Это не больно

      То, что уже наступил вечер, Фома понимает по щелчку поворачиваемого в замке ключа прежде, чем открывает глаза в давящую темноту чужой спальни. Андрей в итоге милостиво уступил ему кровать: на коротком диване в другой комнате Фома не то, что устроиться нормально не мог, даже ноги вытянуть у него не получалось. Он чувствует себя совсем паршиво: от каждого движения и даже слишком глубокого вдоха по телу прокатывается волна тошнотворной боли, полностью заглушить которую не получается. После перестрелки в доме на Выборгском и пяти пуль ему вводили безумные дозы анальгетиков, к которым организм радостно адаптировался. И сейчас те таблетки, которыми Михайлов его пичкает, недостаточно обезболивают. За чем-то более сильным нужно ехать в больницу, куда Фоме дорога заказана. Последнее, о чем он мечтал, так это загнуться на диване у Михайлова — и порадовать Лесника. Впрочем, не его одного. Андрей заходит в комнату, не переодевшись, в кителе и с фуражкой в руках. Щелкает выключателем — Фома тут же зажмуривается, верхний свет бьет по глазам, и под веками пляшут разноцветные круги. Андрей судя по всему наблюдает за его выражением лица, потому что свет вдруг гаснет, а потом Михайлов включает его заново, колдуя с несколькими прикроватными лампами.       — Ты как? — Андрей спрашивает с легкой тревогой.       — Нормально, — бормочет Фома, жмурясь, когда собственные слова неприятно резонируют за грудиной. Нормальнее некуда. Промаялся весь день в мутном лекарственном сне, открывая глаза, только чтобы выпить очередную таблетку, даже не трудясь запивать. Фома старается не двигаться лишний раз, лучше затекшая из-за вынужденной неподвижности спина, чем жгучая боль в груди: у него черно-фиолетовый синяк чуть ли не на половину тела. Без бронежилета шестую пулю Фома мог бы и не пережить. Кажется, после прошлых ранений он и то чувствовал себя лучше, но тогда был налаженный канал связи с врачом и множество лекарств по строгому графику. А сейчас никаких врачей, никого вообще, Фома полностью зависит от Андрея, и они могут только надеяться, что ни один из пострадавших от заброневой контузии органов не кровоточит внутри, иначе без медицинской помощи Фома не жилец. Михайлов сейчас держит в руках пустую упаковку от таблеток. Фома надеется, что Андрей не помнит точно, сколько их было утром, до его ухода — а была почти полная пачка. Потому что соблюдать рекомендованную дозировку Фома не может: четыре-пять таблеток в сутки при его нынешнем состоянии практически не делают разницу, больно даже лежать. А на дозе в два-три раза больше получается поспать. У него все равно привыкание развивается быстрее, чем у обычного человека. Фома убеждает себя — старается, по крайней мере, — что все это временно. Он оклемается, разберется с Лесником и в его доме будут только Толины таблетки. И большая аптечка в подвале, но она рассчитана на ранения охранников, с которыми не всегда можно обратиться к врачу.       — Ел когда в последний раз? — Андрей прерывает его спутанные мысли, заставляя вернуться в реальность. Фоме здесь не нравится, ему гораздо легче дрейфовать на зыбкой границе между явью и прерывистым сном на анальгетиках.       — Не помню. Фома все равно почти не чувствует голод, только от жажды сушит рот, и неприятно пульсирует прокушенная губа. Зато ему не нужно вставать и ползти в ванную. Это все равно придется сделать рано или поздно, физиологию на кривой козе не объедешь, но Фома очень старается оттянуть этот момент.       — Я же говорил, эти лекарства нельзя на пустой желудок. Дурак, — в сердцах бросает Андрей. — Когда у тебя язва откроется, что делать будем?       — Не откроется. Я живучий. — привычно отговаривается Фома и прикрывает глаза, надеясь, что от него отстанут. Андрей и отстает, ненадолго, правда. Шуршит одеждой, шумит водой в раковине в ванной, стучит чем-то на кухне. Фома успевает чуть задремать, прежде чем снова оказывается разбужен.       — Держи кружку, пей. — Андрей стоит над ним, раздраженный, как выпустивший иголки ёж, и протягивает большую зеленую чашку. Фома пытается потянуться за ней и едва-едва может пошевелиться. Любые движения рук, затрагивающие плечи, мучительны до невозможности, от них почему-то усиливается боль в груди. Андрей тяжело вздыхает и садится на стул. Одной рукой помогает Фоме приподнять голову, придерживает под затылок, а второй подносит кружку к его губам.       — Не дергайся, просто пей. — голос у Андрея усталый. Это обычный черный чай, теплый и несладкий. Фома целый чайник бы выпил и еще попросил, но усилием воли заставляет себя сделать несколько глотков и отстраниться.       — Не могу больше. — бормочет он, отворачиваясь, чтобы не видеть недовольного Андрея.       — Этого мало, — Михайлов качает головой. — Я все равно не отдам таблетки, пока ты не поешь.       — Шутка такая? — Фома даже один глаз приоткрывает.       — Да, я просто умираю от смеха. — Лицо у Андрея серьезное, губы сжаты в тонкую нитку. — Не собираюсь ждать, пока тебя тут скрутит. Это не витаминки, а серьезные обезболивающие, ты не можешь жрать только их.       — Лекцию будешь читать? — хрипло спрашивает Фома. У него много мыслей, очень много. Он искренне хочет сейчас ударить Андрея. Хлестко, резко, с брызгами крови из сломанного носа, но для этого нужно сесть. А потом встать. И сделать несколько шагов. После чего поднять руку и так далее по тексту. Слишком много действий, на которые Фома в данный момент не способен.       — Ты прав, не буду. — Кивает Андрей. — Мы взрослые люди. Надумаешь поесть — позови. И уходит. Фома пару мгновений раздумывает, не швырнуть ли ему вслед чем-нибудь. Это куда легче, чем ударить. Но тоже сложно, его снова клонит в сон, долго бодрствовать Фома сейчас не может. Он просыпается от прикосновения чужих прохладных пальцев к щеке и первое, что чувствует после пробуждения — отвратительно сильную разлившуюся в груди боль. Фома рефлекторно хватает ртом воздух и захлебывается стоном — едва успевает его заглушить, закусив подушку, чтобы не радовать соседей Андрея всеми теми звуками, которые сейчас издает. Перед глазами белым-бело. Андрей сдавленно чертыхается совсем рядом, снова возится со светом. Прямо сейчас Фоме плевать на его яркость: он весь в холодном липком поту; боль такая, что он успевает пожалеть о том, что Лесник его не добил, он стонет и скребет пальцами по кровати, сгребая одеяло в горсти, промаргивается. Андрей на него смотрит взглядом побитой собаки. Прошлые три таблетки Фома выпил примерно восемь часов назад, еще до прихода Андрея, после чего пропустил прием, потому что новую упаковку ему не отдал Михайлов. Боль такая, что, кажется, сердце готово остановится. Накатывает тупой животный страх, в груди все горит. С прорывными болями он знаком не понаслышке, и сейчас одна из худших. Фома сдавленно хрипит вместо очередного вдоха и выпадает из реальности, не особо понимая, где он и что. Перед глазами вспыхивает яркая картинка: Веня стреляет в него, пули одна за одной словно вгрызаются в тело, ломают и калечат, и конца этому нет. Фома пытается бежать, но не может: только падает, падает, падает…       — …лышишь меня? Фома? Он моргает, как заводной. Ощущает чужое присутствие, движение рядом, звук, но не может ничего толком разобрать. Болит остро, сильно, он дышит через раз. Комната кружится перед глазами, но видение пропало. Никуда он не упал, даже не повернулся, лежит на спине, как раздавленная на трассе лягушка.       — Давай, возвращайся. — Андрей сидит рядом на кровати, придерживая Фому одной рукой за плечо. Голос у него строгий, но в глазах испуг. — Так, вот таблетки. Сможешь их принять?       — Нет. Меня вывернет. — Фому тошнит даже от собственных слов, каждый вздох и крошечное движение сейчас словно добавляют масла в огонь, в котором, по ощущениям, медленно тлеют его ребра. В горле стоит комок, и одна мысль о том, что нужно будет поднять голову и что-то проглотить, скручивает желудок.       — Есть еще в ампулах, — вспоминает Андрей. — Но я раньше не делал уколы.       — Нач-нешь, — отрывисто бросает Фома, хватанув воздух посередине слова и тут же снова застонав: Андрей резко встает с постели, и край матраса, до этого прогнувшийся под его весом, неожиданно распрямляется, посылая ослепительную боль. Фома отключается на пару секунд, и в себя приходит снова с полным ртом крови — опять прокусил губу, в том же самом месте. Из угла рта течет по щеке горячая дорожка.       — Прости, прости, — бормочет Андрей: он уже возится со шприцем и ампулами возле стола. Для неопытного человека он разбирается со всем довольно быстро, но Фома даже своим расплывающимся зрением видит, как дрожат у Михайлова руки. Сделать внутривенный укол он точно не сможет, поэтому вариантов немного.       — Коли в бедро или плечо, в мышцу, — Фома едва разбирает собственные слова, шумно сглатывает кровь, но Андрей понимает. На кровать он больше не садится, подтаскивает к себе стул и оценивающе смотрит, выбирая место укола.       — Лучше тогда плечо, меньше возни, — неуверенно тянет Андрей, явно ожидая реакции, но видит сведенное от боли лицо Фомы и торопливо закатывает ему правый рукав, мажет по коже холодной, пахнущей спиртом влагой. На фоне общего состояния Фома едва ощущает проникновение иглы в мышцу и введение препарата, плечо словно немного распирает.       — Черт, кровит. — негромко ругается Андрей и прижимает спиртовую салфетку к месту укола. Это задетый сосуд: не страшно, но неприятно. Будет еще один синяк и, в отличие от внутривенного укола, после которого Фоме полегчало бы через пару-тройку минут, теперь приходится ждать. Андрей сидит рядом, молчит, но чувство вины расходится от него волнами. В конце концов именно он «в воспитательных целях» не отдал новую пачку таблеток, и Фома пропустил прием. Благими намерениями выстлана дорога известно куда. Боль накатывает приступами: в один момент Фома едва не ломает пальцы Андрею, ладонь которого оказывается поблизости — так сильно сжимает их. Михайлов только зубами клацает и забирает руку.       — Сейчас вернусь, — обещает он. Встает со стула и несколькими большим шагами исчезает за дверью. Фома, по своим ощущениям, лежит один в комнате, как минимум, десятилетие, скрежеща зубами от боли, пусть и понимает умом, что прошла буквально пара минут. Андрей возвращается с чем-то в руках: один из предметов Фома не сразу опознает, как намоченное полотенце, которым Михайлов вытирает крупные капли пота с его лица и кровь вокруг рта. Полотенце он не убирает, оставляет тяжелую и горячую ткань на лбу Фомы. Вторым предметом оказывается лед в тонком брикете, завернутый в другое полотенце. Его Андрей устраивает на груди Фомы там, куда угодила пуля, остановленная бронежилетом. Холод и тепло на контрасте действительно немного отвлекают. Ему вдруг хочется закрыть глаза и открыть их уже в собственной спальне, в своем доме и забыть на долю секунды о войне с Лесником. Она в любом случае закончится: Фома только надеется, что не его собственной смертью. Даже если он и умрет, то не сегодня: начинает действовать то, что было в шприце — что бы там ни было, Фома не знает. Отпускает медленно, неохотно, несмотря на то Андрей уколол ему сразу две дозы. Фома не сразу понимает, что может дышать, пусть и небольшими неглубокими вдохами, а не хватать воздух. Постепенно уходит ощущение, будто грудную клетку ему разворотило взрывом. Он разжимает пальцы и сжатые до хруста челюсти.       — Легче, да? — спрашивает Андрей с осязаемым облегчением в голосе. В тусклом свете уличного фонаря и одной комнатной лампы черты его лица искажены одновременно причудливо и жутковато. — Укола должно хватить минимум до утра. Фома слегка кивает, не открывая глаз. Боль уменьшается до давящей точки за грудиной, и дышать тяжеловато, но все это можно терпеть. Во рту тяжелый железистый привкус, зато распухшую губу он не чувствует. Андрей откладывает в сторону и лед, и полотенца, но почему-то никуда не уходит. Фома уже понимает — что-то произойдет, пока только не ясно, что. Пашу он знает, выучил каждый его жест, каждое движение, все реакции. За столько лет грех не выучить. С Андреем все по-другому: он сначала думает, а потом делает. И Фома, отлично читающий людей, этот мыслительный процесс буквально чувствует. Это не сомнения, а уже принятое решение, которое Михайлов никогда раньше не мог позволить себе претворить в жизнь. Крутится-вертится его моральный компас. Момент, когда стрелка останавливается и крышка компаса захлопывается уверенной рукой, Фома понимает по чужому изменившемуся взгляду.       — Сейчас будет еще лучше, — неожиданно низким голосом обещает Андрей. Он забирается на кровать с другой стороны легкими кошачьими движениями, умудрившись на этот раз не потревожить Фому, и устраивается вплотную к нему, их тела соприкасаются.       — Что ты делаешь? — Фома едва шевелит непослушными губами, язык тяжело ворочается во рту. Каждое слово приходится собирать по буковкам.       — Тише, тише, тише. — Бормочет Андрей, обжигая его горячим дыханием. — Расслабься, я осторожно. Он скользит рукой под резинку мягких спортивных штанов Фомы, забирается пальцами под белье. Вот это неожиданно. Фома прекрасно видел, как Михайлов смотрел на Пашу. Да что там, все смотрели на Пашу, остаться к нему равнодушным было очень непросто. На Фому Андрей тоже смотрел: поначалу с недоверием и легким презрением, которое сменилось на осторожность. Однако в качестве партнера Фома его не представлял. Практически ни разу. Но. Последний полноценный раз с другим мужчиной у Фомы был с Пашей. Очень давно, когда Семенов ушел из полиции и работал на него. В то время они, кажется, испытали на прочность столы во всех кабинетах, которые Фома менял каждый день. После его «воскрешения» дальше обыкновенной взаимной — иногда пьяной — дрочки они не заходили: Паша то ли не хотел, то ли боялся, а принуждать его к чему-либо Фома никогда бы не стал. Спать с кем-то другим — женщины не в счет, — тоже не хотелось. Но то, что происходит сейчас, не кажется ему чем-то глубоко неправильным. Фома не может остановить Андрея. Фома не знает, хочет ли продолжить, но и не уверен, что желает прекратить. В конце концов, почему бы и нет? Подобное внимание ему редко перепадает, а уж от такой персоны — целый начальник полиции Невского района Андрей Михайлов — и подавно. Андрей проводит мягкой горячей рукой по животу Фомы и тянет его штаны вместе с бельем ниже, сжимает пока еще мягкий член, чуть оттягивает кожу. Из-за анальгетиков ощущения притуплены, но прикосновения насухую все равно неприятны, и Фома не может придумать, как об этом сказать, поэтому концентрируется на том, чтобы поднять свою тяжелую непослушную руку и сжать запястье Андрея. Тот несколько мгновений изучает лицо Фомы и, кажется, понимает. Пальцы исчезают, Андрей шелестит чем-то возле кровати, и возвращает ладонь обратно влажной и скользкой. Опыта у него вряд ли много, но желания хоть отбавляй. Андрей очень бережен, он не торопится и очень старается не доставить даже малейшего дискомфорта, но Фома даже своим затуманенным лекарствами разумом чувствует — тот дорвался. Это явно не минутная блажь, Михайлов совершенно точно думал об этом. Не при таких обстоятельствах, но все-таки думал. Мечтал, фантазировал, скорее. Андрея более, чем устраивает все происходящее, стоит у него крепко: он прижимается к Фоме всей нижней половиной тела, но не позволяет себе никаких лишних действий, кроме размеренных движений смазанной ладонью по члену Фомы. Тот медленно возбуждается, несмотря на действие препаратов и далекие отголоски боли, когда мышцы напрягаются в ответ на неторопливые движения чужой руки. Хочется толкнуться навстречу, но после укола все его тело очень расслабленное и мягкое, даже моргать кажется лишним. Андрей ласкает его нежно, но настойчиво: водит плотно сжатым кулаком по всей длине, подкручивая пальцы под головкой. Внизу живота постепенно собирается удовольствие, жаркое и вязкое, из-за чего Фома сжимает в кулаке край кофты Андрея. Андрей горячо дышит ему в ухо, не переставая двигать рукой, касается носом виска, скулы, влажного лба. У Фомы даже получается вернуть ладонь на чужое запястье и чуть сильнее сжать, в немой просьбе изменить темп. Михайлов неожиданно понимает и позволяет Фоме контролировать скорость, слушается его прикосновений. Дает немного больше контроля над тем, что с ним делает. Эта сторона Андрея оказывается приятной неожиданностью: он удивительно чуткий, всем существом настроенный на партнера. И это абсолютно не вяжется с происходящим: Фоме почему-то кажется, что ни с одной из женщин Михайлов не воспользовался бы практически беспомощным состоянием. Но задумываться об этом прямо сейчас Фома не может и не хочет. Все равно полностью расслабиться не получается: перед самым оргазмом по телу пробегает неконтролируемая дрожь, напрягаются мышцы, Фома сильно сжимает руку Андрея, чтобы тот только не замедлился. Он и не останавливается, немного ускоряется, когда Фома безмолвно просит этого. Спускается ниже, мягко нажимает на чувствительную точку под яйцами, массируя и мягко нажимая. И снова ведет вверх тесным кольцом из пальцев, собирает предэякулят, размазывая вязкие капли. Кончает Фома, застонав не то от боли, не то от облегчения