Упоённые славой

Приторный и тошнотворный запах гниющего мяса расползается от центра города к окраинам и вытесняет все остальные ароматы. Не остаётся ничего, кроме отвратительной сладости, которая так органично ощущается именно здесь — на огромной площади, где лежат сотни гниющих тел. Жидкости, вытекающие из трупов, поначалу забиваются в щели разбитой плитки, но скоро этого оказывается недостаточно, и тогда лужи остаются уже под телами. От каждого шага под ногами мерзко хлюпает, кое-где слышен хруст костей, а где-то тяжёлая и высокая подошва скользит на гнилой плоти. Зрелище по меньшей мере мерзкое. — Доволен? — хриплый голос позади прерывает мысли, которые нескончаемым потоком вьются в сознании. — Доволен, — и последнее, к чему располагает это место — улыбка, но мужчина улыбается открыто и ярко. Он присаживается на корточки и рукой, укрытой тканью перчатки, переворачивает тело на спину. В небо устремляются пустые глазницы, части лица просто нет, словно она была уничтожена нарочно, а на теле полопалась и обвисла лоскутами кожа. Оно всё покрыто фиолетовыми и чёрными пятнами. Мужчина поворачивает лицо, открывает себе вторую половину и, приглядевшись, усмехается. Он резко поднимается наверх, оборачивается к спутнику и зовёт: — Иди сюда, посмотри. Они разные настолько, насколько возможно, и нет ни одной причины, по которой они могли бы оказаться вместе в бездне, которая открыла свои врата в мире людей — иначе место не воспринять. В тишине звучит предсказуемый ответ: — Не стану. У нас нет времени на это, Вурт. Вурт совсем не различает строгости в голосе старшего брата. Он делает три шага навстречу, хватает его чистой рукой за край солдатской куртки и тащит за собой. Они останавливаются перед телом, Вурт опускается на корточки и пальцем указывает на обглоданную щёку. — Видишь? — он не прекращает улыбаться. — Они оголодали настолько, что жрали друг друга, ели заживо или уже гниющие тела, просто откусывали куски мяса. Даже в самые голодные годы я ещё не видел, чтобы люди опускались до такого. Потрясающе. Это напоминает мне о детстве, знаешь. Тел сотни только на площади — с трудом удаётся представить, сколько их должно быть в городе, но по данным около миллиона. Миллион трупов, умерщвлённых голодом, обстрелами, холодом и болезнями. Эта зима выдалась слишком тяжёлой, и никто не должен был пережить её. Поэтому братья с удивлением синхронно оборачиваются, когда слышат за спинами тихий стон. — Смотри-ка, — приподнимает брови Вурт, — кто-то живой. Ты иди, я догоню. — Ты чудовище, — в который раз ставит его в известность брат. — Как можно этим наслаждаться? — Не нравится — останови меня, — предлагает Вурт, нисколько не сомневаясь, что брат просто уйдёт. Так и происходит. Норд, развернувшись, проходит мимо полуживого человека и быстро скрывается за домами, а Вурт наклоняется перед живым трупом и с интересом изучает его. Подросток, даже мальчишка смотрит с мольбой, которая способна растопить любое сердце, кроме сердца того, кто выбрал себя его мучителем. Вурт ласково ведёт тыльной стороне ладони по щеке, то ли стирает грязь, то ли сильнее размазывает её, и предлагает: — Хочешь жить, да, малыш? В ответ ему слабый кивок. Вурт подхватывает мальчика за воротник изорванной одежды и так, словно жертва ничего не весит, тащит его к разлагающемуся трупу, кидает лицом в гнилую, застывшую в морозе плоть и предлагает: — Тогда ешь. Тебе ведь нужны силы, чтобы выжить, так? В городе мертвецов всякая брезгливость давно должна была оставить любого из них — мальчик живёт среди трупов уже несколько месяцев и должен привыкнуть. Он и правда совсем не реагирует на вид, спешит выполнить приказ, склоняется над телом, но, стоит ему откусить кусок гниющей плоти, его тут же выворачивает наружу — пустой желудок выбрасывает в пищевод жидкость, которая мгновенно обжигает всё внутри. Вурт, с любопытством наблюдающий за происходящим, огорчённо вздыхает и поднимается. — Видимо, жить ты не хочешь. А у меня правда нет времени на тебя. Так что прости, ребёнок. Он, не раздумывая, стреляет в затылок, и тело обмякает среди таких же трупов. Вурт убирает пистолет, стаскивает с рук грязные перчатки, отбрасывает их в груду тел