когда закончится дождь

***

Дазай сидел на кухне, на табуретке, обхватив колени руками. Из настежь открытой балконной двери доносился рокот штормового моря и еле слышный шепот дождя. Акугава колдовал с туркой. Вода выкипала и кухня заполнялась запахом пригоревшего кофе, каких-то специй — восточным, оранжевым запахом. Несмотря на то, что новый знакомый, видимо, был не очень хорош в приготовлении кофе, он и это делал совершенно спокойно. Даже не зашипел матом и не дернулся, когда горячая капля попала ему на руку. И Дазаю было так уютно. Несмотря на ту бездну отчаяния, с которой он встретился сегодня, несмотря на все причины не доверять Акутагаве. Несмотря ни на что. Он бы предпочел, чтобы дождь никогда не заканчивался, чтобы работы никогда больше не было, чтобы не было ни Чуи, ни их хаты в высотке, ни-че-го, кроме этой старой, пыльной квартиры с балконом, смотрящим в сторону моря. И было неважно, как отвратительно это звучало. Дазай заткнул свои самобичевания для более скучного момента жизни. Акутагава поставил перед ним чашку. Напиток был густым, сладким, обжигающим, черным как нефть, пряным — да, это был не самый идеально приготовленный кофе на свете. Многовато сахара, слишком крепкий, настолько, что аж густой, но Дазай бы пил его каждый день, казалось, всю жизнь не пробовал ничего вкуснее этого плохо сваренного кофе. — И что ты хотел спросить? — заинтересованно спросили у него. Без этой удушающей нежности, всегда присущей вопросам Чуи, напротив, как-то очень легко и свежо. — Много чего… — Дазай растерялся, — расскажи про себя, про то, что ты пишешь. Просто поговори со мной, — Дазай понял, что вот эти слова уже вылетают из его рта помимо его воли и без его контроля, — я давно не… — он осекся. Это было ну вот совсем не то, что стоило говорить психопату, с которым они так странно познакомились. Но откуда вообще эта дурацкая привычка фильтровать речь? Пора бы избавляться. — Про себя или про картины? — серьезно спросил Акугатава, — эксперт твоего уровня должен разделять автора и его произведения, — в этом не было ни капли слащавой лести со стороны Акутагавы, он сказал это сухо, действительно, будто констатируя факт. Казалось, он совершенно не заметил неуместных эмоций Дазая. Тот замялся. Да, разумеется, он разделял творца и творение. Да, разумеется, хорошее искусство мог создавать полный урод, а интересный человек мог создавать плохое искусство. Но что-то, что он заметил тогда, лежа на полу, в склоненном над ним человеке — что-то настолько прекрасное, дисгармоничное, но при этом совершенное… что решил поцеловать этого человека, на все наплевав. Это ведь тоже было искусством. Акутагава сам был искусством. Не нужно было знать его долго, чтобы понять это. Уж в чем, а в искусстве Дазай разбирался. — Я… бы хотел узнать и о том, и о другом, — ответил Дазай, — просто… мы… — Дазай замер на полуслове. Может быть, того поцелуя и не было? Может все это было просто бредовой галлюцинацией, упомянуть о которой значило быть… еще более глупым. «Ты и так глупый», — подметил внутренний голос Дазая. На него вопросительно посмотрели. Дазай промолчал, выдержав немного отстраненный взгляд черных глубоких глаз. — Тогда задавай вопросы, мне немного сложно, — Аккутагава аккуратно облизнул каплю кофе, оставшуюся на его губе, — вот так про себя рассказывать. — Как ты вообще начал рисовать? — Рисовать? Я бы даже не назвал это так в самом начале. Я мало тогда знал об искусстве… И живописи… Мама любила и до сих пор любит всякие роскошные вещи, некоторые из них — все же искусство, но… Я учился в бизнес-школе. Так решила мама. Кто-то должен был продолжить ее дело. Владеть и управлять портом. Я понимаю, что тебе кажется, что такие деньги — это просто золотой билет, но… это скорее просто жизнь взаймы, — он отхлебнул из кружки, — в общем, в какой-то момент все пошло не так. И я просто начал это изображать. Так, как я тогда мог. Мне снились кошмары и… я изображал их, просто карандашом или ручкой. Я делал это ночью, когда просыпался от них. На стене за кроватью. Я отодвигал кровать, и рисовал — почти в полутемноте. Потом все стало хуже, — Агутагава перестал смотреть в кружку и поднял глаза на Дазая, словно проверяя, было ли тому интересно слушать спутанный рассказ. Ему было. — Так вот, это перестало быть кошмарами. Это стало… галлюцинациями или типа того, они были разные. Люди, события, звуки, просто какие-то предметы. Но, как правило, это был один человек. Он появился не сразу. Он не был моим первым кошмаром. Однажды я… — Акутагава запнулся, видимо, до сих пор было тяжело вспоминать, — я проснулся перед рассветом, несколько лет назад, вышел на этот самый балкон, и увидел, что кто-то стоит за моей спиной. И потом услышал типа, — он нервно усмехнулся, — звук капель… Такой тихий, но… В общем оказалось, что за моей спиной стоял человек с ножом в