охотника не предупреждают: он тут не один. В воду с тихим всплеском падает лепесток глицинии. Юнги открывает глаза и видит, как на камнях у края источника, прямо рядом со входом стоит скромно скрытый густым паром Чимин. Стоило только подумать… — Присоединяйся, если не боишься, кроха, — лукаво склоняя голову набок, приглашает Юнги. Не моргая он следит за тем, как Чимин неловко вздрагивает, спускаясь в воду. От него в разные стороны расходятся круги, а ветер срывает ещё несколько лепестков, роняя их рядом с баку. Такой изящный, тонкий, с блестящей, словно звёзды, бронзовой кожей. Чимин подходит, не проронив ни звука, а потом точь-в-точь повторяет недавнюю фантазию Юнги. Седлает бёдра, обнимает за шею и целует. Невыносимо сладко, подрагивая от интимности, близости и роняя слабый стон, когда сильные ладони уверенно оглаживают бока, стекая на спину. — Закончил свои дела? — с одной стороны, хочется узнать, куда же так проворно сбежал баку, но с другой… у любого могут быть секреты, да? — В основном, — Чимин мило рдеет, сначала опуская взгляд, но, натыкаясь на стык их тел, тут же смотрит в сторону. Казалось бы, после вчерашнего ему нечего стесняться, а всё же очаровательный алый цвет растекается по покатым плечам, подсвечивая несошедшие метки. — Осталось лишь одно, касающееся тебя. — Вот как? — Юнги, почувствовав в этом ответе разрешение, соскальзывает ладонью вдоль позвоночника к оголённым ягодицам. Пальцы попадают в тоненькую ложбинку, уверенно спускаясь всё ниже и ниже, пока не достигают подготовленного местечка. — Ты за этим ходил? — За маслом, — Чимин неосознанно приподнимается, разрываясь между тем, чтобы отстраниться и наоборот — прильнуть ближе. Его пальчики на плечах ощутимо впиваются в плечи Юнги, оставляя следы-полумесяцы. — Не стоило? — Я мог сделать всё сам. — Мне хотелось порадовать тебя, господин охотник, — Чимин кокетничает, срываясь на шумное дыхание. Он трепещет от будоражащего ощущения скользких пальцев, ласкающих нежный вход. Юнги не спешит проникать — обводит подушечками мягкое колечко, растирает чувствительную там кожу, а потом уходит ладонью вбок, сминая ягодицу. — А ты, кажется, не спешишь… — Разве тут нужна спешка? — губы Юнги находят пульсирующую венку на шее и целуют её, то двигаясь выше — к краю уха, то ниже — к сгибу плеча. — Мы закончили со всеми делами и остались только те, что требуют утончённого подхода. Чимин протяжно стонет, прогибаясь в пояснице, когда Юнги надавливает на центр дырочки, но всё так же остаётся снаружи. Масло использовано хорошее, скреплённое магией — оно не стирается обжигающей водой горячего источника, позволяя гладко скользить вдоль щели. Юнги бархатно мурчит. Приподнимает Чимина чуть выше, чтобы край ягодиц оказался ровно над линией воды, а тяжело вздымающаяся грудь — напротив лица. Крепкой хваткой сжимает бедро, оттягивая пальцами край ягодицы и раскрывая дырочку. Тело гудит от потребности ворваться внутрь, но он прижимается губами к соскам — одному, второму, — прихватывает маленькие бусинки и продолжает дразниться. Гладит кончиками пальцев по линии промежности, спускаясь до поджимающихся яичек. Гладит с лёгким давлением, особенно сильно вжимаясь рядом со входом. Гладит так, что Чимин вскрикивает, когда его наполняет одна фаланга. — Ах! Чимин стонет. Дрожит. Впивается ногтями в кожу и самостоятельно опускается тазом на вольготно расположившийся внутри палец. Юнги посмеялся бы, но он увлечён другим: ласкает гладкие стеночки изнутри, продолжая осыпать поцелуями-укусами грудь. Она так и манит покрыть её ещё больше пёстрыми отметинами. Так, чтобы не осталось ни единого места, которого не касался рот Юнги. Он позволяет Чимину осторожно насаживаться, улучая момент, чтобы добавить второй палец — тот