Курьер

У Ангелины что ни день, то сплошные хлопоты. Вот и сегодня, едва проводив мужа за порог, она решила заняться привычным — хозяйством. Намывает практически весь особняк и, устав, приступает к менее активному виду отдыха — готовке. И благополучно обнаруживает, что продуктов осталось крайне немного. Увы. — Неужто все огурцы сожрали уже? — с досадой вздыхает Изосимова, извлекая из трехлитровой, на треть заполненной терпким рассолом банки последний занюханный огурчик. Придется в погреб лезть! А то Максим Николаевич у нас, видите ли, с дороги придёт голодный и злой! Максим Николаевич у нас любит снимать стресс рассольничком под рюмашечку беленькой — ну куда ж без этого! Чертов алкоголик! Ангелина сама не понимала, какого хуя все еще продолжает терпеть этого прохиндея. Хорошие деньги? Это скорее да, нежели нет. Бизнес прибыльный, но весьма рисковый. Того и гляди, менты нагрянут. Все мужики — как мужики, угомонились уже, нашли свое плюс-минус легальное дело, а этот… Как вылез в девяностых — так там и остался. А ей — неси тяжкое бремя бандитской жены; пацанов его выхаживай, вусмерть избитых, да спину прикрывай, не раз уже от пуль «конкурентов» пострадавшую… А ведь она красивая ещё женщина! Просто «баба-ягодка». Сколько раз все обдумывала, взвешивала, а уйти никак не получается. Ладно б семьянином был примерным, так нет же! Объявится раз в месяц, сделает парочку «голевых передач» и уткнется носом к стенке. На лицо лезет кривая, самодовольная усмешка. Вот что она, любовь делает. Впрочем, возможно, там от любви той осталась привычка жалкая — подогреваемая адреналином «пряток» от полиции и разбавляемая яркими красками обоюдных «леваков» — его с молоденьким девочками — и ее с пацанами теми же самыми, готовыми на неё по собственной воле запрыгнуть — лишь бы замолвила словечко перед «Повелителем»… Но как бы не хотелось понежиться в думах о бытие своём невеселом, думать нужно было об обеде. По предварительным данным, Левин должен нагрянуть через пару часов — тех, что как раз достаточно будет для того, чтобы сварился рассольник. Только какой может быть рассольник без огурцов? Правильно, никакой. Значит, нужно собрать всю волю и оставшиеся силы в кулак, да направиться в сторону погреба — туда, где ее должна ждать ещё как минимум парочка баночек. Уже приблизившись почти к заветной цели, женщина вдруг замедляет шаг, прислушиваясь. Ведь совсем рядом с погребом находится подвал. Она прекрасно помнит, как муженёк позавчера притащил туда очередного провинившегося пацана, про которого она… Благополучно забыла! Подох там с голоду, небось, хотя и указаний по его «кормёжке» Ангелине не поступало. Может, так и надо? Странно, что мальчишка не скулит, не просит о помощи — в отличии от предшественников. Эта тишина настораживает, настораживает очень. Не хватало им, блять, еще «мокрухи» — хотя Максим всегда был с этим осторожен. Тем не менее, Изосимова решает «проверить положение дел» — благо, ключик от подвала хранится в кармане всегда — на случай внезапных «облав» и еще каких происшествий. Нужно только включить фонарик на телефоне — все равно придётся, когда полезет за огурцами. Впрочем, это — чуть позже. Подземелье ожидаемо ударяет в нос запахом сырости, мочи и привычного уже металла. Ангелина делает неуверенный шаг по ступеньке вниз — поди, обессиленный парень не додумается до того, чтобы наброситься на нее со спины? Впрочем, такой исход сейчас едва ли возможен — ведь до ушей доносится жалобный и слишком уж тихий стон. — Эй, парень! — яркий свет фонаря позволяет ей, наконец, разглядеть среди холодной бесконечной голых стен тот самый силуэт — до невозможности тощий и перепачканный кровью и грязью. — Ты живой там? — делает пару шагов и оказывается