Курьер

— Ты ему вроде больше дал? — Ангелина недоверчиво к мужу оборачивается, едва тот вернулся с шоппинга. — Да и ладно, заработал же. Все по-честному. — Максим отмахивается. Он никогда не был скрягой. А тут вообще еще и за моральный ущерб добавить бы не мешало. — Не боишься, что с крючка соскочит? — Не, он не такой. Он теперь полностью наш. А если будет дергаться — ты в гости его позовешь, пока я буду у Шепсов. — В башке у Левина все логично и продумано до мелочей. Иначе с таким бизнесом и нельзя. Ангелине же не нужен такой размах, поэтому она о более приземленных вещах думает. — Вот ты бы видел его страх в глазках, когда он меня в ванной взял? Боже, Макс, это настолько непередаваемо… — оба у телика вечером сидят, сериал какой-то глядя. Ангелина по бедру мужа водит рукой, ведь не может ни минуты без прикосновений. — Видела бы ты его шок, когда я ему отсасывал в ванной… — Максим усмехается, вспоминая это. Член от навеявших мыслей начинает оживать. — Блядство. Ангелина смеется, прекрасно видя всю картину, ведь Левин удосужился дома ходить лишь в трусах и футболке. — Запал тебе мальчик, ой запал… Ну ничего, прибежит ведь еще. Не уволен же. — Она очень хочет в это верить, ведь и сама не против резвиться с мальчиком. — Да и ты не святая, не надо мне тут вздыхать томно. — Левину смешно, но он полностью солидарен с женой. — Когда там у него доставка? — Дня через два. — Отлично, — Ангелина аж подпрыгивает от пришедших мыслей. — Макс, яйца побрей, а? А то не придет же Владик. Я тебя уже сколько времени прошу? Левин давится воздухом, ведь о больном опять она. Но, несколько минут выдержав в думах, все же кивает. Сердцем скрипя соглашается. — Что там у тебя с Шепсами, кстати? — Ангелина не то чтобы сильно разбирается в этих делах, но поверхностно-косвенно в курсе всего. Плюсом она еще хорошо общается с женами. С Викой и Олей. Прекрасные женщины. — Да все хорошо, Сашка только поржал с нашей системы «нипель». — Максим вспоминает и тоже смеется, ловко перехватывая чужую ладонь, что почти добралась до затвердевшего члена. — Олег сказал, что мы с тобой придурки, и не могли ничего приличнее придумать, чтобы завалить мальчика в постель. Хорошо еще, что ты мне хоть сказать успела, что сама эту сумку свистнула, а то я бы убил его нахер. — Не успела, прости, — делает самые невинные глазки Изосимова и тянется за поцелуем. — Главное, чтобы пацан нас простил, — усмехается, и не пытаясь даже делать вид, что ему не нравится к чему дело идет. — Так, может, ты его завтра и позовешь? Вот и выясним все. — И что я ему скажу? — Макс хмурится, все же сдавая свой орган в ласки жены. — «Извини, мы тут подумали и решили, ты что-то мало отработал. Велкам еще на сутки?» — Мне кажется, ему вообще пофиг, какой предлог ты придумаешь, он прибежит даже на расстрел. Лишь бы мы с тобой были там. — Она отчасти права и смеется, представляя любой, совершенно бредовый текст смски. — Тогда придется ему платить. — Макс не хочет. Этот мальчик лишь трахается превосходно, а по работе он обычный. — Тебе жалко несколько купюр за охуенный секс? Ты совсем охренел? Кто тебе еще будет давать с таким энтузиазмом? Шепсы? Да не смеши меня. — Изосимова хмыкает, стягивая трусы ниже и слегка сжимая головку члена, чтоб мысли поганые у мужа сменить немного. — Допиздишься, и я тебе тоже не дам. — Ладно, — он слегка толкается в ладонь ей, сдаваясь. Знает же чертовка, что с ним делает. Как ему кружит голову, как губы хотят почувствовать не только Ангелинин вкус… Она принимает это за свою победу, тут же ловко задирая халатик и на колени мужу пересаживается, лаская член. Трется своим кружевным бельишком о нежную кожу, заставляя Левина рычать, пальцами впиваясь ей в бока. — Ну что ж ты творишь, колдовка? — стонет измученно Максим, понимая, что он заведомо проиграл перед женской коварностью. — А то ты не видишь? — смеется, делясь своей влагой. Левин терпит долго, взглядом пожирая любимую женщину, да ладонями наглаживая бедра. Сам себя испытывает. Терпения, соответственно хватает на считанные минуты или даже секунды. — Понравился мальчик-то? — спрашивает, все же тянется пальцами к белью насквозь мокрому. — Конечно, силы то в нем молодые, горячие, — она к шее мужа тянется, целуя нежно. — Да и проверить можешь ведь, насколько сильно он мне в душу запал. — А то ты тоже молодуха, что ли? — Да понаглее тебя буду. Левин раскатисто хохочет, все же пальцами подныривая под насквозь сырое белье. Он и без этого слишком хорошо знает свою жену. Чай, не первый год уже вместе.