проскальзывает легко, без малейшего сопротивления. И Юнги добавляет третий. Двигает ими внутри, наслаждаясь восприимчивостью Чимина. Баку ёрзает, мостится на ладони, подбирая для себя идеально правильное положение, и, найдя нужное, интуитивно начинает объезжать. Как бы хотелось, чтобы это был уже член… — Нравится тебе? — жарко выдыхает Юнги, прижимаясь ртом к остроконечному ушку. — Нравится чувствовать что-то в себе? — Д-да… ах! — Чимин хнычет — о, этот новый, очаровательный звук, — а потом скованно, неуверенно пытается найти член Юнги, чтобы оказать ответную ласку. — Нет, — Юнги перехватывает одно из запястий и возвращает ладонь на плечо, — чуть позже. Не спешим, да? — Хочу спешить, — не соглашается Чимин, тут же вскрикивая, потому что Юнги двигает пальцами быстрее, глубже, до самых костяшек. — Да! Вот так! — Кто бы знал, что ты такой жадина, кроха. Юнги веселит торопливость Чимина, но сам он уверенно настраивается на обратное. Пусть пальцы и наращивают темп проникновения, целеустремлённо планируя выбить первый оргазм так, без члена. Губы же занимаются полюбившимся делом — целуют кожу, всасывают её, оттягивают, буквально выталкивая наружу маленькие звуки удовольствия. Чимин покладисто соглашается на условия Юнги. Да, он продолжает подпрыгивать на пальцах. Да, не перестаёт скользить ладошками по плечам и спине, оставляя розовый след ногтями. Да, всё это никуда не девается, но разговоров о скорости их близости больше не заводится. Впрочем, никаких других тоже. Они вспоминают о поцелуях — глубоких, ненасытных, влажных. Дополняют ими ощущение вбивающихся в смазанную специальным маслом дырочку. И забывают о возможности разговаривать. Юнги жадно сминает пухлые губы, пылко ускоряя движение кисти — пальцы до влажного хлюпанья вбиваются в дырку, замирая там лишь для того, чтобы выскользнуть наружу и повторить свой путь. Ненасытно и рьяно. Совершенно не медлительно. Юнги напирает, находя свободной рукой стоящий колом член Чимина. Обхватывает ствол, принимаясь надрачивать в ритм толчкам. Быстро. Резко. Безжалостно. Он алчно пожирает губы Чимина, сплетаясь с его острым язычком, и совершенно бесстыдно доводит до скулящего состояния и сладкого, пронизывающего всё тело оргазма. Чувствовать, как баку в руках на мгновение теряет осязаемую форму, потому что не в силах справиться с вспыхивающим под кожей экстазом, — бесценно. — Вот так, — Юнги неохотно вынимает пальцы, обнаруживая, что неосознанно встал в источнике и усадил Чимина на каменный уступ. — Хорошо? — Да, — на выдохе отвечает Чимин, а потом притягивает Юнги обратно, впиваясь в губы требовательным поцелуем. Они располагаются в источнике иначе. Более бесстыдно. Ранее их скрывал не только густой пар, но и вода, прикрывающая нижнюю часть тела. Теперь, зайди кто случайно внутрь — увидит мелькающую задницу Юнги, а потом и сомкнувшиеся на его пояснице длинные ножки. Стопы у Чимина маленькие, но острые пятки всё же ощутимо бьют по копчику, пока они продолжают целоваться. Юнги в полной мере осознаёт свою жадность и требовательность. Он скользит ладонями вдоль тела Чимина, оглаживая уже изученные места, раз за разом сминая бока, талию, бёдра, ягодицы… Последние особенно хорошо ложатся в ладони, особенно сейчас, когда Юнги знает, как приятно вбиваться между ними. — Какой ты шустрый, — тепло посмеивается Юнги, чувствуя, как в ногу упирается уже восстановившийся и теперь сочно истекающий смазкой член Чимина. — Совсем не знаешь усталости? — Не тебе об этом говорить, Юнги. Чимин и не пытается дерзить — слова смелые, но тон робкий, мелодично нежный. Они обрывают разговор сначала поцелуем, а уже потом, когда языки устают сплетаться друг с другом в бесконечном танце, Юнги наконец не выдерживает. С утробным рыком — звук