и, развернувшись, уходит в сторону, куда ушёл брат. Заходить дальше ему не хочется — за несколько месяцев здесь развелось слишком много заразы, и мертвецы до сих пор представляют угрозу живым. Город мертвецов становится таковым после полугодовой полной блокады — армия окружила его и отсекла всякие связи с внешним миром, и за шесть месяцев кольцо не было прорвано даже на короткое время, которого хватило бы, чтобы переправить продукты или эвакуировать часть людей. И когда стало предельно ясно, что все жители вымерли, в кольцо прибыло командование — Норд и Вурт, братья, стоящие во главе многомиллионной армии, младший из которых и отдал приказ о блокаде. А теперь он может сполна наслаждаться плодами своих трудов. — Ваше Высочество, — звучит за спиной шелестящий голос, — прошу простить за беспокойство. Вурт слабо удивляется — за раздумьями он даже не успевает понять, как добирается до линии кольца, но теперь перед ним открывается вид на тысячи солдат. Вурт оборачивается, а мужчина перед ним невольно вздрагивает, за долгие шесть месяцев напрочь позабыв, как ощущается тяжёлый взгляд — пока один глаз горит жёлтым, второй подёрнут белесой дымкой и не выражает совсем ничего. Полуслепой главнокомандующий выглядит жутко. — Прекрасная работа, — тонкие губы растягиваются в искренней, но потому неприятной улыбке. — Ничто не радовало меня в этой войне так, как город мертвецов. Мы ещё никогда не заходили так далеко. Никто не заходил так далеко. — Благодарю, господин, — мужчина опускает голову и твёрдо продолжает: — Могу ли я просить Вас? — За это — что угодно. — Я хочу уйти в отставку. Ему кажется, он слышит, как в тишине бьётся сердце. На самом деле вокруг шумно, армия ни на мгновение не прекращает своей жизни, но Вурт одним взглядом ограждает их от остального мира. Он двигается ближе, останавливается в полушаге и пальцами крепко сжимает плечо, без слов вынуждая посмотреть на себя. И вновь этот полуслепой взгляд выжигает всё внутри, превращая в пепел саму человечность. — Тяжело? — понимающе спрашивает Вурт. — Я знаю. Война — всегда тяжело. Не жалей наших врагов — мы защищаемся, а не нападаем. Ты сражаешься за свою семью, я — за своего брата. И каждый здесь такой же. Напиши мне, когда мы вернёмся в столицу, если не передумаешь. Я ведь сказал, что ты можешь просить, что угодно. — Благодарю, господин, — тяжело, уже не так уверенно кивает мужчина и, когда хватка на плече разжимается, сливается с остальной толпой. Кольцо вплотную подбирается к городу, и солдаты успевают очистить крайние здания до приезда главнокомандующих. Вурт поднимает голову и взглядом мгновенно находит в одном из окон брата. Он шагает к покосившейся двери здания, поднимается по ступеням наверх и входит в комнату, которая слишком не вписывается в общий вид — здесь слишком уютно и слишком тепло. В камине горит огонь, разведённый ещё ранним утром, чтобы всё вокруг успело прогреться, а на столе стоят тарелки с обычной, но сытной и горячей едой. За тарелку такой еды любой из жителей города сам вырезал бы десятки человек — эта мысль вызывает беглую улыбку. Вурт хорошо их понимает. — Что тебя рассмешило? — хмуро интересуется Норд. Он стоит у стены, на которой вывешена большая карта, в мельчайших деталях показывающая окружение на десятки километров. Вурт сбрасывает с плеч куртку, комком швыряет её на кресло и двигается ближе к камину. На улице и правда очень холодно, но холод не ощущается в полной мере до тех пор, пока не удастся почувствовать тепло. Пока языки пламени почти лижут пальцы, Вурт откликается: — Ты всё равно не поймёшь. Что у нас дальше с планами? — Ты спрашиваешь у меня? — скупо удивляется Норд. — Это ведь ты гениальный тактик и стратег, разработчик всех наших планов и главнокомандующий в этой войне. По твоей милости мы торчим здесь среди миллиона трупов. Незачем перекладывать это на меня, я не претендую на твою славу. Брошенное обвинение повисает в воздухе. Становится холоднее, чем было на улице. Норд продолжает рассматривать карту, будто напрочь забывает о присутствии брата, а Вурт отстраняется от огня, шагает к противоположной стене и останавливается только тогда, когда оказывается близко-близко к брату. Он перехватывает карандаш