Snake

      Ей кажется, что всё это неправильно.       Целовать.       Целовать его.       Это не правильно даже во снах, которые преследуют её день за днём — которые у неё в подкорке, которые под кожей, неправильно если даже выбор то не её — неправильно даже если будет понарошку, будто как бы и не было ничего — неправильно-неправильно-неправильно.       Она так и не поняла, как они дошли до этого — как его голос медленно будоражит её сознание, когда прикосновения жгут, даже выжигают места на её коже, под кожей, меж сосудов.       Он не больше Макара — но сила, исходящая из него опьяняла, заставляя тихонько выдыхать, и, боже, он может её поглотить даже не стараясь — ведь тёмный свет лазурных глаз её касается, при этом не касаясь на самом деле.       Ведь…       — Почему?       Непонятна точка отчёта, непонятна точка невозврата и конца, когда он наклоняется, когда его руки у неё поперёк шеи, сомкнутые в замок, переплетённые между собой пальцы и зрачки, полные тьмы.       Солнечный мальчик. С солнечной улыбкой. Вот только солнце до глаз никогда не доставало.

Будь аккуратнее, Саш.

Я не знаю, что с ним не так.

Но он меня реально пугает.

      Это давно уже не была борьба двух квадистов, это не были соревнования, она не поняла, когда всё вывернулось в модель поведения тех самых кошек-мышек.       Когда это уже не борьба.       Когда это…       Игра.       — Почему? — он повторяет, и горячее дыхание внутри физически ощутимо — оно покалывает на плоти, когда её опьяняет — его парфюм, его ровное, мягкое дыхание и взгляд темнеющих глаз, — Ты голодна — значит ты ешь. Тебе холодно — ты греешься. Что в этом такого неправильного?       Неправильно то, что муж её ждёт в другой стране, пока она здесь — проблема в том, что ей не холодно и не голодна, просто чувствует перед собой пышущее жаром тело, и, мать вашу, этот человек: одни сплошные мышцы перетренерованного тела, выступающие вены на жилистых руках, и ей на самом деле плохо становится — он так не похож ни на Марка, ни на Макара, — его черты изящны, кожа под ладонями мягкая, и проводил, очерчивал он её кадык, вжав бёдра в себя так, что дыхание — сбитое, шумное, и глаза всё грозятся прикрыться.       Она не помнила даже того, кто правда хотел этого поцелуя — он или она.       Что было до.       И что было после.       Лишь то, как он, после своего этого злополучного «действия» присаживается перед ней и, с какого то хера целует, взяв её лицо в руки так, что мурашки бежали по спине а низ живота предательски ныл и кровоточил, ворочался, плевался ядом в кровь, его язык — в её глотке, зубы сталкиваются, его рука грозилась опуститься ей ниже поясницы, всё трёт и трёт застывшую кожу, и он целовал, целовал так, как никто в жизни до него, после чего смазано ведя кончиком влажности по её нижней губе.       Ей всё кажется, что её жизнь катится под откос — сквозь тернии, спускаясь с горы, собирая по пути все шипы и кочки — и направляется этот путь прямо в зыбучие пески.       Илья Малинин — такой же зыбучий песок. Затягивающий, поглощающий.       Манящий.       Она вырывается — он даёт отойти, то ли удержать не может, то ли не хочет, лишь губы его в слишком неподобающе-насмешливой ухмылке приподнимаются, кривятся.       Даёт ей уйти, чтоб за долю секунды заново припечатать её тело своим, пугая, доводя до дрожи, мурашек и чесотки изнутри.       — Ты одинока, — его шёпот змеиный, на ухо, пальцы волосы перебирают, когда костяшка пальцев ползёт по ряду пуговиц рубашки, пересчитывает, пугает. — Я о тебе позабочусь.       До подгибающихся друг к дружке колен.       — Не надо бояться, — лёгкие, скользящие прикосновения на её позвоночнике, и Саша неосознанно вздрагивает всем телом. — Я не сделаю ничего плохого.       Всё перед ней меняется. Смазывается так, будто не было стен — песок меж её пальцев, солнце падает на волосы, отражаясь сплошными бликами, ветер её трепещет — вода чиста настолько, что почти прозрачна, такая, что дно видно — она раньше настолько любила это делать — опускаться на дно и разглядывать эффекты преломления, разглядывать, ведь там — не реальность, там — отчуждённость, будто нет ни её, ни её истории, ни самой Саши Трусовой.       Ничего настоящего.       Разденься. Иди, окунись.       Саша выворачивает шею до хруста — руку вытягивает, боится, так сильно боится, этот страх — живой, ледяной, он сковывает по рукам и ногам — словно она потеряла, словно тот самый лёд наполнил её до краёв, вырвал, забрал её из этой красочной жизни, тёплой воды, забрала то, что могло бы её…       Обуздать.