рядом, на корточки опускаясь, да внимательнее разглядывая пацана. Чернявый, симпатичным мог показаться, наверное, — если б не лицо не в меру опухшее, за что «спасибо» Левину сказать надобно. Тот жмурится от фонарика и кряхтит. Дышит едва-едва. — Батюшки! — вздыхает она, про себя размышляя, что же такого натворил парнишка, раз настолько хорошо его «почистил» Макс. За шею рукой свободной хватается, проверяя пульс. Бьется. Поживет еще значит. Не долго думая, выключателем щелкает, и тусклая лампочка освещает пространство, на поле боя скорее походящее. — Ну-ну, потерпи, милок. Сейчас воды принесу, умою. Человеком станешь хоть. — Материнский инстинкт по привычке включается. Ведь сколько ею выхоженных пацанов было? Ведь с того света на своих хрупких руках пачками выносила, не задумываясь. Ведь если бы не она, давно бы дело Шепсов погорело синим пламенем. Мужики-то что? То, что им бы только яйцами помериться да дела крутые делать, а о более приземленном и бытовом и думать некогда, да и не умеют вовсе. Парень принесенную воду пьет жадно, хоть и мимо много льется. Сил все же нет. — Вот за что он тебя так, м? — вопрос максимально риторический, ведь пацан и дышит-то с трудом. Какое говорить? — Мама… — несколько минут спустя он хрипит. Его взгляд проясняется. — Начнем с того, что я Ангелина Юрьевна. А ты? — она видит, что парень оживает на глазах. — Владик, — так же хрипло и едва различимо. — Молодец, Владик. Есть хочешь? Там, кстати, в углу матрас. Для таких как ты. На нем куда мягче, чем на полу валяться. Мальчишка скрипит, но потихоньку переползает на указанное женщиной местечко. Понимает, что спорить себе дороже. Он не в том положении сейчас. Ангелина же, удостоверившись, что он жив и цел, хоть и не орел, в погребе берет банку огурцов и возвращается к готовке. «Задержусь может до завтра». — Одним предложением пиликает контакт «любимый муж». Она рада. Теперь можно не торопиться варить суп. Надо тогда хоть парнишку отмыть да накормить. А то до завтра точно копыта отбросит.

***

Запах наваристого, обалденно пахнущего (после двух дней голодухи-то) супчика доносится до обоняния раньше, чем до слуха кажущимся манной небесной лязг открывающейся двери. Измученный голодом и болью Владислав точно знает — это не Левин. А едва ли знакомая, довольно красивая (насколько он сумел разглядеть), очень добрая и понимающая женщина, выразительные черты которой он весьма скоро имеет возможность разглядеть — спасибо фонарю в ее руках. Впрочем, сейчас для созерцания не время. Сейчас все внимание молодого человека до предела занимает поднос, в руках ее находящийся и обильное слюноотделение вызывающий. — Поешь, миленький, поешь, — он с трудом дожидается, когда поднос с глухим звуком ставится на пол. Ест — как не в себя ест, забывая про боль, отчаяния и ужас минувших дней. Как мало, оказывается, нужно для счастья — когда ты сидишь взаперти и не имеешь доступа к самым банальным благам человечества! — Наелся немного хоть? — с невероятно милой и заботливой улыбкой спрашивает женщина, когда на дне тарелки не остаётся и парочки капель. — Да. Спасибо большое… — улыбается, пытаясь вспомнить, как зовут это чудо-чудное, спустившееся к нему с небес, подобно ангелу. Ангелина! Точно! А ей подходит — очень даже. Только вот… Как Ангел может с Дьяволом-таким-то жить? Впрочем, такое как раз и не редкость. Реалии жизни — только и всего. Левин явно при деньгах мужик — а в нашем охуеть каком сложном мире без них никак даже Ангелам. — Вот, умойся, теперь, умойся, — Череватый неожиданно обнаруживает рядом с собой что-то, наподобие… ковша с водой? И как она тащила его — вместе с супом? Поистине героическая женщина! Понятно теперь, почему Левин избрал ее в качестве спутницы жизни! Он