Курьер

В середине января внезапно потеплело, отчего Владу было радостно — удобнее работать. Меньше шансов замерзнуть под забором или еще где-то. Воскресным утром он радостно едет в переполненном маленьком ПАЗике, мечтая уже скорее выполнить дело, получить свои законные деньги и валить на все три стороны отдыхать аж до следующего звонка. Иногда Владику везет и он отдыхает аж целую неделю. Дело конечно, не самое законное, но стабильное и непыльное. Всего лишь возить одну сумочку из пункта А в пункт Б. Всего-то семьдесят километров. Сумочка правда огромная и спортивная. "Вообще" не броская. Вот и сегодня он забирает у двух огромных громил одного хозяина сумочку и, радостно присвистывая, топает обратно на остановку. Пачка сигарет кажется очень даже бесконечной. Владик очень грустит, что не имеет своей машинки, ведь тогда бы дела делались намного скорее. И удобнее. ПАЗик привычно забит по самое «нехочу». Рядом какая-то тетка по телефону громко обсуждает последнюю серию какой-то мыльной оперы. В начале салона надрывно орет маленький ребенок, а бабка недалеко от него — возмущается соседке на цены в аптеке. Владику ужасно хочется нажаловаться на свою никудышную жизнь, где больной матери постоянно требуются огромные деньги на лечение. Владик, может быть, и хотел работать на нормальной работе, но той зарплаты ни за что бы не хватило даже на одно лекарство. А тут он может позволить матери даже сиделку. Не только лекарства. Автобус подскакивает на кочках, а пейзаж за окном привычен до беспамятства. Владик, не спавший до этого полночи, к стеклу прижимается и потихоньку забывается. — Приехали, — водитель кричит на конечной, заставляя Череватого и других заснувших пассажиров встрепенуться. — Черт, — Владик возмущается, ведь не просто вздремнул — он просто от души вырубился. Вскакивает, хватаясь за сумку и замирает. Сумки нет. Глаза руками протирает, рукой шарит по сиденью. Под рукой лишь обшарпанный кожзам. Озирается, осматривая уже пустой автобус, но не находит. Ничего. Ни сумки, ни ее следа. — Черт побери! — матерится, выскакивая на улицу. Сигарету привычно в зубы. — Что делать? Шарахается в сторону, пугая прохожих. Сердечко заходится накатывающей истерикой. Понимает, что он через сутки будет труп. Максимум через двое. И матери больше никто не поможет. Его уже заработанных денег на какое-то время хватит, но и все. — Блядство. — Шепчет, словно какое-то заклинание. Мечется по поселку. К Левину идти страшно. Знает, что тот сразу прихлопнет. Обратно, к Шепсу — еще страшнее. Бежать из города — не вариант. Все равно найдут и грохнут. Может быть, в начале поиздеваются. Вырежут печень. Отрубят пальцы. Выдернут яйца. Или еще что-то. Искурив остатки пачки, все же понимает, что что-то делать надо. В Пятерочку заглядывает, покупает еще пачку сигарет и бутыль дешевого коньяка. Перед смертью, конечно, не надышишься, но кто проверял? К огромному особняку на окраине поселка идет. С каждым шагом коленки сильнее трясутся, чуя скорую расправу. Коньяк глотками пьет, закусывая никотином. У ворот замирает. Страх смерти слегка отступил под напором сорока градусов. Кнопочку нажимает и будто сжимается под взглядом хозяина, что в домофоне видит курьера. — Заходи. — Левин слегка рассержен за опоздание, но выдыхает. Сейчас он устроит парню разнос. Владик слегка шатается и голову вниз опустил. — Где тебя черти носили три часа? Ты почему не предупредил, что задерживаешься? — Левин дверь открывает в квартиру, пропуская парня. — И где сумка, черт побери? — Максим Николаевич… — начинает оправдываться, но язык не слушается, сердечко уже заранее останавливает свой ход. — Че говоришь? — Левин нависает, прижимая к стене бедного курьера. Глаза его горят, точно у питбуля перед прыжком. — Где товар, гаденыш? — за грудки его хватает, хочет, кажется, всю душу вытрясти. — Я тебя спрашиваю, ублюдок ты малолетний! — Я, ну… п-получилось так, — лепечет, ощущая, что душа эта самая вот-вот в ботинки ссыпется — вместе с потрохами, пока еще здоровьем и жизнью пышущими. — Там, автобус… Украли. Не углядел я… Не углядел. — Глаза разуй, долбаеб! — ор раздаётся вместе со смачным и довольно болезненным ударом в живот. Больно, сука. Печень задел, что ли? Впрочем, спасибо, что не то, что пониже и почувствительнее — хотя, возможно, все еще впереди… Да что там? Наверняка впереди! — Это ж надо. Это ж надо было так проебаться! — Левин, Слава Богу, не бьет пока. Отходит на шаг от парня и из стороны в сторону ходит лишь по богатой, явно тронутой рукой женщины кухне, матерясь да хватаясь за сигарету. — Блять. У меня нет слов. Ты понимаешь, какие проблемы ты нам обеспечил?!!! — Я верну. Все верну! — как заклятье бормочет Владик, слюной истекая никотиновой, на сигарету в зубах Максима Николаевича глядючи. Взглядом каждую песчинку на полу изучая. — Дайте мне только время… Левин вновь подходит к нему. Смотрит зло, злее еще, чем до этого. Все-таки бьет по яйцам — так, что Владислав сгибается напополам и, кажется, начинает видеть свет в конце… коридора, ведущего к той самой, заветной двери. Хуй теперь ему выбраться из лап этого гребаного Левина! Физически может и да — сегодня, по крайней мере, но вот что будет завтра… Блять, а ведь маме все еще нужны лекарства. Прямо сейчас нужны. — Дайте мне отсрочку! — почти скулит он. — Все, все верну, отработаю, если надо. — Ты, сученыш, хоть понимаешь, что ты натворил? Ты себе смертный приговор подписал собственной кровью! Левин вновь подходит к нему, не выдержав большого расстояния. Уже не боится случайно прихлопнуть парня словно муху. Смотрит — долго, внимательно. На изнанку взглядом выворачивает. И наклоняется, дыша никотином прямо в лицо Череватому. — Ты серьёзно отработать хочешь? Молодой человек кивает судорожно, понимая, что другого варианта у него и нет, пожалуй. С того момента год назад, когда он влез в этот бизнес, выбор у него исчез. — Глянь, какая смелая нынче молодежь пошла, — вкрадчиво говорит и странно как-то. И в одно движение ставит его на ноги. Кругами ходит, разглядывая словно бы. — Неделя — тебе срок! — бросает наконец, отходя в сторону. — Не принесёшь деньги — пеняй на себя. И помни — в жизни есть вещи пострашнее, нежели сдохнуть с голоду. Уж я-то знаю… Шесть дней тебе пусть будет без процентов, но с седьмого под пятнадцать заложу. Да и о маменьке помни. Уж она-то никак не может похвастаться своим здоровьем. Владислав кивает, пытаясь кое-какое равновесие сохранить да, шатаясь, направиться все же к двери. Ну, неделя — не так уж и мало. Да и, может, вариант с отработкой вполне приемлем — хотя кого он обманывает. Этот чертов зек кишки ему выпустит — и сожрать заставит! И хорошо, если просто безболезненно грохнет. Значит, нужно все же где-то искать деньги…

