Первая парта

Егор       Судьба повернулась ко мне жопой. И вместо того, чтобы вчера уснуть вместе с Артёмом под боком, я просыпаюсь у себя в квартире. А всё из-за того, что меня вновь вежливо усадили на таксу, и сказали не возмущаться из-за того, что кое-кто должен ехать с раннего утра по делам. Кое-кто читайте как мудила, в лице Артёма. Да, я злой.       А ещё, блять…я походу заболел. Вечер на холодном полу под дверью Артёма не прошёл без последствий. Температура поднялась под сорок. Горло саднит, в голове вата, сопли льются ручьём, и всё, что я мог — это закутаться в плед, открыть окно на проветривание и уснуть в носках, пижаме и под двумя одеялами. Жуткий озноб сменялся жаром. Вдобавок я был весь потный. Меня мучали бред и галлюны.       Само собой ни в какую шарагу я не попёрся. Я, блять, даже в толкан-то еле-еле дошёл по стеночке.       Родителей нет — уехали к друзьям на неделю. Младшего брата забрали бабушка с дедушкой. В квартире полнейшая тишина, только мои редкие кашли, сдавленные стоны и звук капающей воды в ванной. А, ну ещё мяуканье голодной Геры… И иногда до меня доносится вибрация телефона, на который я хуй положил, ведь я не в состоянии.       Я не услышал звонка в дверь.       Лишь, когда сквозь густой сон донёсся какой-то глухой стук — короткий, осторожный, почти неуверенный — я почему-то проснулся. С трудом встал, пошатываясь от головокружения, закутавшись в плед, прошаркал в носках по полу и открыл дверь.       На пороге стоял Артём.       Не с цветами. Не с пакетом апельсинов. А просто сам.       В тёмном пальто и костюме, с уставшими глазами, но всё такой же аккуратный и выдержанный. Ни слова сочувствия, ни театральных жестов. Он только посмотрел на меня и сказал:       — Ты не отвечаешь. И…тебя не было на паре. Я…просто решил проверить.       И всё. Без «привет». Без «ты как?». Без «можно войти?». Я молча шагнул в сторону, а Артём вошёл, закрывая за собой дверь.       Я попиздовал обратно в кровать, потому что еле стоял на ногах. А Артём раздевшись и помыв руки, прошёл на кухню и без слов заварил мне липовый чай. Накрыл на стол, отыскав откуда-то мёд, дольки лимона и колбасу для бутеров — всё без суеты, спокойно, даже строго. Усадил меня в постели и сунул градусник.       Спустя время вынул, и пристально всматриваясь в стеклянный корпус, строго сказал:       — 38,9. Ложись. Сейчас принесу жаропонижающее.       Я, укутанный по самые глаза, растерянный, смотрел на него почти как ребёнок. И, кажется, впервые за долгое время позволил себе не казаться сильным. Я просто лежал и слушал, как Артём ищет лекарства, моет чашки, как льётся вода, как гремит посуда. Квартира наполнилась его звуками — тихими, собранными, очень настоящими. И всё это ради меня…       Я даже не обиделся, что он не назвал меня «котёнком» или «солнышком», как мне бы того хотелось. А возможно, меня уже вновь штырит с температуры.