из чужих пальцев, отмечает какой-то город неподалёку, но говорит совсем не о нём: — Я знаю, что тебе не нравится, — он не позволяет себя прервать, хотя угадывает, как Норд готовится сделать вдох перед началом речи. — Я не заставлял тебя ехать сюда. Но не всё зависит от меня и даже от тебя. Не мы начали эту войну, но мы её закончим. — Мы могли обойтись без этих жертв. — Не могли, — спокойно объясняет Вурт: — Это должно стать уроком каждому, кто ещё хоть раз посчитает себя достаточно сильным, чтобы бросить нам вызов. — Ты чудовище, — в который раз повторяет Норд. — И я такое же чудовище, как ты. — Не вини себя. Ты ведь прав, всё то, что случилось, это моя вина и моя ответственность. Пускай я буду чудовищем, которое ты ненавидишь, только не живи ненавистью к себе, — просит Вурт, отстраняется и совершенно другим тоном продолжает: — Так вот, о наших дальнейших планах. Мы выходим к линии фронта и через несколько дней встретимся с Восточной армией. Если ты и теперь позволяешь решать мне, я хочу остаться в столице до тех пор, пока мы не подпишем соглашение. — А разве от столицы что-то осталось? Норд и правда искренне удивляется услышанному, потому что город был разгромлен их войсками и оставлен защитниками ещё два года назад, но Вурт поясняет: — Восточная армия заняла её и восстанавливает. Видимо, — усмехается он, — милостивой госпоже Валтан нечем заняться и некуда тратить деньги. С одной стороны, зачем ей тратиться на армию, пока есть мы, с другой — нам же лучше. — Бессмыслица, — коротко роняет Норд. Восточная армия одновременно союзник и соперник — миллионы солдат под командованием женщины по имени Валтан вступили в войну одновременно с армией Вурта и начали наступление с границы, чтобы в конце концов они встретились на территории третьей страны, которая давно была не в состоянии вести войну сама и стала разменной монетой в игре сильных государств. Теперь же заключение соглашения поделило бы эту страну надвое между центром и востоком, но до того нужно окончательно разгромить врага. Сейчас враг находится на западе, ещё западнее Одиума, которым и управляет Норд. — Думаешь, они согласятся на наши условия? — с долей сомнения продолжает Норд. — Думаю, после города мертвецов они согласятся на что угодно, — в словах Вурта трудно не заметить самодовольство. — А если нет, мы можем объявить войну и им. У нас уже есть опыт. — И ты хочешь принести в жертву ещё миллионы людей? Вурт с тяжёлым вздохом оборачивается к брату. Между ними три метра, бездонная пропасть, которую не преодолеть, и связь, которую не уничтожить. Поэтому каждый вынужден балансировать на самом краю, изо всех сил стараться не сорваться, чтобы не утянуть за собой второго. Что на дне — неизвестно. — После тех жертв, которые принесли мы, — подчёркивает он, — мы не можем отступить. Понимаешь меня? Я не меньше тебя хочу, чтобы это закончилось. — Понимаю, — устало кивает Норд. — Значит, завтра же едем в столицу. Я не хочу ни одной лишней минуты провести здесь. Зима ещё не покинула страну — здесь рано темнеет и поздно встаёт солнце, поэтому ещё до того, как небо окрасится в преддверии рассвета, братья покидают город и в сопровождении солдат отправляются в сторону столицы. Небольшой отряд преодолевает расстояние за три дня, за которые обстановка успевает измениться — с фронта приходят сведения о наступлении, враг получает подкрепление и ударяет так, что ему удаётся занять несколько городов. Братья, обеспокоенные услышанным, не дают себе и минуты на отдых и первым делом отправляются в здание, которое два года назад занимало Правительство. Протяжённое строение, возвысившееся над землёй на несколько этажей, ещё не до конца восстановлено после обстрелов — части стены попросту нет, и огромный пролом становится окном, через которое можно осмотреть весь город. Вурт только мельком бросает взгляд, видит мельтешащие тени, которые бродят по серым улицам, но не придаёт им и малейшего значения. Мирное население города может надеяться только на милость захватчиков, но Вурт не отличается сочувствием ни к врагам, ни к союзникам — его сердце принадлежит только его империи. Столица пока ему не принадлежит, но она не принадлежит и Валтан. Статус и