***

— Гель, гостя встречай! — кричит хозяин внутрь несколько дней спустя. И через пару минут в коридор выходит и Ангелина. В простой домашней футболке и коротких шортах. От ее вида у Владика сразу пересыхает во рту, а все недавние страхи рассеиваются предрассветной дымкой. — Стол накрывай, раз такие гости. — И Макс тащит парнишку на кухню и усаживает за уже знакомый широкий стол — только в этот раз рядышком устраивается, а не напротив, нежели в прошлый раз. Изосимова хлопочет привычно, выуживая из холодильника все вкусности. Достает из шкафчика бутылочку и стопки выставляет. — Я не пью, — Владик было заикается, но, получив гневный взгляд, мирится. И залпом выпивает предложенную настоечку. Максим его за это по коленке гладит, взгляд карих ловя. Череватый за другой тут же тянется, желая новую ласку получить — да и смерть хмельному рассудку не такой уж пугающей кажется. Впрочем, такими темпами она опять отложится, причём на неопределённый срок… Ангелина же, видя в свою сторону равнодушие, к мальчикам подходит со спины, руками обнимая обоих сразу, и целует поочередно каждого. Владик тут же от еды (надо сказать, очень вкусной) отрывается, ладонью своей перехватывая чужую. Целует — осторожно, трепетно, проникновенно, жалобно почти заглядывая в глаза болотные, хищно посверкивающие. — Эка куда тебя понесло, миленький! — задорно, от всей души хохочет Изосимова, всем своим видом показывая, что ей очень нравится такое внимание. И что быть может, она совсем не против продолжения… — Ты ни про кого не забыл здесь, сынок? — Владик неожиданно вздрагивает — от резкой, слишком необычной боли. Левин ущипнул его за бедро? — С ума сошел, что ли? — слегка возмущенно шипит молодой человек, потирая безвинно пострадавшее местечко. — Ну прости, что ли, — а Максим Николаевич руку-то не убирает. Максим Николаевич теперь то самое «местечко» потирает вместе с Владиком — нежно, отчаянно, в унисон, то касаясь чуть дрожащей ладони, то… другого чего-то, безнадёжно (и так обидно) запертого в плену старых джинс. — Вот что за заразы такие, а? — раздосадованно ворчит она, резким движением руку свою вырывая. — Может, мне вообще уйти, а вы как-нибудь сами справитесь? — Ангелин, да меня ж на всех хватит, вы чего? — смеется чуть разомлевший от водки и Левинских ласк парень, беззаботно рукой махая, да не замечая стоящей под рукой стопки. Недопитой стопки, оказывается. — Новая же рубашка! Проклятье! — Левин тотчас же с места вскакивает, пытаясь следы «происшествия» с себя смахнуть. Только темные, не слишком фатальные на черной рубашке, но не особо-то симпатичные пятна теперь только порошком убирать — не иначе. — Ты че наделал, придурок? — Господи, да давай застираю! — конечно же, милосердная и хозяйственная Ангелина стрелой скоростного поезда мчится на помощь, но где найти спасение от карающего тяжелого взгляда, готового вот-вот прожечь в нем дыру? — А вот это уже косяк, парень, — кровожадно усмехается хозяин, все-таки снимая рубашку эту чертову, да открывая взору молодого человека грудь добротную, мощную, татуировкой загадочной помеченную. Добавьте сюда еще руки — накаченные крепкие, примеченные Череватым ещё с того раза. Альфа-самец, епт! Убрать бы еще живот, не в меру наружу рвущийся — кончил бы от одного только созерцания! — Ступай за мной, пиздюк! — низкий, пробивающий до самых пяток тембр, заставляет чуть вынырнуть из своих мечтаний и послушно поплестись следом. Вспомнить о нечеловеческой, наверное, слишком сильной для мужчины боли, оставившей тело совсем недавно. Боли, которая была слишком хороша для того, чтобы называться болью. Слишком чудовищна для того, чтобы желать ее продолжения здесь и сейчас. — Ну что, мальчик мой, — смотрит в упор, не мигая, удав на кролика будто. Съёжиться