***

      Вечером, когда температура немного спала, Артём принёс мне тёплую сладкую воду с лимоном и сел рядом на кровать. Никаких прикосновений. Только тихий, очень глухой голос:       — Ты не должен был сидеть там. Тогда…       — Я не думал, что ты откроешь… — прохрипел я, — Но не мог уйти.       Артём молчал. Потом осторожно убрал мои слипшиеся волосы со лба, и добавил:       — Знаю. Но тебе нельзя меня любить. Это тебя сломает.       — Поздно…я же уже сказал, что люблю тебя.       В комнате стало очень тихо. Тепло. И от этого пиздец как страшно.       Моя кошка Гера — серая, пушистая британка, которая никого не любила кроме меня и матери, неожиданно прильнула к Артёму с первых минут, когда он только зашёл. Тёрлась о его брюки, прыгала на диван рядом с ним, ложилась у ног, а потом и вовсе, когда Артём сел рядом со мной на кровать, — устроилась у него на груди. Я, несмотря на жар, расхохотался:       — Она… тебя выбрала, понял? Ты теперь часть семьи.       Артём только фыркнул, не отвечая. Артём       Когда чай был выпит, таблетки подействовали, Егор тяжело выдохнул и откинулся на бок, чуть привалившись ко мне. А потом — совсем неловко, но с привычной для него наглостью, просто уложил свою голову мне на колени и провалился в сон.       Я остался сидеть. Немного растерянный. Без привычной дистанции, без права выйти и хлопнуть дверью, оставив его тут одного. Голова Егора на моих ногах была тяжёлой и горячей, лоб — влажным, щека прижималась слишком близко к паху. Его пальцы крепко вцепились в край моей рубашки и брюк, будто во сне он боялся, что я исчезну.       А эта кошка снова улеглась на подлокотник возле меня, как будто охраняла нас обоих.       Сквозь сон Быков что-то шептал. Сначала просто невнятные слова, потом всё отчётливее:       — Ты даже, блять, не представляешь, как ты выглядишь, когда злишься…       Пауза. И дальше почти с улыбкой:       — …Я даже дрочил на это, прикинь?..       Я вздрогнул. Кошка ненадолго приоткрыла заспанные глаза. Я посмотрел на спящего Егора, на его лихорадочно розовые щёки, на приоткрытые сухие губы.       — Господи, Быков… — выдохнул я, и сжал кулаки на коленях, сдерживаясь, чтобы не коснуться, не сказать, не поддаться. Но при этом, охраняя его сон.       Я хотел уйти, ведь изначально я пришёл просто проведать. Мало ли что. Но я почему-то продолжаю тут находиться. И даже эта кошка меня не раздражает, а наоборот. Она мне кажется милой, хоть я и ненавижу животных.       Когда наступила ночь, я аккуратно уложил голову Егора на подушку. Даже проявил слабость и осторожно погладил его по голове. Сам сел рядом, на его игровое кресло. Просто сидел в полумраке и смотрел, пока тот спал, шептал что-то бессвязное, порой вздрагивал и терялся в бреду. Я держался из последних сил. Но не выдержал и от усталости сам провалился в сон. Егор       Я проснулся медленно. Сначала не открывая глаз, просто чувствуя себя лучше и… спокойнее, что ли. Мне всё ещё было хуёво, и голова побаливала, но жар спал, и я чувствовал себя легче. В комнате царил уют, какой бывает только тогда, когда рядом кто-то важный. Родной. Ну, или почти родной.       Я осторожно повернулся в сторону от стены, и взгляд зацепился за кресло у стола. Там спал Артём Олегович. Он сидел, откинувшись назад, голова опиралась на край спинки. На коленях у него развалилась Гера, мурча и переминаясь лапами прям по брюкам. Но мой взгляд выцепил, что рубашка была расстёгнута на пару верхних пуговиц, а под ней — чёткий контур ключиц и тёплой, гладкой кожи.       А ещё — я чуть не подавился воздухом — в этих тёмных, идеально сидящих брюках предательски обозначался утренний стояк. Никаких галлюнов. Всё было отчётливо. Настолько, что у меня аж во рту пересохло. Я уставился, не в силах оторваться.       — Вот же ж блядство… — прошептал я, кусая нижнюю губу.       Накатывало что-то знакомое и тревожное — желание, тепло, воспоминания о нашей той ночи, о красном засосе на моей шее, о том, как Артём целовал, как будто хотел съесть.       И всё это было настоящим. Не сном. Не фантазией. Я смутно помнил вчера… свою голову у него на коленях, слова, которые я не должен был говорить, жар и руки, которые не дали мне свалиться. Но это, вроде как, было и не могло мне присниться.       