вырывается неосознанно и без какого-либо разрешения — он спускает Чимина обратно в источник, а потом властно разворачивает к себе спиной. — Уверен, что выдержишь меня, кроха? — Уверен. Речи смелые, но останется всё так же, когда дойдёт до дела? Юнги хочет верить, что да. Он потакает своим маленьким, порочным желаниям. Натягивает на ладонь волосы, сжимая тугие пряди в кулак, а потом смыкает зубы на загривке. Юнги обхватывает Чимина за талию, грубо удерживая на месте, и беспардонно врывается в растянутую дырку. — Ах! — Чимин вскрикивает от неожиданности, от удовольствия, от полноты ощущений. Он прогибается в пояснице, выпячивая задницу, чтобы Юнги было намного удобней вбиваться. Упирается руками в скользкие, тёплые камни источника. Пытается оглянуться. — Юнги! — кричит его имя на каждый глубокий толчок. Скулит. Пищит. Упруго сжимается на члене и срывает дыхание, не в силах справиться с ненасытностью Юнги. Он долго ждал, не терпел, не страдал, но вытачивал желание как лезвие, ожидая этого момента. В его зубах — солоноватая кожа Чимина. В его руках — мягкое тело Чимина. Вдоль его члена скользит тугая дырка Чимина. Они сливаются воедино, обмениваясь лишь стонами — высокими и глухими; невнятными звуками — смазанными и теряющимися в шуме воды; общим наслаждением — переполняющим каждую клеточку тела. Юнги нехотя отрывается от загривка, вскользь любуясь тем, как идеально там выглядит столь собственнический укус, а потом вжимается ртом между лопаток. Вчера он не обратил внимание, но сейчас видит, что вся спина украшена белоснежными татуировками бабочек. Ещё немного, совсем чуть-чуть, если они не остановятся, и те вспорхнут, раскрыв свои пёстрые крылья. Они улетят не потому что Чимин не сможет их сдержать, а потому что их девственные души не способны выдержать того греха, что разворачивается в общедоступном горячем источнике. Чимин плаксиво хнычет, пытаясь опуститься грудью на камни, но крепкая хватка Юнги в волосах — он всё ещё оттягивает пряди, вынуждая графично выгибаться, — не позволяет. Баку под ним мигает, то теряя осязаемость в плечах, то восстанавливая её за считанные мгновения. Чимин не хочет рассыпаться на осколки, но совладать с новыми ощущениями очевидно не слишком способен. Это невероятно льстит. Юнги на пробу замедляется. Вбивается до основания, замирает, ждёт. Слизывает широким мазком языка солоноватый пот на границе позвоночника и шеи, а потом слышит неожиданно недовольный звук. Чимин расстроенно ноет, отчаянно возясь и пытаясь отстраниться от засевшего внутри ствола. — Хочешь подвигаться самостоятельно? — Юнги нежно целует плечо, перетекая губами дальше, к розоватой щёчке. Целует и её, плавно возобновляя движения. — Оседлать меня, как до этого, и попрыгать? — Я… м-м-м… — Чимин колеблется, сотрясаясь от наслаждения, когда глубокие, мощные толчки возвращаются с оттяжкой — шлепки теперь особенно громкие и звучные, распугивающие даже птиц. — Н-нет. Мне нравится так. Продолжай так, Юнги. — Хорошо, кроха, — Юнги оставляет ещё один поцелуй на разрумянившейся щёчке и возвращается к тому моменту, где им было невероятно хорошо. К глубоким, гулким движениям, когда даже вода расходилась в стороны, омывая каменные берега источника. То, что они творят, — истинное безрассудство, но не то чтобы хоть один из них задумался об этом. Куда важнее двигаться навстречу друг другу, сливаться в едином ритме, брать и отдавать. Юнги шумно втягивает сладковатый запах Чимина, растягивая губы в довольной улыбке, а потом, чувствуя, как под кожей собирается знакомая волна, предвещающая финал, вновь прихватывает кожу на загривке. Это по-животному жадно, но иначе не получается. Юнги хочет поглотить Чимина собой, хочет запомнить каждый миг, каждый изгиб, каждый нежный