кивает и опускает руки в чан, лицо окропляя лицо живительной, нет, оживляющей жидкостью. — Как ты чувствуешь себя, душа моя? — рукой лба касается и проводит по нему легко, так трепетно, боль оставшуюся далеко-далеко отгоняя. Она уплывает, в небытие растворяется окончательно, уступая место сладким, весьма недвусмысленным мурашками, оплетающим коконом тело истерзанное. Воистину, это что-то очень странное — ведь женщине по виду лет сорок, не меньше. Ему, конечно, по жизни не особо-то везло с девушками — но это чересчур уже… Впрочем, возможно он сейчас находится в отключке и ему все это просто снится?.. — Ты слышишь меня? Слышишь? — по щеке ещё бьет — так ласково, несильно, да смотрит с волнением. — Слышу. В порядке я. В порядке, — ерзает на месте, все же боль ту проклятую ощущая. Не ушла никуда, проклятая. С ним она. — Потерпи, дорогой, потерпи, — рука ее уже бедра касается. Гладит нежно, нежнее, чем до этого, кажется, но вроде бы без какого-либо подтекста. — Макс вспыльчивый у меня, да отходчивый. Порешает сейчас там что-нибудь с Шепсом, да отпустит тебя. — Правда? — на лицо выползает слабая улыбка — сквозь все боли и увечья. Какая-то его внутренняя часть хочет верить в ее слова, но разум понимает, что за такие косяки не прощают. — Ну конечно, — к сожалению, она убирает ладонь с бедра. По голове теперь гладит — и на том спасибо. — Ты скажи лучше, как случилось так? Как ступил на дорожку эту опасную, скользкую? Владик вздыхает — обессиленно, глухо. И выкладывает ей все, без утайки. На жалость и участие не рассчитывает особо — хотя кого он обманывает? Всех и сразу — в чем именно возможность признаться, ощущая теплые, словно струящиеся светом и безоговорочным пониманием руки, ласково — любовно почти гуляющие по спине и макушке. — Бедный ты, бедный мальчик, — бормочет она — в бреду, в забытии почти прижимаясь все ближе, все сильнее. Душой будто бы. Но Череватый не душу совсем ощущает. Он ощущает мягкость, которую готов пустить по венам; грудь четвёртого, минимум, размера; биение сердце гулкое, близкое настолько, что с ума сойти можно — спасибо декольте весьма приличному, позволяющему чувствовать ее чересчур, непозволительно слишком… Его боль, моментами бившаяся в сознании, будто волшебством смывается куда-то в бетонный пол. Он точно думает, что это сон. Лечебный. Фантастический. — Ну-ну, совсем уже обессилел, мальчик. — Она вздрагивает, сама едва не заснув в объятиях. — Вставай, тебя надо помыть, а то вши скоро заведутся. — И встает, протягивая ладонь парню. Владик, с трудом не вскрикнув от боли, прорезавшей голеностоп, все же поднимается. Следом идет по страшненькой и скрипучей лестнице. Неужто Левин по ней его просто спустил? По количеству травм как раз все сходится. Ангелина заводит его в ванную. Шикарную, огромную. Белоснежную. — Полотенце на сушилке, шампуни бери любые. — Бросает коротко и уходит. Возвращается к домашним хлопотам, ведь домработницу отпустила на выходные. Все равно пока Левина нет, ей здесь делать нечего. Из ванной больше часа доносится шум воды, и Ангелина уже начинает переживать — не потоп ли парнишка-то? А то муженек ей спасибо не скажет. — Живой ты там? — дверь приоткрывает, выпуская клубы пара горячего. Шум воды ей ответом. Ну ладно, мальчик, сам виноват, что глуховат. Внутрь проходит тихонько и хитро улыбаясь, шторку отодвигает в миг. — Ай, чего пугаете? — Владик едва на стену с испуга не забирается, рукой машинально прикрывая стратегически важные места. Забавный. Ангелина с трудом сдерживает себя, не засмеяться чтобы. — Ты чего не отвечаешь, когда спрашиваю? — она хоть и старается не глядеть ниже пояса, но получается с огромным трудом. Зато прекрасно получается осмотреть всю его молодую фигуру. Не считая