Я осторожно встал с кровати, так чтобы не разбудить Артёма. Прокрался на кухню, достал апельсиновый сок с холодоса, сделал пару глотков — и, облокотившись на стол, закрыл глаза. Горло ощутило холод жидкости, но мне было заебок.       — Всё, Егорка. Ты снова влип. Но теперь окончательно, — сказал я сам себе и убрал сок обратно.       Я хотел Артёма. Всё ещё. Больше, чем до всех этих вписок, девок и попыток забыться.       Пиздец.       Так. Надо бы тогда нам хавки сварганить.       Моими усилиями на плите тихо шкворчала яичница с луком. Я даже проплакался, пока резал лук. И потом ещё потратил время на то, чтобы скорлупки выковырять, которые попали от моего неумелого разбивания яиц. В чайнике на плите кипела вода. Я стоял рядом, в футболке и пледом, накинутым на плечи, и тянулся за двумя кружками, когда сзади раздался слегка сиплый голос:       — Ты не из тех, кто делает завтрак. Или у тебя теперь лихорадочные сны про готовку?       Я вздрогнул — не от испуга, а от того, насколько близко стоял Артём.       Я обернулся. Артём уже прошёл к столу и сел, откинувшись на стуле. Его рубашка была застёгнута, но следы сна ещё держались на лице: чуть припухшие веки, лёгкая щетина, и то самое выражение, когда человек ещё не включился в повседневную лайф.       — Доброе утро, — пробормотал я и налил чай. — Я подумал, что раз ты ночевал и заботился, то смогу быть хоть немного полезным…       — Ммм. Так ты теперь у нас полезный? — прищурился Артём. — Или просто хочешь искупить что-то?       Я усмехнулся, подавая ему кружку.       — Искупить? Ага, блять, конечно.       Артём взял чай, не отводя от меня взгляда. Гера тут же прыгнула к нему на колени и заурчала. Она даже со мной так не делала…       — Я, знаешь ли, обычно не просыпаюсь в чужих квартирах под наглым взглядом несовершеннолетнего, — сухо отозвался Артём.       Я чуть приподнял бровь и усмехнулся:       — Вообще-то мне уже восемнадцать. И я думал, ты спал.       — Ты не думал. Ты пялился. — Артём вновь прищурился. — Как будто я энергетик по акции.       — Да ну. Просто, ебать, мне как бы редко выпадает шанс, чтобы взрослый мужик с идеальной внешкой уснул в кресле с кошкой на коленях. Это… мило.       Артём хмыкнул:       — Ты фетишизируешь усталость. Это странно.       Я, в который раз обернулся с лопаткой в руке, и глянул на него:       — Нет, я фети…фетишиф… Блять! В общем, мне нравится то, что я увидел: твоя расстёгнутая рубашка и…              Я замолчал, чуть прикусив краешек нижней губы.       — Что «и»? — спокойно спросил Артём, но пальцы на кружке уже напряглись.       — И то, как ты выглядишь, когда ещё не включил режим «Артём Олегович». Когда ты просто...человек. А не ёбаный лёд.       Гера потерлась об ногу Артёма, но тот не сдвинулся.       — У меня этот режим встроенный. На случай неадекватных студентов, — отрезал он, откусив пряник. Но в голосе мелькнула тень улыбки.       — Хочешь сказать, я неадекватный?       — Сложный. Противоречивый. Склонен к театральности и привиранию. Любишь повышенное внимание.       — И ты всё равно ночевал здесь.       — Ты был с температурой. — Артём сделал глоток чая. — А ещё пиздел всю ночь, неся пошлую чушь.       Я фыркнул:       — Ты слушал.       — Иногда. Особенно то, что повторялось.       — А что повторялось? — тоже с прищуром спросил я.       Артём посмотрел на меня почти без выражения:       — Моё имя. И то, что тебе меня не хватает.       Я замолчал. Потом кивнул, как будто соглашаясь с диагнозом.       — Да. Так и есть. Ты был нужен. Ты…всегда мне нужен.       Пауза.       Артём отставил чашку и встал. Я закашлялся.       — Я поеду. Ешь без меня. Не забудь выпить лекарства. И пей больше жидкости.       Я кивнул, но напоследок обернулся:       — Ты был красивым утром. Правда. Я не пялился. Я… запоминал.       Артём не ответил. Только пригладил рукав рубашки, отряхнул шерсть с брюк и отвернулся, как будто бы этот разговор ничего не значил.       Но в глазах у него уже горел тот самый огонёк. Я чувствовал — лёд дал трещину.