города, и страны определит их соглашение. В зале заседаний уже собирается высшее командование Валтан, и среди десятка человек только две женщины — слишком легко отличить от суровых генералов и Валтан, и её сестру, хотя друг на друга они совсем не похожи. Они все, будто по команде, почувствовав напряжение, оборачиваются, а Норд останавливается у противоположного края стола и приветствует всех сразу лёгким наклоном головы. — Дамы, господа, — вежливо улыбается он, — благодарю за ожидание и рад наконец лично видеть вас. К сожалению, времени на любезности у нас нет. — Вас беспокоит прорыв на западе? — приторно улыбается одна из женщин. — Ваши действия так и говорят о вашей самоуверенности, а теперь вы заволновались? — Госпожа..? — неуверенно тянет Вурт. — Харти, — услужливо помогает она. Норд, не встревая, умело скрывает удивление — он бы подумал, что первым делом в глотку союзникам вцепится именно Валтан, но она молчит и только наблюдает. И взгляд у неё совсем иной — спокойный и рассудительный. — Госпожа Харти, — улыбается Вурт, — совет — не нужно провоцировать тех, кто вам помогает. Не будь нашего фронта, вы бы не продвинулись так далеко. — Господин Вурт прав, — стоит о ней подумать, вмешивается Валтан, и её властный голос заставляет остальных смолкнуть. — И мы благодарны за оказанную помощь. Но и господин Норд прав в том, что сейчас времени у нас нет. Весь юг Амарэ контролируется врагом с запада. Пока эта территория не станет нашей, нет смысла во всех тех победах, что были до сих пор. — Что касается нашего соглашения… — начинает Вурт, но тут же оказывается перебит едким замечанием: — Какой толк делить территорию, которая ещё не захвачена? — Харти, помолчи, — устало просит Валтан, и та в самом деле замолкает. — Мы можем обсудить условия, но подпись договора я хотела бы оставить на то время, когда война закончится. Многое может измениться, и я не хочу давать никаких гарантий. Всех такой расклад ожидаемо устраивает, а препирательства заканчиваются тем, что совет переходит к обсуждению ситуации на фронте. Прямо здесь же Вурт подписывает указ и переводит больше половины армии, окружившей город мертвецов, на юг и запад. Оставшаяся часть должна будет путём бомбардировок уничтожить остатки города — пускай там большая часть уже стала руинами, этого недостаточно. В свою очередь и Валтан перебрасывает на юг часть своих сил. Она только на мгновение заминается, когда хочет назначить своего командующего, а Вурт поясняет: — Мы хотели бы остаться здесь, в столице до конца боевых действий, если это не будет проблемой. Отсюда мы сможем скорее реагировать на изменения. — В таком случае, если Вы не желаете лично командовать объединённой армией, — мягко просит Валтан, — могу ли я назначить своего генерала Регана? Вурт заметил его с самой первой секунды, но до сих пор не уделил и мгновения внимания этому человеку, а теперь рассматривает сорокалетнего мужчину, о котором так много слышал, и улыбается — от его улыбки появляется очень нехорошее предчувствие. Тем не менее, Реган выдерживает взгляд, и это уже любопытно. — Господин Реган, — ласково зовёт его Вурт, — я рад лично познакомиться с Вами. Я много наслышан о Ваших успехах, и, признаюсь, каждая новость с фронта, которым руководили Вы, приводила меня в восторг. Вы виртуозно потеряли всё, что только могли, а главное — доверие. Под Вашим командованием Ваши самолёты в панике бомбили собственные танки и солдат. Мне известно, что ни одного из пилотов, которые были в Сентябрьской мясорубке, нет в живых — половина сошла с ума и лишила себя жизни, узнав о произошедшем, а вторая половина была отдана под трибунал. И всё для того, чтобы отбелить Ваше славное имя. Я глубоко восхищён Вашим талантом, пускай это талант не главнокомандующего, а трусливой крысы, но каждому своё. В тишине было бы слышно, как пролетел комар, но ему неоткуда взяться зимой. Все глаза устремляются на две фигуры, обращённые друг к другу. Вурт, облокотившись о стол и подперев тыльной стороной ладони подбородок, ждёт ответа — это видно в том, как его взгляд становится тяжелее и опаснее. Он всё ещё демонстративно расслаблен, но на самом деле впился в горло и не думает отпускать жертву. — Вы не