кучи синяков и кровоподтеков, тело просто прекрасно. Аполлон, черт его дери. — Да я задумался, — бормочет, чувствуя ожоги на коже своей под взглядом хозяйки. — Да и от воды шумно, — парнишка рукой тянется к крану, чтоб закрыть поток, ведь по сути он успел отмыть большую грязь, но его пальцы перехватывает чужая ладонь. — Да куда ж ты торопишься-то, м? — игривый, так нравящийся мужу смех, колокольным звоном окропляет пространство. Женщина между тем ладонь свою сжимает, по предплечью чужому ведет выше, заставляя Владика сбить дыхание. Ей нравится его реакция, ой как нравится. А то ж! Приятно все же чувствовать себя желанной — особенно, когда тебе почти полтинник. Особенно, когда перед тобой не могут устоять такие вот смазливые юнцы. — Иди сюда, милок… Она ловко скидывает с себя халатик, наслаждаясь расширяющимися зрачками мальчика. За руку его вытаскивает из ванной, отчего Владик скользит по плитке и не падает лишь чудом. Ангелина прижимает его мокрое тело к себе, к гурди пышной, к лицу приближаясь. Ноготками своими шею обхватывает, слегка царапая красную кожу. Владику голову кружит, он все еще думает, что это сон. Начиная с того момента, когда он посеял эту сраную сумку. Правда, если сон — то сущий кошмар. Но горячие руки Ангелины не дают ему осознать, что сон. Это, к сожалению, чертова реальность. И сладкая, и невыносимо горькая. Молодой человек инстинктивно почти обхватывает ее бедра, прижимаясь. Он не понимает до конца, что происходит, но ему это определенно нравится. Не так он представлял жизнь после своей безвременной гибели. Ой, не так. — У тебя силы-то есть? — Изосимова смеется, наблюдая за парнем ошарашенным. Глазами он ее практически съел. И не только. — Для такого дела — точно есть! — Владик улыбается. Первый раз за последние дней десять. Мысли о том, что будет, когда приедет хозяин, вылетают из головы ровно в тот момент, когда Ангелина целует его первая. Череватый отвечает ловко, умело, пальцами зарываясь в ее длинные черные волосы. Она стонет негромко, лишь прижимаясь к его нагому телу, вынуждая плоть твердеть от желания. А потом не сдерживается, под бедра подхватывая женщину — и даже не уронив — на тумбу садит, что тут у входа находилась. Бедра ее разводит, отлипнув от тела. Рассматривает ее изгибы, ее грудь, ее какие-то царапины на животе. — Чего медлишь, мальчик? — Ангелине и смешно с его реакции, и уже невтерпеж. Она всегда была нетерпелива в этом вопросе, в чем они с Левиным и сошлись. — Любуюсь. — Он не врет. Ангелина смеется тихо, за задницу его сжимая, а потом к члену переходит — сначала просто касается, заставляя парня охнуть, а после ладонью начинает водить вдоль. У Владика дыхание сбивается, он завороженный будто, следит за ее движениями. Может, все-таки ее супчик был галлюциногенным? Ангелина очень ловко заставляет орган ныть от возбуждения, рвать мысли хозяина своего в хлам, хотеть уже погрузиться в лоно, соками страстными изнывающее. Владик ни о чем уже думать не может, кроме как о самом низжем желании — войти в нее. Он ближе придвигается, трется членом о ее бедра. Пальцами своими касается ее влаги, размазывая по тем же бедрам. А после осторожно входит, не до конца, замирая, постепенно давая время, чтобы привыкнуть. — Ты чего такой медленный? — из своей неги его вырывает насмешливый голос. — Али девственник? Владик аж подпрыгивает от ее слов. Какой он, к черту, девственник в свои почти двадцать семь? Он рывком входит в нее, тут же двигаться начиная. К губам тянется, чтобы целовать эту божественную женщину… И в моменте, когда Ангелина начинает стонать громче, они оба слышат какие-то посторонние звуки из-за пределов ванной комнаты. — Где, твою мать, тебя носит, Геля? Левин! Этот голос узнают они оба.