из-за настигшей разрядки. Не самый лучший опыт, но бывало и хуже. В голове у него гулкий шум, бедра мелко дрожат, тянет в груди. Живот липкий и влажный от семени, кожу уже начинает слегка стягивать. Фоме не нужно смотреть, чтобы знать, что Андрей доводит себя парой грубоватых движений, вжавшись лбом в его плечо. Отходит он быстро, только рваное дыхание выдает, и приводит в порядок себя и Фому: обтирает его живот полотенцем и поправляет одежду. С кровати он сползает плавно и обходит ее, возвращает таблетки на прикроватную тумбочку. Фома беспомощно распахивает глаза, сталкиваясь с Андреем взглядом. Выражение лица у него расслабленно-мягкое, а вот глаза… Ни торжества в них, ни удовлетворения нет, больше как будто бы медленное осознание. Ты смотришь в бездну, бездна смотрит на тебя, и в результате может случиться все, что угодно. Андрей отводит взгляд, и наваждение пропадает. Он склоняется над Фомой и убирает с его лба пару выбившихся прядей. Тянется за одеялом и накрывает его. Ставит окно на проветривание.       — Отдыхай, — негромко просит Андрей и уходит. Фома и вправду спит, уколотое ему лекарство достаточно сильное, чтобы утром он даже не проснулся, когда Андрей уходил на службу: изображать, что ловит того, кто отлеживается у него дома. О случившемся Фома и вспоминает-то не сразу. Еще продолжается действие укола, когда он решает доползти до ванной по нужде. Удерживать себя в вертикальном положении трудно, он пошатывается и держится за стены. В груди сильно жжет, когда он неловкими, рваными движениями пытается приспустить штаны. И только тогда накатывает воспоминание о том, как его касался Андрей. Картинка перед глазами и все ощущения неожиданно ясные, без легкой наркотической дымки. Фома прислушивается к себе, но не находит внутри ни злости, ни отвращения к себе или Андрею. Фома умывается и моет руки, неудачно забрызгав зеркало: в отражении на него смотрит измученный бледный мужик, даром что плечи в зеркале не помещаются. Фома осторожно касается своего рта: губа отекшая и горячая. Тоже бы лед не помешает приложить, но за ним Фома не дойдет: холодильник на кухне, которая в конце длинного коридора. Все равно, что марафон пробежать. Он боится повторения ночного приступа и кое-как заводит будильник, чтобы тот сработал примерно за полчаса до того момента, когда должно закончится действие укола. Однако будильником становится Андрей: он возвращается рано, со словами «собирайся, вывезу тебя на другой адрес». На практике все немного сложнее: Фома усилием заставляет себя съесть пару тонких соленых крекеров и запить их водой, чтобы следом сожрать сразу три таблетки обезболивающего. Иначе он не то, что до машины, до двери не дойдет, а от укола слишком сильно бы размазало. Фома проклинает все то сумасшедшее количество болеутоляющих, которое выпил за последние полтора суток, когда даже от такой простой еды, как хрупкие печеньица, и анальгетиков следом ему становится нехорошо: он даже не может лечь и подождать, пока подействует лекарство, слева под ребрами неприятно остро, тошнит. Фома полусидит, облокотившись на подушки и дышит через рот. Андрей заглядывает в комнату и мрачнеет. Зачем-то спрашивает: «Хреново?». Фома мелко кивает, чтобы не тратить силы на слова, и считает минуты, стараясь отвлечься. Все плохое рано или поздно проходит: таблетки начинают действовать, плавно обезболивая, продолжая анальгезирующее действие укола. Фома отрывисто и шумно выдыхает. Андрей помогает ему одеться, как маленькому: продевает руки в рукава, застегивает пуговицы, поправляет воротник и не позволяет себе никаких лишних прикосновений. Завязывает Фоме шнурки и бережно помогает подняться с банкетки в прихожей. Дорога долгая, но ровная, и дремлющий Фома размышляет, что Андрей явно продумал их путь: они ни разу не проехали через дворы там, где можно было бы срезать, чтобы исключить любые неровности и дефекты асфальта, на которых машину могло бы тряхнуть. Андрей привозит в далекий спальный район, Фома здесь частенько бывал во времена своей бурной молодости. Дом, к счастью, с лифтом, потому что Фома и на второй этаж по лестнице не смог бы подняться. Андрей оставляет ему телефон, просит звонить, если что-то потребуется, и уходит. Потом в эту съемную квартиру заявляется Лесник, и Фоме становится не до Андрея.