имеете права упрекать меня в случившемся! — вспыхивает Реган, оскорблённый едким напоминанием о прошлом. — Вы сами сказали, что это была мясорубка, и я был в её эпицентре. Если бы Вы видели случившееся своими глазами… Он осекается, не договорив. Вурт чуть наклоняет голову влево, и чёрные волосы, скользнувшие в сторону, открывают пристальному взгляду слепой глаз — бельмо, закрывающее всё сплошным пятном, слишком резко контрастирует со вторым глазом — жёлтым. Он, усмехнувшись, уточняет: — Что-то не так с моими глазами? В стороне раздаётся приглушённый кашель, и не нужно оборачиваться на звук, чтобы понять, что Харти очень неумело скрывает за ним вырвавшийся смешок. Вурт не реагирует на её выходку, как не реагируют и остальные — взгляды всё ещё прикованы к Регану, и он, кашлянув, сдавленно произносит: — Прошу простить мне мою грубость. — Вряд ли у Вас получится меня обидеть, даже если Вы постараетесь, — огорчённо вздыхает Вурт. — Госпожа Валтан, мне очень жаль, если мои слова звучали так, будто я сомневаюсь в Вашем выборе. Я только хочу быть уверенным в том, что мои солдаты не погибнут зря под ударами союзников из-за глупой ошибки. — Мы понимаем Ваши опасения, — откликается Харти, хотя её глаза до сих пор горят злым весельем. — Но мы сделаем всё, чтобы не разочаровать Вас, господин Вурт. Жертвы на войне неизбежны, но благодаря Вашим действиям Одиум уже понёс гораздо меньше потерь, чем все остальные. Действительно есть, чем гордиться. Совещание заканчивается через три часа — получив распоряжения, все торопятся их выполнить, зная, что расслабляться нельзя. Валтан предлагает гостям разместиться в восстановленном крыле здания, неподалёку от того места, где они с сестрой выбрали себе кабинеты, и Норд с благодарностью принимает её приглашение. Они с Вуртом покидают зал самыми последними, тогда, когда кроме них внутри остаются лишь сёстры. Просторные комнаты готовы к появлению гостей, будто их ждали не первый день — так и было. Они не навязали свою компанию, а только приняли приглашение союзников, и совсем неудивительно то, что к их приезду готовились заранее. Валтан не выглядит так, будто ей хоть сколько-то нужна ссора с Одиумом, и её мягкость и уступчивость и становятся основной темой для обсуждения. Ядовитая и едкая Харти кажется понятнее, чем её старшая сестра, и поэтому Вурт оставляет Валтан на брата. Когда он озвучивает это, Норд ожидаемо откликается: — И пожалуйста, лучше так, чем без устали носиться по лабораториям, больницам и фронтам. — Каждому своё, — разводит руками в притворном огорчении Вурт. — Ты очень кстати вспомнил про больницы. Будь так добр, прикажи переправлять всю последующую документацию сюда. — Ты не справишься сам? У меня нет желания разбираться с этим, — холодно отзывается Норд. Он ощущает тяжёлый взгляд, ковыряющий лопатки, и оборачивается — Вурт, усевшись в кресле, смотрит исподлобья, выжидающе, затаившись, подобно хищнику. Он рассчитывает, что брат передумает, но этого не происходит, и тогда приходится напомнить: — Ты уже делаешь это, — топор, затупившийся после сотен казней, в который раз опускается на шею, но не отсекает голову от тела, а только растягивает мучения. — Мёртвым наш триумф ни к чему, он нужен живым, но именно мертвецы станут его причиной и средством. С губ срывается тяжёлый выдох. Долгие часы в компании десятка незнакомых генералов и двух опасных женщин не выматывают Норда настолько же, насколько две минуты наедине с собственным братом. Они не созданы для того, чтобы существовать в одном времени и пространстве, но злая судьба решила сплести их судьбы до самой смерти и распорядилась, что без одного в тот же миг, когда он погибнет, не станет другого. И Норд не будет жалеть о том, что умрёт, если это будет значить, что и чудовище напротив исчезнет вместе с ним и освободит этот мир от себя. Вурт совсем не похож на того, кого он помнит. Норд и сам не видит в себе старого себя, потому что долгая война уничтожает их. — Прикажу, — кивает он, когда тишина становится невыносимой. — А теперь уйди. Не хочу видеть тебя ни секунды. И не продолжает речь, хотя хочет сказать многое. Для начала то, что прогоняет Вурта лишь из-за того, что из-за него ненавидит себя.