хочется, убежать куда подальше — несмотря на то, что Левин ниже его на голову почти. По груди пальцем вниз проводит, словно линию расчерчивая четкую, невидимую. Влад следит, дышать забывая, кажется и губы пересохшие непроизвольно облизывает, когда Максим Николаевич палец тот самый тоже облизывает, а затем морщится — странновато, театрально чуть. — Остались капли-то. Оста-а-ались! — смотрит, смотрит, смотрит. Блять, да ему бы в НКВД служить надо было! Преступники кололись как орешки под этим взглядом! Череватый готов на колени упасть уже, отсосать там, даже что-нибудь отлизать — лишь бы данная пытка подошла к концу. — Будем что-нибудь делать, любезный? — взгляд его словно бы становиться легче, лайтовее, спокойнее. Сейчас в нем царит только искреннее, абсолютное незлое, недоумение. — Повторять что ли нужно? М? — он переводит взор с паренька на свою полноватую (спасибо, не до уровня Гели) гладко выбритую грудь, с требовательно устремившимися на парня, небольшими, но аккуратным сосочками. И Влад интуитивно понимает, что нужно делать. Он наклоняется и тотчас же касается губами нежной (нет, охуеть, насколько нежной), немного липкой кожи, неожиданно и совсем не к месту соглашаясь с хозяином. Да. Остались капли. Значит нужно слизывать. Значит, нужно целовать. Значит, нужно пьянеть — от настойки или этого высокоградусного, сносящего крышу похлеще любого алкоголя мужчины, ощущая его сильные, уверенные руки на своем затылке. — Молодец, молодец, — Макс дышит неровно, шумно. Но контроль над собой еще может держать. — Пошли на кровать лучше. А то зря она тут стоит, что ли… Левин благополучно располагается на широкой роскошной кровати. Владик тотчас же вскарабкивается и припадёт к его груди. Соски облизывает, тянет, прикусывает чуть, не только слыша — но и ощущая, как сквозь все его тело проходится протяжный, похожий на рык раненого волка стон. Поднимается вверх на ключицы. Засосы, кажется, оставляет. Метки. Ну и пусть. Это его мужчина. И кто, скажите, смеет с ним поспорить — здесь, в этот взрывающий звезды миг?… — Ниже… Давай, не отлынивай. Хороша настоечка же! — не своим — нечеловеческим в принципе голосом произносит Макс, а Влад уже живот целует, выцеловывает, капли проклятые ищет, да на колени вставая — благо рост позволяет. Левин позволяет — ноги свои раздвигая и приглашая его вполне удобно устроиться между. Температура в комнате неожиданно достигает максимальной отметки. Череватый сиюминутно скидывает с себя черную футболку с черепом, тотчас же ощущая на себе взгляд — долгий-долгий, черный-пречерный. Нет, не раздевающий даже. Снимающий все, что только можно снять. Даже кожу. Прикосновение обнаженной кожи к столь же беззащитной, почти младенчески гладкой коже Левина отдается где-то внутри безжалостной, прошибающей разрядом мурашек вспышкой: болью уже знакомой, ноющей, неудержимой. Не только его болью — которую он имеет прекрасную возможность определить, ощущая плоть затвердевшую, чужую, в грудь его упирающуюся, да наружу просящуюся неистово, возмущённо почти. Впрочем, Череватый не собирается ее томить без толку. С ремнём справляется — уверенно, резво почти, слыша в ответ глубокий, благодарный стон, поцелуями спускаться вниз не переставая, да вздрагивая вдруг от прикосновений рук других — женских, уже знакомых, нежных до безобразия — до потери связи с реальностью. — Думали, мальчики, я вас оставляю в одиночестве? — эти руки со спины обнимают, творя дразнящие сумасбродства с его собственными сосками. Выкручивают, почти боль причиняют, спускаясь все ниже и ниже, в то время как губы молодого человека достигают паховой области Левина. — Жги, мой хороший, — подначивает, грудь его упругую сжимая нежно и целует в шею так, что член едва не взрывается в штанах. Стон