***

Владик на сутки уходит в честный запой. Закупается дешевым коньяком и пьет, почти не закусывая — нечем просто. — Сын, ты чего такой бледный стал? — мама слишком стала похожа на маленькую девочку с ее болезнью. Заботится, но забывает многое. Да и спит практически все время. — Мам, просто не выспался, — врет, пока пытается зубной пастой вычистить зубы от перегара. На второй день начинает формировать план. Нужно в первую очередь смотаться на автовокзал. Вдруг в автобусе были камеры? Моется, одевается приличнее и бежит — летит практически — не понимая, почему он раньше не мог додуматься до этого. Но на вокзале его ошарашивают — камер не было, нет и не предвидится. Вообще нигде. Никак. Заяву о пропаже ментам писать — рисково очень. До ночи пошатавшись в деревушках, что вдоль маршрута, возвращается к матери, так и не найдя никаких зацепок. — Если нечего кушать, Владик, — мать по голове сына своего непутевого гладит перед сном, — продай старую цепочку мою золотую. Все равно ее уже некуда надевать. — А ему стыдно, потому что он ее продал уже пару лет назад как. Чтобы купить лекарства матери. — Хорошо мам. Как бы он хотел, чтобы этих цепочек было две. Но даже двадцать — не перекроет и половины необходимой суммы.

***

— Вы не видели, кто сумку взял? Ну скажите пожалуйста, может, вспомните? — Отвали, молокосос сраный! — немолодой мужчина в потёртой куртке «Адидас» решительно закрывает дверь кабины уже знакомого ПАЗика, который через минуту издаёт угрожающий, весьма недвусмысленный рык. — Пиздуй отсюда, пока все кости целы! «Это лишь пока» — грустно думает парень, в сердцах ударяя кулаком по стенке серого, стоящего рядом, здания. Черт, черт, черт. Левин точно его убьёт! Ведь прошло уже пять, сука, дней — а сумка по-прежнему находилась хуй знает где! Парень, кажется, оббегал все остановки в городе; продал все, что можно было продать — все, что еще осталось в доме после прошлых вынужденных продаж, деньги с которых пошли на лекарства, только эта сумма была слишком мала — катастрофически мала для того, чтобы закрыть этот ебанный долг! Кажется, он продал бы и почку — если б уверен был, что вырученной суммы хватит на то, чтобы рассчитаться с Левиным. Знал бы, что может так вляпаться — все равно не выбрал бы другой, не столь опасный путь. Впрочем, где еще можно в их городе заработать такие деньги? В проституты пойти. Ха! Неплохо. Но теперь уже слишком поздно. Айфон опять издает жалобный, весьма характерный писк. Сообщение от абонента «Повелитель». И дёрнул же черт обозвать так этого «мафиози» в своей телефонной книге! «Осталось два дня. Жду деньги. Или завещание на имя Максима Николаевича Левина…» Можно подумать, что в завещание можно что-то написать, кроме долгов и больной матери…