***

      Артём решил скипнуть один день и не приходить. А я успел схлопотать микроинфаркт. Думал, что, всё пизда. Что он снова меня избегает, и что его приход ко мне из-за болезни был единоразовой акцией. Но нет.       Сегодня мне было куда лучше, но я по-прежнему болел. И я пиздецки был рад появлению Артёма.       Он уже привычно заставил меня выпить конские дозы лекарств. Я даже отрубился. А потом, когда проснулся, услышал шум воды на кухне.       Захожу, а там Артём в маминых розовых резиновых перчатках тщательно моет посуду. Вода тихо журчит в раковине. Я подошёл сзади, и тело как-то само потянулось к теплу Артёма. Ноги невольно упёрлись в ноги Артёма, а стояк, едва скрываемый под одеждой, упирался всё сильнее, заставляя моё дыхание учащаться.       Я мягко прижал корпус к спине Артёма, чувствуя, как моё сердце ебашит быстрее. Тело будто искало поддержку и одновременно желало быть замеченным.       — Эй, — прошептал я, чуть дрожащим и хриплым голосом, — Ты знаешь, что я тебя хочу?       Артём слегка повернул голову, его взгляд стал внимательным и чуть снисходительным. Но он молчал.       — Это мои чувства, — почти мурлыкнул я, вжимаясь в Артёма сильнее, — И они… ну, немного выпирают.       Артём замер, едва заметно улыбнулся и мягко сказал:       — Ты наглый, — и, не отстраняясь, добавил, — Но я ещё не решил, сдамся ли я так просто.       Я крепче прижался, позволяя себе на мгновение раствориться в тепле Артёма, чувствуя, как напряжение медленно тает, а желание лишь, блять, только растёт.       И кто я такой, чтобы отступать? Как говорится: «Исполняешь — не ссы, ссышь — не исполняй.» И голос стал чуть увереннее:       — А если я буду очень стараться, ты тогда сдашься? Или, может, я должен больше проявлять инициативу?       Артём, не отрываясь от раковины, спокойно ответил:       — Егор, я привык всё контролировать. Не думай, что всё будет так просто.       Он домыл последнюю тарелку, выключил воду, резко сбросил перчатки, повернулся ко мне и одним резким движением корпуса прижал к столу. Я только вдохнуть успел, как Артём рукой скользнул под ткань пижамных штанов с трусами, поймав мой стояк.       Несколько уверенных водящих движений, и я потерял контроль. Жалобно простонав, сжав зубы и смутившись, я кончил. Потом обиженно отодвинулся, словно мне не понравилась сама идея того, что всё произошло так быстро и без моего контроля.       Артём же, смотря на меня с лёгкой ухмылкой, спокойно сказал:       — Вот так.       Без лишних слов он повернулся и ушёл, оставляя меня наедине с смешанными чувствами — разочарованием и неопавшим хуем.       Я стоял, чувствуя, как тело ещё дрожит от прикосновения Артёма. Взгляд его в тот момент был холоден и властен, словно он всегда точно знает, что делает и как нужно управлять ситуацией.       Как у него всегда так получается? Думал я, внутренне вздыхая. Я одновременно бесконечно желал этого контроля, и вместе с тем раздражался до трясучки.       Я осторожно отодвинулся от стола, ощущая, как тонкая ткань штанов неприятно прилипает к коже — стояк никак не собирался утихать.       Сука...и что теперь делать с этим? Как можно так спокойно уходить и оставлять меня одного с этим чувством? В башке рождались бредовые мысли, смешанные с лёгким стыдом и горечью.       Я раздражённо провёл рукой по бедру, стараясь скрыть напряжение, но оно словно крепло от каждого воспоминания о прикосновении.       Блять...       Я так устал ждать, но и пиздец как боюсь признаться себе, что хочу большего. Как будто с каждой секундой этот контроль Артёма только сильнее тянет меня к нему, но я всё равно нахуй остаюсь в стороне.       Я снова посмотрел вниз на прилипшие к телу штаны и трусы, ощущая всю неловкость и тяжесть момента. В голове мелькнула сумасшедшая мысль: надо бы их застирать в кипятке, чтобы всё это хоть как-то смылось, растворилось, исчезло. Как всегда это делала мать, когда наступал день стирки. Да. Всё.       Я уже собирался пойти к раковине, когда услышал тихий, но такой уверенный голос Артёма:       — Сперму лучше смывать в прохладной воде. И не на кухне, Быков.       Я вздрогнул от неожиданности — он ещё не ушёл. Голос был ровным, без тени сомнения, словно он знал, что говорит, и хотел даже тут, в мелочах, сохранить контроль.       Артём спокойно повернулся и вышел, оставив меня одного. Только на прощание кинул, чтобы я выздоравливал.       Ага, ебать. Тут выздоровеешь...       Когда дверь закрылась, а я застирал свои вещички, то мой мозг уже начал генерить планы — как же мне вывести Артёма на эмоции, как заставить его по-настоящему раскрыться?       Я наконец-то взял телефон и, лёжа на кровати, принялся лазить по форумам и чатам, где парни обсуждали холодных, строгих, сдержанных партнёров.       Что нравится таким? Как пробить их броню? Как сделать, чтобы им понравилось, а не просто, чтобы терпели?       Мысли крутились в голове, как вихрь:       — Он такой... недоступный и холодный. Но я так просто не сдамся.       Я понимал, что это будет трудно — но теперь у меня был план.