звук, рождаемый из их единения. Он обласкивает ладонью бок, соскальзывая сначала на живот, а потом и на гудящий от напряжения член. Обхватывает пальцами под головкой, сдавливая чувствительное место, и ласкает верхушку подушечкой, размазывая густые капли смазки. Вторая рука продолжает оттягивать Чимина за волосы, но уже с меньшим энтузиазмом. Всё тело Юнги стремится вбиваться — ритмично, без остановок, на инстинктах. Он чуть ослабляет хватку, слыша в ответ полный наслаждения стон. Но может, стон вырвался и по другой причине. Может, Чимину хорошо просто от того, как его задницу таранит член, а ладонь синхронно ласкает ствол. Может, стон — это лишь сигнал, один из многих, показывающий, как хорошо Юнги умеет доставлять удовольствие. Они двигаются навстречу друг другу, задыхаясь, сбиваясь с отточенного ритма. Они хаотичны, жадны и ненасытны. Юнги порыкивает в такт каждому проникновению, пока рык не сменяется на глухой стон — тот тонет в высоком вскрике Чимина. Они кончают. Одновременно, не задумываясь, не расплетаясь до самого конца. Уже после Юнги нехотя выходит и долго, внимательно смотрит, как вдоль бедра Чимина из задницы тянется струйка белёсой спермы. На бронзовой коже это выглядит особенно эстетично. Он разжимает кулак, позволяя прядям рассыпаться веером по спине, и протягивает большой палец, чтобы размазать семя, оставляя свой отпечаток и тут. Плохо омываться в горячем источнике, но, право слово, подниматься и идти в душевую комнату, когда вокруг вода… глупо. Юнги просто надеется, что Джин никогда не узнает, что произошло в его онсене. К тому же он уверен: подобное происходит постоянно. Они отходят к другому краю, где тесно устраиваются, прижимаясь боками. Юнги вальяжно приобнимает, удерживая ладонь на талии, а Чимин… Чимин тычется кончиком носа в шею, смело пытаясь оставить хоть один засос. Получается у него только с пятой попытки. — Твоя кожа очень груба, — недовольно пыхтит Чимин, расстроенно вздыхая. — Даже мои ногти не могут оцарапать твою спину, что уж говорить о губах… — Главное, что твоя — нежна, — чмокнув надувшегося баку в висок, отвечает Юнги. Он тихо посмеивается, и мелодичный голос Чимина подхватывает настроение. Даже птицы, кажется, готовы вернуться к ним. — Просто нужно больше практики, кроха, и всё получится. — Ты готов стать моим наставником? — с каждым новым словом кокетство Чимина выходит на новый уровень. Смелый и решительный. Юнги ловит себя на мысли, что он его портит, но совесть молчит, а катаны, которая вставила бы своё веское ехидство, рядом нет. Значит, всё правильно. Значит, так всё и должно быть. Они нежатся в горячем источнике, в кои-то веки используя тот по назначению. Распаривают кожу, тихо переговариваясь о всяких пустяках, целуются. Ласкаются, но пока что не стремятся вывернуть на похотливую дорожку понравившейся близости. Юнги ничего не имеет против второго захода, вопрос лишь в том, насколько след их страсти задержится в горячей воде. Чимин о таком и вовсе не думает — его пальчики игриво пробегаются по напряжённому бедру, готовые уже соскользнуть на пах, как до них доносится отчаянный крик Сокджина: — Юнги! Юнги-и-и! Чимин моментально напрягается, готовый вскочить и сбежать, скрыться, используя невидимость, но Юнги не пускает. Придерживает ладонью и ждёт, когда Джин, запыхавшийся, ворвётся на источник. — Ох! Юнги! И Чимин тут! — Джин привычным жестом достаёт утива, начиная обмахиваться. — Я уж вас обыскался, значит. Намджун проснулся! Ему вроде как не слишком хорошо. — Джун-и? — Чимин порывается встать, забывая о наготе, но, благо, об этом помнит Юнги. Он ловит баку за руку и не даёт подняться. — Мы сейчас подойдём, Джин-си. — Да, — Джин сначала счастливо кивает, а потом смеряет их слишком подозрительным