***

Фома находит Михайлова сам в одном из дворов возле Московского вокзала: в подъезде старого дома трое «холодных», все с ножевыми ранениями. Время сильно за полночь, Фома не зевает, только чтобы не вывихнуть ненароком челюсть: он на ногах уже больше сорока восьми часов, только вернулся из области. Соваться во двор, где полицейских вагон и маленькая тележка, не хочется, пусть Фоме сейчас и нечего бояться. Звонить Андрею он тоже не хочет, поэтому ждет, пока тот не закончит на месте и не пойдет к служебной машине. Толя моргает ему фарами, и Андрей, прикрыв глаза рукой от яркого света, идет к затаившемуся возле арки лендроверу. Оглядывается по сторонам и садится назад, к Фоме.       — Не ожидал тебя здесь увидеть. Что хотел?       — И ты здравствуй, — вот теперь Фома зевает, прикрывая ладонью рот. — Во время вашего утреннего рейда по притонам вы приняли этого человека, нашли у него наркотики. — У Фомы на коленях лежит большой бумажный конверт, из которого он выуживает фотографию и показывает Андрею. — Он является заместителем руководителя в одной строительной фирме. Его должны выпустить в самое ближайшее время. Этот человек мне очень нужен, поэтому в конверте — аванс. Когда моего человека отпустят, получишь столько же. Фома убирает фотографию обратно в конверт и кладет его Андрею поверх его черной папки с документами.       — Нет, я на это не соглашался, — Андрей не открывает конверт. Сидит, как истукан, с идеально ровной спиной, сложив руки на груди в защитном жесте. — Я тебе помог, мы в расчете.       — Толя, погуляй, — просит Фома и наблюдает, как Ежов недовольно поджимает губы, но выходит.       — А я у тебя не спрашиваю, согласен ты или нет. Меня ты ведь тогда тоже не спросил, — вкрадчиво говорит Фома. Наблюдать за реакцией Андрея забавно: зрачки у того неверяще расширяются, он нервно сглатывает и тянет руку под куртку, к кобуре, когда Фома передвигается по сидению ближе и резким, змеиным движением прижимает Михайлова за горло к двери, затылком близко к потолку. — Что, думал, я не вспомню, на лекарства понадеялся? Андрей дергается в тесноте автомобиля, как пойманная на крючок рыбешка, хватается за руку Фомы, силясь оторвать ее от собственного горла. Всхрапывает, как загнанная лошадь, судорожно пытаясь схватить ртом воздух, дергает ногами. Бесполезно: Фома не зря проводит в спортзале несколько часов каждый день, у него мертвая хватка и поистине железная рука. Ему не особенно нужен ответ, но отпустить Михайлова не позволяет темное нечто, ворочающееся в недрах разума. То, чему нравится вот так просто держать в ладонях чужую жизнь.       — Что, скажешь, не понравилось? — хрипит Андрей, больше особо и не пытаясь вырваться. Фома отстраненно замечает, что губы у него синеют. Если Фома не ослабит хватку на его шее еще несколько минут, то придется Ежову вывозить труп подполковника Михайлова в лес, куда-нибудь поближе к Финскому заливу, и там закопать, чтобы никто не нашел.       — Не скажу. — Фома ухмыляется самым краем губ и разжимает пальцы, отсаживаясь назад. Андрей сползает на пол, коленями между креслами. Задыхается и кашляет, хватаясь за горло, на котором справа уже отчетливо виден синяк в форме четырех пальцев. Слева след от большого пальца куда менее отчетливый, но если знать, куда смотреть… Фома поднимает завалившийся к водительскому месту конверт и кладет его перед лицом Андрея, который только загнанно смотрит в ответ. Лицо у него багровое от долгого кашля, в глазах от напряжения полопались капилляры.       — Никогда так больше не делай, — предупреждает его Фома. — Я ведь могу и не отпустить. fin.