Фигурное катание это всегда про такое. Сильный жрёт слабого.

И скольких сожрал ты?

Всех.

      Илья Малинин до сих пор здесь. Парень, чья улыбка сияет ярко, но глаза пусты, словно давным-давно в засухе, что пройти никак не может. Илья Малинин, черты лица которого напоминали змею — питона, если даже точнее, тех тварей, которые жалят — больно, и последствия всегда смертельны. Которые даже своих за своих не воспринимают.

С каким животным ты себя сравниваешь?

Думаю, что со змеёй.

      Парень с вечно-холодным расчётом в глазах.       Шусь.       Иногда ей кажется, будто он сам давно умер.       Иногда ей кажется, будто он пришёл в её жизнь, чтоб её разрушить.       Сломать грань между снами и реальность, сломать её принципы и сломать стержень изнутри, сменяя день ночью, заставляя её плавиться в нереальности иллюзионных ощущений, перед ним — вся переполненная грязью, вся в саже и грёбаным голодом.       Потому что его губы в ней это пробуждали.       Потому что пробуждал ту Сашу, которая всегда голодна, и которой всегда холодно.       Иллюзии, одни сплошные иллюзии, ведь вода вокруг неё исчезает — не было никогда её, не было его как такого, не было, а сейчас кисти к матрасу прижаты в жажде полного контроля, и дикий, чуть ли не первобытный взгляд одержимого над ней.       Если у нас ничего не будет, я скажу всем, что всё было. Если будет — никто ничего не узнает.       Длинные пальцы стаскивают с неё носки, нос очерчивает контур края белой рубашки, трётся носом, фаланги выстукивают что-то на животе, он сжимает её в хватке питона, глаза — сплошной триумф, когда змеиный язык облизывает — всё внутри трясётся…       — Ты говорил, что плохого не сделаешь…       Он ведёт бровями, хватка на бёдрах, руках растёт, сдавливая, волосы падают вперёд, зрачки — во всю радужку, кадык его — шевелится, подпрыгивая, он — давит, жестче, больнее и пот на висках выступает.       — Я пошутил. — усмехается он, пожимая плечами.       Он резкий, чертовски грубый и будто неконтролируемый. В момент ей кажется, словно его картинка, лицо разламывается перед её глазами — словно такого облика не было у него никогда, словно он — одна её фантазия, сплошной сон. Потому что этот — не целует, грёбаные руки блуждают по телу так, как никто и никогда, его сила её прибивает, убаюкивая в сладких объятиях и тихонько, на ушко шепча одно и то же: «Подчинись. Подчинись. Подчинись.»       Первые.       Первые ощущения.       Он скользит в неё — практически насухо, и она разламывается, всё у неё — в струну в горячих руках, ей больно, ей хорошо из-за этой боли до звёзд перед глазами, хорошо от того, что не дают права выбора и слёзы капают — на лицо, на подушки, промокают, ведь, это так… больно…       Больно-больно-больно…       — Ш-ш-ш, — воркует он, слизывает слёзы — почти заботливо, почти нежно, тыкается носом, неспешно моргает, разглядывает её — да вот что? Лицо у неё — всё искривлено от судорог изнутри, слюни на подбородке, губы — в кровь, из прокусанной кожи выступают капельки крови — но он облизывается, так мерзко и пошло, словно всегда мечтал увидеть её в таком состоянии — когда она рвётся то ли выпутаться из паутины, то ли утонуть в яде подольше и посильнее. — Это не больно, это не должно быть больно.       Она расширяет глаза — её ломает. Он совсем рядом, всматривается долгим, почти осязаемым взглядом потемневших глаз — это дикий коктейль, она видит в нём благоговение вперемешку с навязчивой жаждой доминирования, и она знает — знает это чувство, такое ядовитое и всепоглощающее.       — Подчинись мне. Ты сопротивляешься. Хватит пытаться избежать этого. Вся твоя боль в голове.       — Я не хочу…       Губы растерзаны. Она выглядит как подстреленная лань, её отравили, он связал её без верёвок — но она чувствовала их по рукам и ногам, везде на теле — её голова разрывается на части, влага всё скапливается, пальцы движутся, всё ярко-красное, это, мать твою, больно, и она от этого задыхается, она — на пределе, она задыхается вплоть до готовых криков с губ и не понятно, как у неё ещё кровь не пошла из носа от напряжения.       Уголок губ насмешливо дёргается.       — Почему мы тогда здесь?       Он обнажён перед ней — всматривается своими удивительными природе глазами, склонив голову, и настолько прямая, широкая линия плеч, у Саши лихорадочно мечется взгляд по белёсой коже, по россыпи веснушек на щеках, — он такой… русский, его черты лица — такие русские, пухлые губы, мокрый язык, который только казалось описывал круги по линии её живота — кровь в ней кипела, взрывалась вулканами, он красив настолько же, насколько и опасен, он — её яд, который она поскорее хочет заглотить в себя раз и навсегда, и Саша прекрасно ощущает, как, насколько он хочет.       Её.       — Потому что ты. — на выдохе произносит она. — Ты этого хочешь.       — А почему ты здесь?       Рыжая жмёт плечами.       Тянется внутрь, ищет страх, напряжение, вину, отчаяние, но находит только…       …желание?       Кожа вся в каплях воды озерной глади — она полностью голая, он — может дотянуться до её сердца: руку протяни, когда как ладони сверху надавливают на пресс, на грудь, и лоб вжимается в её, смотрит — подобно змее, пауку, загнавшего мушку в угол, когда она наконец пропиталась ядом.       Готового наброситься в любой момент.       Её прошибает.       — Для танца нужны двоя.       Её выворачивает оттого, насколько хорошо, она ничего не видит — всё залито болезненным, помпезным светом, она почти не замечает от своих же сухих вскриков, как он входит, когда сама — давится собственными слюнями во рту, а её — целуют, тянут, дразнят языком, и вся она — тянется, задыхается…       Он заполняет её до того, что ей больно, Саша — вырывается, бьёт по плечам, судороги собственного удовольствия спазмируют мышцы, ей кажется, что сама она сейчас — вырвет сплошным потоком весь свой ужин на девственно-белую простынь, но ему будет всё равно — абсолютно. Он продолжит — и снова он будет прижата к этой кровати, практически с заломанными руками — птица в ловушке.