плавится, утопает где-то во рту, беспощадно затыкаемый головкой, так неожиданно и естественно ухитрившейся проскользнуть внутрь. Владик заглатывает — постепенно, не полностью, языком с ней играясь, да посасывая. Принимая — в себя все больше и больше, благо опыт какой-никакой имеется. Стонет рвано, беззвучно почти, ощущая на своей талии шаловливые женские пальчики, ловко расправляющиеся с ремешком, да обхватывающие его собственный член кольцом нового, но абсолютно точно — ярчайшего и непередаваемого наслаждения. Которое он готов доставлять — и брать, также дико, горячо, с размахом. Как умеет. Как научили они… *** Звонок матери заставляет Владика выскользнуть из крепких объятий аж четырех рук и стольких же ног. — Мне надо бежать, — шепчет хрипло, ведь спал как младенчик после целой бессонной и физически изматывающей ночки. — Беги, — Левин даже глаз не открывает, лишь морщится, выпуская парня из-под одеяла. Ангелина и вовсе спит крепко, не замечая никакого шороханья. Владик в туалет топает босиком, ведь он уже понял, что в этом доме одежду не приветствуют вовсе. Благополучно сделав «свои дела», Череватый собирается немедленно отправиться обратно, как вдруг замечает торчащую из стены обшарпанную деревянную дверцу. Вполне себе стандартную дверцу — только вот как-то странно выпирающую вперед. Сам не зная для чего, скорее просто на автомате, парень пытается закрыть ее до конца. Только дверца не слушается совсем — и, напротив, открывается сильнее, торжество являя его очам… Сумку! Очень знакомую сумку — с очень знакомыми инициалами на боку. «В.Ч.» Сердце начинает колотиться в груди, сумасшедшее будто. Мысли вертятся в голове бешеной, вызывающей тошноту круговертью. Черт, черт, черт! Такого не бывает же! Такого же просто не может быть — как и едва ли среди курьеров найдется человек с такими же инициалами! Вот это поворот! Кажется, он ебанулся. Окончательно и бесповоротно. И как же глупо Влад полагал, что это случилось тогда — когда Ангелина вдруг полезла к нему с приставаниями, а дядюшка Левин круто и вполне, как казалось заслуженно, трахнул его в жопу! Рывком выдернув из шкафчика сумку, Череватый пулей вылетает из туалета. — Макс, что это? — возвращается буквально через минуту, в руках тряся знакомую сумочку. — Почему моя сумка здесь? Она ж пропала? — на край присаживается и выглядит в глазах супругов максимально потрясенным. — С чего ты взял, что она твоя? Такие сумки у всех курьеров, — Максиму приходится проснуться, дабы придумать приличное оправдание. — Так вот же инициалы мои «В.Ч.». — Пальцем тычет в нашитые буквы. — Блядство. — Левин не сдерживается, матерясь громко, отчего Изосимова просыпается и посылает обоих нахрен. — Что там у вас в срань господню уже произойти успело? — Ангелина злющая, исподлобья взгляд с одного на другого переводит и готова проклясть на месте. — Я сумку свою нашел. — Владик не хочет получить за ни за что, поэтому кается тут же. — Только ничего не понимаю теперь. — Да что тут непонятного? Я ехала к Шепсовым женам, Вике и Оле, поболтать, потом вижу в автобусе сумка ненужная валяется, наша причем. Вот и прихватила, чтобы беды не было. А дома уже с муженьком и разобрались что к чему. — Легко отмахивается и отворачивается к стенке. — Хватит бродить, ложись спать. Быстро. — Да мне мать звонила, я побежал уже. — Влад подскакивает вновь, спохватываясь. Одежду собирает по всему дому и, не прощаясь, выскакивает на крыльцо. — Я же говорил, что соскочит с крючка. — Досадно морщится Левин. Очень не хотелось бы терять такого мальчика. — Да не сбежит. — Ангелина отмахивается, отбирая кусок одеяла от мужа. — Прибежит как миленький, мальчик молодой. Дай ему пару деньков осознать все. — И вновь засыпает сладким сном. У нее все уже подвязано как надо.