взглядом. Опасно сощуривается и невольно принюхивается, дёргая кончиком носа. — Это вы чем тут, значит, занимались? На моих источниках! На освящённых! Чистых! Незапятнанных! Вы! Вы-ы-ы! Джин багровеет от злости, раздуваясь как шарик, и Юнги искренне пытается не засмеяться. Он уверен, что ещё немного и у кого-то из ушей пойдёт пар негодования. Обдумывая, как сгладить нарастающий конфликт, хотя вариантов тут нет, Юнги упускает момент, когда Чимин, алый от смущения, выпаливает: — Источники святые только из-за меня. Так что ничего мы не оскверняли, а… освящали! Юнги всё же сбивается на смех, пока Джин задыхается от возмущения. Не сразу, но он приходит в себя и бросает уязвлённое: — Буду ждать вас у Намджуна. А потом уходит, не оглядываясь. Они ещё легко отделались. Юнги чмокает Чимина в подставленные губы, тихо выдыхая: «умничка».

***

Комната залита мягким дневным светом, пробивавшимся сквозь незапертые сёдзи. На низком столе, окружённом подушками, дымятся миски с удоном и маринованным дайконом, лежат рисовые колобки, обёрнутые водорослями. Пар от мисо супа вьётся ленивыми кольцами, растворяясь в воздухе, до сих пор пахнущем свежестью после дождя. Обстановка уютная и невероятно спокойная — то что надо после долгих дней ожидания. Намджун сидит, скрестив ноги, и раз за разом сжимает ладони — то в кулаки, то расправляя пальцы, будто проверяя, не исчезнет ли это хрупкое человеческое тело. Его широкие плечи, прежде скованные лианами, теперь кажутся слишком узкими без насыщения магии. Он весь словно стал немного меньше и тоньше. — Так непривычно, — Намджун проводит рукой по лицу, будто не веря тому, что чувствует. — Ноги плохо слушаются, да и руки тоже… дрожат. Воздух тяжёлый. Чимин, занявший место рядом с Юнги, молча пододвигает брату чашку зелёного чая. Его серебряные волосы, влажные и растрёпанные, на быструю руку собраны в узелок на макушке. Шея и грудь не прикрыты, но Намджун даже не обращает внимания, что чужая кожа пестрит засосами. Его можно понять — куда больше волнует своя. — Это временно, — говорит Юнги, отламывая кусочек булочки, но так и не поднося ко рту. — Магия вернётся, как и силы баку. В тебе было слишком много скверны, так что все силы уходят на восстановление. — Да, я понимаю, — Намджун впервые смотрит на Юнги. Открыто и смело, словно не боится охотника на демонов. Да и есть ли смысл бояться? Даже будь он самым жестоким человеком на планете, убийство ёкая, потерявшего силы, — преступление, на которое никто не готов пойти. Юнги неторопливо пересказывает всё, что они совершили. И как Чимин просил о помощи, как ему нанесли защитные татуировки на спину и душу, как ждали не один день момента пробуждения. Намджун слушает внимательно, не перебивает, а когда история подходит к концу, низко, ударяясь лбом о татами, кланяется, выпаливая: — Спасибо! — Тебе стоит благодарить брата, — Юнги покачивает головой, — если бы не он, то ты бы погиб. Но это вы обсудите лично — лучше расскажи, как ты подцепил скверну и нет ли вероятности, что это повторится? — Не повторится, — Намджун выпрямляется, и теперь в его глазах плещется раскаяние. — То семя… оно осталось на моих руках по ошибке, когда мне пришлось хоронить умершего от этой заразы ёкая. На мгновение повисает густая, тягучая пауза. Намджун смотрит в окно, где в саду покачиваются на ветру бумажные фонарики, словно предаваясь тем грустным воспоминаниям, которые привели к этому неприглядному итогу. Юнги чувствует, как Чимин сбоку вздрагивает, и неосознанно накрывает его ладошку своей, сжимая в поддержке. Джин кидает на них нечитаемый взгляд, но ничего не говорит, продолжая гневно обмахиваться утива. С каждым взмахом веер двигается мягче. Прощает. — Мне теперь совсем некуда идти, — растерянно делится