18:00 Ты меня понял?

18:00 Расстанься с ней, или кое-какие кадры пойдут в понятно какие органы, и я клянусь — я заставлю тебя страдать до того, пока ты просто в канаве не сдохнешь, я лично проконтролирую это, чтобы такое ничтожество как ты сгнило в земле.

18:01 Илья…

18:01 Ты понял?

18:01 Да

18:01 Кто тебе сказал?

18:02 Кто тебе сказал, что ты можешь трогать то, что принадлежит мне?

— Ты чудовище…

— Ты не должна злиться на меня, милая. Ты должна меня благодарить. Это ничтожество использовало тебя. Я просто вынес за тобой мусор.

— Ты… Ты грёбаное чудовище…

— Я не хочу твоей боли. Ты же так хотела семью, ты помнишь? Я могу дать тебе это. Я могу дать всё, что ты захочешь. Просто не сопротивляйся — и у нас никогда не будет проблем.

— Ты не можешь вот так поступить с человеком!

— Я могу всё. Больше, чем всё. Или ты хотела, чтобы твоим детям перепало что-то от отца? Твоему потомству нужны гены получше.

— Я никогда тебя не полюблю! Никогда! Ты не сможешь!

— Ты представить не можешь, что я могу. Ты полюбишь. Я заставлю тебя полюбить меня. Я могу это сделать.

— Ты чёртов монстр.

— И я никогда этого не отрицал.

— Я никогда не выберу тебя!

— Но ты моя.

      И Саша, вгрызаясь в его губы, хочет только того, что бы он продолжил её заставлять. Чтобы не давал никакого выбора. Чтоб, наконец, кто-то взял над ней контроль и подарил какой-то намёк на будущее, ведь всё это неправильно-неправильно-неправильно…       Саша выдыхает.       Больше всего на свете она мечтала о том, чтоб именно этот танец можно было танцевать одному. И не просыпаться. Не просыпаться в душной темноте комнаты одной, ощущая то, как лезвия раз за разом летят ей в спину, дрожа от бьющих через край эмоций, ненависти и холода.

Цепкости холода её одиночества.