груди, с которого капало что-то вязкое, черное… Не знаю даже, как описать. — Акутагава немного помолчал, а затем странно спокойно продолжил, будто это не он только что буквально дрожал от переживаемых эмоций, — Мне не удалось увидеть его лица в тот раз. Когда я пришел в себя, оказалось, что я просто очень сильно сжал в руке банку с чернилами, которыми я в то время любил рисовать. Я сжал ее так сильно, что она разбилась. Все было в чернилах и осколки испачканного стекла застряли в моих ладонях. — он снова помолчал, — Я не мог рисовать потом еще несколько дней, рука болела, я достаточно сильно порезался. Дазай ловил каждое слово. Ему было жутко. Он забыл о себе и своих переживаниях и полностью погрузился в рассказ. Он понимал это чувство и сопереживал ему — когда ты не отделяешь галлюцинации от реальности, когда ты приходишь в себя весь в чернилах из собственного кошмара и кажется, что кошмар был реальнее реальности, ведь у тебя на руках — черная кровь тени, стоявшей за твоей спиной. — Ты видел его еще? Прости за вопрос, — поспешно добавил Дазай. — Да… Я видел… Постоянно с тех пор, — медленно ответил Акутагава. В его глазах вновь вдруг что-то загорелось. Что-то маслянистое и мучительное. Он начал прожигать взглядом залив, подернутый дымкой дождя. Продолжения рассказа не последовало. — И… Он… Он делал что-то плохое? Причинял тебе вред? Тот человек из твоего кошмара, — любопытство в очередной раз взяло верх над тактичностью Дазая. — Нет… Вред — нет, — кратко ответил ему погруженный в созерцание пейзажа дождливого города Агутагава. Дазай решил сменить тему. Нет, он не оставил попыток узнать что-то о галлюцинации Акутагавы. Ему было действительно интересно. Впервые за много лет. Но и давить на собеседника он не хотел. — А твои родители? Мама владелица порта, а… — А папа умер, — коротко ответил Акутагава, вновь сфокусировавшись на лице Дазая. — Прости, — снова все тоже вымученное дазаевское «прости», который раз за этот день. — Все нормально, он… У нас почему-то так сложилось в семье. Мужчины сходят с ума. А женщины работают за всю семью. Папа просто не вернулся. Они нашли тело в море. Говорят, что он покончил с собой, но я узнал это сильно позже. Это было, когда я был еще маленьким. И мама еще думала, что я смогу продолжить дело. Она такая… типичная азиатская дракониха. Ведет себя, будто из старой мафии. Холодная, властная, непредсказуемая. Я мало ее видел в детстве. Она всегда была занята на работе. Теперь ей помогает сестра, хоть она из нас двоих, — Акутагава невесело усмехнулся, — нормальная. Дазай молчал. Дазай слушал и невольно любовался его тонким бледным лицом, Дазай чувствовал — не просто чувствовал, а со-чувствовал горю собеседника. Но знал, что это не нужно выражать. Иногда лучше все-таки заткнуться. Не как обычно — забить и заткнуться, а заткнуться и разделить. — А, кстати, про картину из музея, — чуть более непринужденно продолжил Акутагава, умел же он менять настроения, как перчатки, — в общем, когда мама поняла, что плыву крышей и что все, что я делаю — рисую, преимущественно, на стенах, она отдала меня в… частный художественный колледж. Наверное, это хороший поступок с ее стороны. При академии искусств. Дорого, понтово. «Хочешь рисовать — рисуй, но не позорь меня, а научись рисовать нормально» — она сказала мне так, и это было абсолютно в ее духе. Меня учили, я учился. Я ненавидел это. Занятия были весь день, потом отработки, практика… Ночью вместо сна я рисовал свои картины. Надо сказать, техника стала лучше. Ну, наверное, ты видел. Дазай кивнул. Да, у Акутагавы был и талант, и навык. — Ну а потом ты, наверное, знаешь. Учителя требовали выставок, практики, показа работ. Так, собственно, та ужасная картина и оказалась у тебя на рецензии. Если что, она совсем плохая, из ранних. Я помню, что писал днями ее, а ночью — свое, в которое вкладывал всего себя. Ну и получилась эта выставочная… блевотно. — Агутагава, — Дазай немного наклонил почти пустую кружку, наблюдая, как кофейная гуща перемещается на дне, — я хотел спросить… Ему кивнули. — Та картина… «Офелия»… Ее герой… это чей-то портрет или… Я просто подумал, что он похож на… — Дазай очень неловко и мучительно подбирался к основному вопросу, к тому, что интересовало его больше всего, — что он похож на меня, вернее, что это я, — наконец выдохнул Дазай. — А ты думал, я нашел тебя и позвал сюда просто так? — голос Акутагавы моментально изменился. Это был ровно тот голос, что он слышал после их поцелуя. Глухой, жуткий, сильно взрослее и будто бы лишь отдаленно напоминающий тот, что принадлежал человеку, с которым Дазай говорил только что. Глаза художника тоже будто застыли и опять стали той черной, замерзшей водой. Дазай почувствовал, что этот взгляд — совершенно чужой, будто впивается в него стеклянным осколком, измазанным в чернилах, проникающих в его кровь.