***

— Это что? Ты серьёзно, что ли? — спрашивает Левин, глядя на парочку помятых купюр. Не самого маленького номинала, между прочим! — Это что за крохи, блять? — Что есть, Максим Николаевич. Что есть, — в привычном жесте трогает рукой подбородок Владик, лелея в душе надежду на то, что все обойдётся — обошлось же ведь в прошлый раз! Головой понимает, что в этот раз уже не прокатит. — Я, честно еще донесу, дайте только чуть больше времени! — врет? Конечно, надежда умирает последней, но он решил предусмотрительно похоронить ее заранее, оплатив матери сиделку на месяц почти вперед. На дольше не хватило. Насколько уж наскреб — а там, уж видно будет. Дай Бог, «великодушный» Левин не вырвет ему к окончанию срока глаза. Впрочем… Это сейчас не самая страшная из возможных потерь… — А губа-то не треснет, сынок? — походит ближе. Нависает, давит почти физически — при том, что ниже его на голову почти. — Треснет — больно будет. Вот так! — бьет по этой самой губе. Владислав инстинктивно тянет руку к лицу, собирая с него пахнущую болью и железом влагу. Но опомнится он он не успевает, ведь Левин со всей дури бьёт в живот — куда сильнее, чем в прошлый раз. Удары сыплются один за другим, лишая разума, воли, ориентации в пространстве — способности понять уже, где именно на сей раз локализовалось боль. Это становится непереносимо, отчаянно неважным — когда он каким-то чудом поднимает его на ноги и тащит в темное, пахнущее сыростью место — напоминающее подвал или подобную ему гадость. — Отдохни и подумай о своем поведении здесь! — Левин вслед бросает и хлопает старой дверью. Владик слышит лишь скрип засова и его сознание решает свалить благополучно. Боль разгуливает по его венам, словно коньяк несколько дней назад. Страха, на удивление, почти нет. Остатки смятения, обиды и неловкости где-то в грудной клетке тихо стонут. Глаза открывает наконец-то и мозг окончательно путается. Темно одинаково. Зато тело, которым пришлось все же пошевелить, издает громкий стон. — Бля… — Владик привычно матерится сухим слипшимся горлом, пытаясь сесть как-нибудь. Голова кружится, отчего местоположение в пространстве вообще трудноопределимо. Но спустя миллион минут ему получается сесть более-менее ровно. Нос сломан однозначно, как и, возможно, ребро слева. Губы в запекшейся крови, к животу не прикоснуться — очень больно. Во рту пересохло и жутко хочется пить. Левая рука будто бы не слушается вовсе. Он надеется, что она очухается. Влад не понимает, сколько времени вообще прошло и какое сейчас тысячелетие, когда наконец-то слышит какие-то странные звуки. Радуется, что не оглох. — Ну и какого лешего ты еще не сдох? — голос Левина радости не добавляет. Череватый и сам удивляется, почему. — Не успел. — Отвечает хрипло. А потом загорается лампочка тусклая. Влад рассматривает Макса. Тот тоже побит, в синяках и ссадинах весь. — Теперь ты видишь, чем чревата твоя отсутствующая сумка? — и поднимает край футболки, обнажая вместо пресса огромную повязку, пропитанную кровью. — Ты же понимаешь, что это? Владик кивает, практически теряя сознание от понимания масштаба катастрофы. — Покупатели уже несколько раз спрашивали, где товар, и очень нервничают, когда я не могу его им отдать. — Левин рядом присаживается, морщась на каждое движение. — И я с трудом смог уговорить их подождать буквально пару дней. Теперь у меня к тебе деловое предложение. — И загадочно скалится, осматривая парня целиком. Владику уже на эти предложения плевать, он хочет просто выжить. И мать вылечить. Кивает. — Я на пару деньков уеду по делам. К сожалению, они неотложны. — Левину грустно от этого. Но этот придурок натворил слишком много плохого. Разгребаться придется долго. — Но потом вернусь и тебя ждет кое-что интересное, от чего ты не сможешь отказаться априори. — Хорошо, Максим Николаевич. — Выдыхает, понимая, что пару дней он еще поживет. Может быть. Левин даже улыбается, пристально рассматривая грязное личико курьера. А потом, ближе наклонившись, моментом касается его губ своими. — Боже, умойся, Христа ради, — и выходит из этой комнатушки.