Намджун. — Странствовать, как баку, несложно, но будучи человеком… столько потребностей сразу. Джин, ёрзая на подушке, использует этот момент, чтобы выпалить: — Оставайся здесь! Работники мне, значит, нужны — то трубы протекают, то гости шалят. Будешь ремонтировать, носить дрова… да хоть цветы поливать! Грядки вспахивать. Я задачку найду, ты не переживай, без дела не останешься. Юнги тихо хмыкает, переглядываясь с Чимином, который прячет улыбку в рукаве. А ещё их осуждает. Ну-ну. — Цветы… — Намджун медленно кивает, робко глядя на Джина. — Да. Могу и цветы. — Отлично! — Джин хлопает в ладоши, ставя точку в тягучем разговоре, и тут же хватается за чашку. — А теперь ешьте, пока всё не остыло, значит! Чимин первым тянется к миске. Его пальцы вздрагивают над палочками — не из страха, а от облегчения. Юнги ловит лучистый взгляд и едва заметно кивает: всё хорошо, всё в порядке. Он уверен, что Намджун восстановится даже быстрее, чем думает. Очнуться спустя три дня после того, как в душе зияла огромная дыра, — это надо иметь недюжинную силу и запас магии. Так что вернуться к работе баку… проблем не составит. Может, пройдёт всего пара месяцев, как Намджун снова сможет ощущать былую лёгкость и пожирать кошмары без страха заражения. Главным образом стоит решить, что Юнги делать эти месяцы. Он не может уйти, не убедившись, что с восстановлением сил у Намджуна не проявятся признаки скверны. Не может уйти и из-за Чимина, хитро поселившегося в сердце. Но и остаться — это предать самого себя, свой путь. Так как же стоит поступить? Юнги думает об этом всю оставшуюся неделю, пока Джин не решает, что пора вновь открыть двери в онсен. Он великодушно выделяет им с Чимином один из домиков для прислуги, строго наказывая не шалить на горячих источниках, и растворяется в потоке бесконечных дел. Намджун охотно помогает, забирая немалую часть забот. Сидеть без дела Юнги не способен: праздная жизнь — это не про него, так что при первой же возможности он уходит в ближайший город. Чимина предупреждает. Говорит, что узнает, нет ли там каких дел для охотника на демонов. Обещает вернуться или сразу, или как только разберётся с какой-нибудь интересной задачкой. Задачка даже находится и отнимает у Юнги ровно четыре дня. По возвращении Чимин ловит его в объятья, целует и, помедлив, нерешительно уточняет: — Однажды ты уйдёшь насовсем, да? Юнги должен ответить «да». Юнги не может ответить «нет». — Я не из тех, кто способен подолгу оставаться на одном месте, — он осознанно уходит от прямого ответа, впервые чувствуя, как в груди всё сжимается от боли. — Пока что я знаю одно: расстаться с тобой, Чимин, я тоже не способен. — Пусть пока будет так, — Чимин шумно выдыхает, принимая столь подвешенное решение. — Останешься на пару дней? Юнги остаётся даже на больше. Проводит с Чимином всё свободное время, иногда помогая Джину в онсене. Они больше не оскверняют горячие источники, ограничиваясь близостью в домике для гостей, довольно быстро начиная считать его своим. Засыпают вместе, просыпаются вместе, завтракают-обедают-ужинают — всё вместе. Если бы у Юнги спросили, как должна выглядеть идеальная жизнь охотника на демонов в отставке, он бы описал её именно этим временем, проведённым с Чимином. Каждый отъезд становился короче, а возвращения стремительнее. Он словно мечется между двумя мирами: в одном клинок рвётся в бой, пылая от жажды крови, в другом Юнги окружён тишиной онсена и сладкими звуками поцелуев. Чимин провожает его и каждый раз вручает новый оберег — сплетённый из волос, украшенный синими бусинами. Он говорит: — Так я буду знать, что с тобой ничего не случилось, — Чимин нежно оглаживает запястья, оставляя прикосновения, напоминающие движение крыльев бабочек. — Возможно, смогу навестить в