***

      На следующий день я проснулся с ощущением ебейшей решимости. Я понимал, что без действий ничего не изменится.       Сначала я начал менять себя — стал внимательно слушать на других парах, ничего не проёбывал, улучшил оценки, чтобы Артём заметил всю мою серьёзность. Чаще помогал маме по дому, показывая, что умею быть ответственным и не свинтусом, как она меня любила называть.       Но главное — стал появляться у квартиры Артёма, а не поджидать его возле шараги. Иногда просто стоял под дверью, надеясь, что он выйдет и уделит мне хоть пару минут.       Я заметил, что Артём больше не прячет взгляд, когда я появляюсь, хотя и не идёт навстречу слишком быстро.       В перерывах между сраной учёбой и катками, я вновь возвращался к форумам, изучая, что именно зацепит холодного партнёра, и как пробиться к закрытому человеку.       — Может, нужно быть ещё напористее? — думал я. — Или наоборот — сделать вид, что мне абсолютно поебать?       Вечерами, когда казалось, что силы на исходе, я вспоминал о той ночи, когда Артём позволил мне остаться, не отвернулся и не прогнал. Это был некий знак — значит, шансы есть.       И я решил не сдаваться, потому что любовь — это не только чувства, но и борьба, а я готов драться. Бонусная сцена Егор       Я лежал распластанный на кровати, как дохлый карась, в окружении бумажных платков, градусника и своей пушистой Герки, которая уже третий день смотрела на меня с предъявой: мол, хозяин, блять, соберись. Четвёртый день температуры. Всё тело ломило, кости болели. Но самое мерзкое — скука.       Телефон в руках, пальцы дрожат, глаза слезятся, а я всё равно листаю ленту, тикток, тэгэ. И тут приходит мысля. Захотелось сладенького и чипсеков — утешение для меня такого болеющего.       Набрал: «Папочка, купи пожалуйста». Отправил, откинулся на подушку и закашлялся. Думал, всё, готово. Скоро будет. И благополучно забыл. Артём       Я собирался закрыть ноутбук и ехать на встречу. Уже набросал план вопросов, которые мне были непонятны в курсовой. Телефон светился уведомлениями — всё как обычно. И тут вдруг на экране появилось сообщение от Егора: «Папочка, купи пожалуйста».       Я уставился на эти слова, словно впервые вижу буквы. В горле пересохло, мысли оборвались. Господи… как же он, блять, умудряется выбивать меня из колеи одним-единственным предложением?       «Папочка». Слово, которое мне слышать и сладко, и опасно одновременно. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу.       Это же не игра? Не очередная провокация? Или он правда… хочет, чтобы я?…       Я не стал уточнять. Я вообще ничего не написал в ответ. Просто поднялся, отписал, что приеду попозже, натянул свитшот и джинсы, схватил ключи и вылетел в магазин, как будто у меня горит дом. Я должен был отреагировать. Я должен был приехать к нему как можно быстрее.       На автомате в аптеке скупил всё подряд: таблетки от температуры, спрей для горла, витамины, капли. В магазине схватил: какую-то сладкую газировку, шоколад — штук пять, чипсы, фрукты. Люди в очереди смотрели, как я грузил продукты на ленту, и, наверное, думали, что я молодой отец, у которого заболел ребёнок. И от этого осознания странно кольнуло в груди.       