когда закончится дождь

***

Чуя всегда не любил дождь. Не то чтобы он был метеочувствительным, просто серое небо будто физически давило на него, вызывая смутную тяжелую тоску. Никакой определенной или острой грусти он обычно не испытывал. Но любил он исключительно солнечные дни, яркие цвета, улыбчивых людей, химозную газировку, сигареты с вкусовыми кнопками — что аж дыхание перехватывает. Все живое, яркое, солнечное. Какого хрена в его жизни тогда оказался Дазай? Сложно объяснить. Потянуло что-то. Дазай всегда был для Чуи каким-то нейтральным, белым холстом, которому просто необходимо покрыться яркими красками. Возможно, в такой позиции было ну совсем немножно доли синдрома спасателя или что-то вроде… Но Дазай был рядом, Дазай был согласен разделить все безумные авантюры, пусть и не с радостной улыбкой и не с огромным энтузиазмом, зато почти всегда безотказно. Высунувшись в форточку и скривив лицо от противных холодных капель, Чуя выдыхал сигаретный дым. Уже стемнело и небо было каким-то не по-летнему свинцовым. Что-то злое было за окном. Дазай не звонил и не писал. Очевидно, он опять сидит на работе, выполняя сверхурочные, которые сам же и взял. Это Дазай. Дазай редко пишет и редко отвечает на сообщения, не любит мемы, не любит смешные видео. Поэтому в их паре Чуя присылает их пачками, закидывает личку Дазая, а тот потом смотрит за всю неделю полдня, когда выдается выходной. Но когда Дазай задерживается, он, обычно, предупреждает. Еще и эта командировка — Чуя их не особенно любил, особенно, такие внеплановые. И не откажешься же, а уезжать уже завтра утром. И дождь этот проклятый, уже пятый день. И Дазай молчит. Было решено позвонить. Вот это как раз не любил уже Чуя. Кто вообще в двадцать первом веке говорит по телефону? На этот раз звонить приходится дважды. Нет, трижды. Нет, четырежды. «В пятый точно не буду», — думает раздосадованно Чуя, как вдруг, после долгих гудков трубку все же берут. — Алло? Дазай, привет! Ты там на сообщения мои не отвечаешь! В общем, я хотел сказать, — Чуе кажется, будто Дазай только что перебил его, но это было слишком тихо, поэтому Чуя продолжает скороговоркой, — в общем, командировка у меня завтра! Улетаю утром. Ты как вообще? Сколько еще на работе будешь? Ему отвечают странно глухо и медленно: — Понял тебя… Да, на работе… Я, наверное, тут еще побуду какое-то время. — Угу, люблю, — на автомате отвечает Чуя, бросая трубку. Странный голос какой-то у него. Будто что-то случилось. Но тогда сказал бы. Перезванивать? Отвлекать только, да еще учитывая, как сам Чуя к звонкам относится… Было что-то неспокойное, неприятное, будто этот дождь, но уже в эмоциональном плане. Чуя захлопнул форточку и вдавил бычок в банку из-под кофе. Один из многих вечеров без Дазая. А потом целая неделя без Дазая — сраная командировка. Настроение, будто кошка в душе насрала. Неважно, где ударение. Чуя открывает пакет химозного кислого мармелада всех цветов радуги и также раздраженно запихивает в рот три цветные ленточки. Так кисло, что аж скулы сводит. «Сука» — ни о чем конкретно скулит Чуя.                                                                         *** Телефон неприятно вибрирует. Уже достаточно долго. Дазай разрывает зрительный контакт с особенно жуткими в этот момент глазами Акутагавы и лезет в карман. «Сука, ну конечно, кто же еще это может быть? Сколько вообще времени я тут нахожусь? Что черт возьми я ему скажу?» — рой мыслей останавливает как всегда быстрая речь Чуи на другом конце провода. В, как ему показалось, паузу, Дазай, было начинает: — Нам надо погово-… Но, кажется, его даже не расслышали. Командировка. Как удачно можно было бы все скрыть, если бы Дазай хотел. Но Дазай хотел другого. Хотя, наверное, время неподходящее. Решение сложилось в его голове. Променять долгие отношения, почти семью, на того, с кем один раз вы — возможно — поцеловались, если это не было галлюцинацией?.. О, это чертов Дазай Осаму. — Понял тебя, — выдыхает Дазай на автомате в ответ на тираду о командировке, а дальше лепечет что-то про «задержку на работе». Собеседник вешает трубку, перед тем неприятно полоснув Дазая дежурным, безэмоциональным «люблю». Тошнотворная неловкость и за себя, и за Чую, этот давно уже засахаренный сироп бессмысленных слов. Дазай практически отбрасывает телефон на стол, подальше от себя, краем глаза замечая на гаснущем экране время — «23:48». Какого черта он здесь уже так долго? Почему с балкона веет ночной сыростью, и темнота буквально заползает в окна? За время разговора Акутагава вновь неуловимо становится другим — не жутким собеседником, а немного неловким, стеснительным человеком, который приготовил ему кофе. — У тебя кто-то есть? — спрашивает он, так наивно и даже бесстыдно, что Дазай дергается. — Нет, — коротко обрывает он, — уже нет. Его фразу встречает долгий, будто бы немного удивленный, но удовлетворенный взгляд. «Какая же ты, сука, загадка», — проносится в голове Дазая. — Не хочешь покурить? — Дазая по-хозяйски берут за локоть, холодные длинные пальцы почему-то ощущаются даже через ткань толстовки.