каком-нибудь сне, где ты безумно скучаешь по мне. — Скучаю я всегда, — и это правда. Слащавая, непривычная, чуть ли не чуждая правда. Клинок, слышащий каждое слово, не пытается ехидно смеяться, что только добавляет Юнги грусти. Значит, чувства не мимолётные. Он привык к случайным связям — это часть пути любого охотника на демонов, но не привык влюбляться до того сильно, чтобы не хотелось отпускать. С тяжёлым сердцем Юнги уходит на очередную охоту, зная, что она затянется. Может, на неделю, может, на две. В другом городе в доме богатой вдовы остался призрак покойного мужа, который совершенно не желает уходить. С такими справляться несложно, но долго и муторно. Надо понять причины, почему они не покидают бренный мир, а потом разрешить тугой узел проблем, связанный с живыми. И лишь после этого душа упокоится. — Ты мог бы его просто убить, да и дело с концом, — хитрый голос лиса, о котором Юнги, честно сказать, уже позабыл, врывается в поток мыслей неприятным ударом. — Я про того духа. Слыхал о нём от знакомых. Гнилой был мужчина, неудивительно, что превратился в нечисть. — Убивать просто, очищать душу сложнее, — в тон отвечает Юнги, скашивая взгляд на Хосока. Хвосты кицунэ развеваются, проживая свою лучшую жизнь. — Ты знаешь, что я не из тех, кто предпочитает решать проблемы быстро, когда можно правильно. — Ах, охотник-охотник, не перетрудись однажды, — лис растягивает губы в слащавую улыбку и сощуривает глаза так, что остаются две маленькие щели, — а то не сможешь вернуться к своему сердечку. — Убирайся прочь, — Юнги с угрозой опускает ладонь на рукоятку катаны, — а то ты не сможешь вернуться к своей приятной компании. Лис весело хохочет, пропадая в иллюзиях. Главной цели Хосок достиг — его слова попали в самый корень проблем и переживаний, которые волнуют Юнги. Действительно, что будет, если однажды он не вернётся к Чимину? Не потому что уйдёт своей дорогой, а потому что не справится с духом. Узнает ли баку, что он погиб? Почувствует ли? Не разобьётся ли его сердце на осколки? Так много вопросов, которые спотыкаются о проверенную временем самоуверенность — Юнги не проигрывает. Да, бывали раны, болезни и дни, когда приходилось выживать в одиночестве, спасаясь где-то в пещере. У какого охотника их не было? Юнги анализирует своё прошлое, прокручивая в голове каждую пройденную им дорогу. И он правда уже мог бы остановиться, но стоит учуять где-то злого ёкая, рыщущего среди домов, людских семей, как ладонь опускается на катану, а сталь предвкушающе оскаливается. Нет, пока что Юнги не готов отступить. Он убеждается в этом ещё сильнее, когда справляется с духом покойника за восемь дней. Вдова настолько благодарна, что разрешает переночевать в особняке, прежде чем Юнги отправится в путь, чтобы вернуться… домой? Именно это слово всплывает в мыслях, когда он думает, куда же приведут ноги после удачной охоты. Вот только «дом» — это не онсен Джина. «Дом» — это Чимин. Юнги засыпает с тревожными мыслями о сладком ёкае, поэтому совершенно не удивляется, когда, открыв глаза, возбуждённый, взъерошенный, он первым делом видит хитро улыбающегося Чимина. Тот с любопытством сидит на коленях, упираясь ладонями в матрас, и с жадным интересом следит за тем, как Юнги пробуждается. В его глазах пляшут чертята, рот приоткрыт, а щёки привычно окрашены румянцем. — Ну что за прелесть, — Юнги поднимает ладонь, чтобы обхватить Чимина за шею и резко притянуть к себе. Никакого сопротивления. Только покорность, смешанная с предвкушением. — Пришёл навестить меня? — Соскучился, — юлит Чимин, не подтверждая и не отрицая, что это всё — сон. Эфемерный, пропитанный их чувствами, но до щемящей тоски нереальный сон. — Поцелуй меня, Юнги. Юнги целует, моментально чувствуя разницу с