Я приехал к нему через двадцать минут, не позвонил заранее — просто поднялся и постучал в дверь. Когда он открыл, я понял, что всё купил правильно. Он ещё был болезненный. Лицо бледное, нос красный, глаза сонные. На нём какая-то нелепая футболка с пятном от какого-то соуса, шорты и накинутый поверх плеч плед.       — Вот, — я сунул ему пакет, стараясь держать лицо каменным. — Лекарства и сладкое.       Он удивлённо моргнул, даже не сразу поняв, что это всё для него. А я смотрел, как он берёт пакет, и у меня внутри что-то рвало на части.       Блять. Я был готов вцепиться в него, прижать к себе, шепнуть прямо в волосы: «Не смей так меня называть, если не готов отвечать».       Я ещё ни к кому ничего подобного не испытывал и не чувствовал...       Но я промолчал. Сдержался. И только добавил сухо:       — Прими лекарства. Должно помочь.       А внутри клокотало. Потому что если он ещё раз отправит мне «папочка», я реально сорвусь...       Егор       Через час постучали в дверь. Я еле доковылял, завернувшись в плед, волосы торчком, нос красный, горло хрипит. Открыл и застыл. На пороге — Артём. В руках у него пакеты. Лекарства и куча всякой имбы, которую я обожаю.       — Артём? — голос мой хриплый, но удивлённый. — А ты чё приехал? Пасиб за подгон.       Он посмотрел так, что мне сразу стало неловко. Слишком спокойный взгляд, но за этим спокойствием чувствовался взрыв.       — Быков… — сказал он низко, — Ты ещё спрашиваешь? Сам же… кхм. Сам же меня попросил.       Я моргнул, как дурак.       — Я? Когда это? Я ваще думал, что ты не придёшь. Вчера же тебя не было.       Он чуть дёрнул уголком губ.       — Да, не было. Были дела. Сообщения, блять, проверь.       Я машинально взял телефон, пролистал вверх — и сердце ёкнуло. Экран будто ударило током: «Папочка, купи пожалуйста».       — Бляя… — я зажал лицо рукой. — Я чё, тебе это прислал? Ой… сорян. Я ваще отцу писал…       Артём нахмурился. Я почувствовал, как внутри у меня растёт ком, смешанный из стыда и чего-то совсем другого. Ситуацию нужно было спасать. Но язык, как всегда, опередил мозг:       — Но, хочешь, я тоже буду звать тебя папочка?       Повисла тишина, а я уже замерзал из-за сквозняка от открытой двери. Я говорил это вроде в шутку, а сам смотрел на него снизу вверх. Внутри у меня будто что-то застряло: то ли желание провалиться сквозь землю, то ли — наоборот — чтобы он не отвернулся.       Артём шагнул ближе и закрыл за собой дверь. Такой близости я не ждал: его лицо оказалось напротив моего, так, что я буквально слышал его дыхание. Губы — в нескольких сантиметрах. У меня сбилось дыхание, я даже чуть потянулся. А он остановился и ровно, низко сказал:       — Не называй меня так бездумно. Это не игра.       Я сглотнул. Стыдно было до дрожи, но в его голосе я уловил не отвращение. Наоборот — что-то опасное, тёплое, от чего у меня закружилась голова сильнее, чем от температуры.       Я опустил глаза и пробормотал:       — Но… я не совсем шутил.       Артём задержал взгляд, потом молча забрал у меня из рук пакеты и поставил на стол в кухне. Достал лекарства и шоколадку с орешками. Аккуратно придвинул ко мне. Его пальцы задержались на упаковке чуть дольше, чем нужно.       — Лекарства выпьешь сразу, — тихо сказал он. — И не смей больше путать, кому пишешь.       Я кивнул, но внутри всё ещё гудело от того, что он приехал. По моему дурацкому сообщению. И что, возможно, это «папочка» задело его куда глубже, чем он готов был признать.