Они стоят на балконе над свинцовой темнотой неба и, кажется, даже в самом ее центре. Дазай вновь с наслаждением вдыхает дым. Как же ему от этого хорошо. Не от ситуации с Чуей, не от ненависти ко всей своей жизни, а от случайных и не очень физических контактов, от никотина, от горечи дыма, от запаха дождя и моря, от шума мелких капель. Дазай обожает дождь. Ну и еще Дазай хочет узнать пугающего... кого? — как его назвать-то? Знакомый? Любовник? Друг? Родственная душа? Случайный прохожий? — Акутагаву, вот как его назвать. Он аккуратно касается плеча Дазая, затем медленно проводит рукой по шее, погружает пальцы во влажные от дождя волосы. Дазай не против. Он притягивает Дазая к себе, отводя левую руку с сигаретой подальше и их губы соприкасаются. Все происходит совсем иначе, чем в мастерской. Во-первых, Дазай теперь точно знает, что это по-настоящему. Во-вторых, это гораздо более медленно и мягко, как-то по-человечески нежно… Акутагава отстраняется, затягивается, выдыхает дым почти в лицо Дазая. Они целуются еще и еще. Долго, передавая сигарету Акутагавы — Дазай докурил быстро и бросил свой бычок куда-то с балкона. Они вдыхают дым попеременно, изучают друг друга — аккуратные касания, глубокие поцелуи. Не нужно никаких объяснений. Не нужно никакой морали. Плохо ли происходящее? Аморально? Да, плевать, дальше. Они заваливаются в квартиру. Дазай снимает вымокшую толстовку, пропахшую сигаретным дымом. Они идут по пыльному коридору, к той комнате с плесневелым потолком-морем. След из наспех снятой одежды лежит за ними. Акутагава почти поваливает Дазая на кровать, завязывает в хвост свои мокрые от дождя волосы. Дазаю хочется, чтобы эта ночь длилась вечно. Дазаю хочется, чтобы они истлели в этой кровати, чтобы их кости, обтянутые кожей, остались здесь же — под морским потолком — просто костями. Четыре утра. Около того, — так говорит экран разряжающегося мобильника, усыпанный неразобранными ссылками на рилсы от Чуи. Они валяются на кровати, курят прямо в кровати. Говорят ни о чем и обо всем на свете. Дазаю хочется поболтать обо всех этих глубоких пустяках и не-пустяках — о жизни, о душе, о смерти, о животных пустыни, о еде из детства. Они избегают двух тем — искусства и галлюцинаций… Ну и, разумеется, выяснения отношений. Дазай знает, что они лишь маскируют то, о чем действительно надо поговорить. И этого чего-то очень много. Но это надо оставить на утро. Пусть, может быть, когда закончится дождь, сигаретный дым хоть сколько-нибудь выветрится и солнце испарит и лужи и то, что было и есть между ними в этот момент — этот тяжелый разговор станет проще? Или они просто молча разойдутся? Может быть, яркие безжалостные лучи выжгут и всю боль, и всю нежность, лежащую между ними?