реальностью. Они всё так же быстро возбуждаются, всё так же страстно и жадно льнут друг к другу, но не хватает какой-то толики… материальности? Сложно описать словами, когда руки с ненасытной потребностью оглаживают выгибающееся навстречу тело. Так или иначе, когда сном управляет баку, он становится почти настоящим. Ведь они сейчас вместе, и это главное. Чимин под ним реагирует искренне и пылко. Извивается, помогая стянуть лишнюю одежду. Стонет, откидывая голову вбок, чтобы Юнги мог целовать гладкую кожу. Подаётся навстречу, широко раздвигая ноги. Кончать в таком сне бесполезно, если нет желания проснуться с мокрыми штанами, но вот наслаждаться близостью они могут. Поэтому Юнги с рычанием вжимается в сгиб плеча, спускается на вздымающуюся грудь, прикусывает соски. Ныряет ладонью между дрожащих ножек и с чувством сдавливает горячий член. Доводить Чимина до пика, но не давать кончать — самое сладкое, что есть во вселенной. Он всегда так мило ноет, хныча и строя щенячьи глазки, требуя продолжения. Всегда так очаровательно дуется, когда Юнги сменяет глубокие поцелуи на короткие. И стонет, конечно же, протяжно, мелодично, певуче. Подобно маленькой птичке, он цвиринькает, вымаливая желанное. — Мне не хватает тебя, — честно признаётся Юнги, оставляя сотню, нет, тысячу поцелуев на коже. Как жаль, что все метки не проявятся в реальности. Как жаль. — Встретишь, когда я буду возвращаться? — Конечно, — Чимин зарывается пальчиками в густые тёмные волосы Юнги. Оттягивает прядки, чешет загривок, мягко спускается ниже и принимается массировать шею. Они смотрят глаза в глаза как будто вечность, но миг на самом деле невыносимо короткий. Юнги прерывает его очередным поцелуем. Толкается языком в рот, облизывает остренькие зубки, сминает пухлые губы. Чимин отзывчиво мычит, так же жадно отвечая и исследуя пальчиками широкую спину. Он настойчиво водит по ней ногтями, но и эти следы будут лишь фантомным чувством после сна. Так и происходит, когда страстная эйфория истлевает между пальцами, а Юнги с недовольным стоном просыпается от глухого стука в дверь. Хозяйка прислала слугу разбудить. Тело горит от возбуждения, член стоит, а рядом нет никого, кто мог бы облегчить страдания. Приходится крикнуть, что он сначала омоется, а потом уже спустится к завтраку. В холодной воде он быстро и совершенно безвкусно доводит себя до разрядки. Утешает лишь одна мысль: Чимин в похожем состоянии. Не утешает другая — вот так быть вместе они не смогут. Юнги не готов путешествовать в одиночку и просыпаться с чувством неудовлетворённости после самых порочных снов, а остаться… что же. Может быть, попробовать сделать перерыв на несколько месяцев? Юнги прокручивает эту идею всю дорогу до онсена и, когда ловит выбежавшего навстречу Чимина в объятья, а потом крутит в руках, понимает, что да. Пожалуй, можно попробовать. — Знаешь, я тут подумал… — они начинают одновременно, удивлённо обрывая фразу на полуслове. Чимин говорит: — Ты первый. — Я подумал, что могу сделать перерыв на… несколько месяцев. Остаться тут, с тобой, пока Намджун полностью не восстановится, — говорит Юнги, остро чувствуя, что это совершенно не решит проблему, а просто отсрочит неизбежное. Но Чимин удивляет. Жмётся к груди, обвивая руками шею, и шепчет: — А когда Намджун восстановится, мы можем путешествовать вместе, — робкие слова проникают в самое сердце Юнги. — Онсен будет под присмотром, а я… я всегда хотел повидать мир. Ты мне его покажешь? — Покажу. Юнги с трудом верит в то, что это реальность, а не сон. Видимо, когда связываешь свою жизнь с баку, который управляет сновидениями, любая реальность становится зыбкой. Эфемерной. Отражающей истинные желания? Как бы там ни было, одно слово подходит совершенно идеально — счастливой.