Упоённые славой

От хлопка двери пламя свечи чуть дрожит, а кроме нее ничто не даёт света — ни одна из ламп не была зажжена. Им это и ни к чему, потому что одному свет не нужен, а второму проще без него, без него не получается видеть безучастный взгляд или издёвку на тонких губах. Ещё неизвестно, что хуже. А ещё, если снять одежду, на выступающих венах можно будет увидеть фиолетовые синяки от инъекций, которые вводятся в тело день за днём для того, чтобы растянуть мучительную пытку. Последнее, чего хочется, это быть свидетелем собственных преступлений, и Хаврес прикрывает глаза. — Ты и правда пришёл, — говорит он. — Тебе ко мне нельзя, — шелестит, расползаясь по углам клубком змей, тихий голос. — Утром придут твои врачи, что ты будешь говорить? — Понятия не имею, — хмыкает Хаврес. — Скажу правду, а потом прикажу их всех казнить? Они всё равно бесполезны. Обернуться оказывается очень страшно. За всё время, что прошло со дня, когда Элигос очнулся, Хаврес впервые видит его таким, как раньше, как будто ни ран, ни комы, ни приговоров врачей ещё не было. И страшно думать, что, если он сейчас повернётся, весь этот образ разрушится, а из-под кожи, разорвав её в клочья, выберется другой Элигос, его собственное создание ненависти ко всему живому и больше всех к своему творцу. Хаврес вздрагивает, когда Элигос оказывается чересчур близко. Его присутствие за спиной ощущается слишком явно, а дыхание можно почувствовать кожей. Он кладёт руки на плечи, обжигая прикосновениями сквозь ткань светлой рубашки, и ощупывает их до самых локтей. Он, не отцепившись, выдыхает и сухими губами касается затылка, задней части шеи и ощущает, как по коже вниз устремляются мурашки. Хаврес замирает напряжённой струной. — Боишься меня? — с огорчением спрашивает Элигос. — За тебя, — поправляет Хаврес. — Это совсем другое, ты не понимаешь? Ещё один поцелуй — и он плывёт, забыв обо всём. Он ощущает позади множество прикосновений, которые растапливают слой за слоем лёд, чтобы добраться до сердца. Элигос, продолжая покрывать короткими поцелуями каждый сантиметр открытого тела, отпускает его плечи для того, чтобы, скользнув ладонями по талии, сцепить их спереди. Тогда Хаврес, опустив взгляд, замечает те же следы, что увидел вечером — на тыльных сторонах ладоней остались метки от уколов. — Элигос, — вместо ответа Хаврес получает ещё один поцелуй и болезненно вздыхает, — я... Я виноват в том, как всё случилось. Я не должен был этого делать. Он ждёт того, что сейчас между ними сама собой снова вырастет бесконечная стена, которую не преодолеть. И он почти верит в то, что так действительно произойдёт, почти верит, когда Элигос отдаляется и разрывает объятия. Тот вместо того, чтобы уйти, разворачивает Хавреса к себе, пальцами на ощупь находит подбородок и, обхватив его, губами прижимается к губам. Их поцелуй — всего пара секунд тепла, а потом Элигос, разорвав его, касается лбом лба и шепчет в губы: — Я понятия не имею, сколько и чего им пришлось в меня засунуть, чтобы я был нормальным, — бормочет он, тяжело сглатывает и продолжает: — Но послушай меня, пока я отвечаю за то, что делаю и говорю. Мы оба знаем, что это было единственным выходом. Я бы не смог без этих лекарств тогда и тем более не смогу теперь. Тебе не за что себя винить. Элигос ничего не видит, свеча за спиной ему не помощник, но от него всё равно нельзя будет спрятать слёз, и только поэтому Хаврес удерживает их внутри. Он, дрожащей рукой коснувшись ладони на своём лице, не желая отпускать Элигоса, говорит: — Ты всё это время твердишь о том, что хочешь умереть, а я не позволяю тебе этого. Я и правда заставляю тебя жить, потому что ты нужен мне, — обессиленно, вымотанный парой минут разговора шепчет он. — Я виноват. Я ненавижу себя за то, что не могу без тебя. — Не слушай ничего, что я буду говорить тебе под лекарствами, меня сняли с них впервые, как ты привёз меня сюда, — Элигос губами точно касается того места, где скользит одинокая сорвавшаяся против воли слеза. — И завтра мне придётся вернуться на них. Они как черви, которые пожирают мой мозг и начинают говорить вместо моего языка. Поэтому послушай меня сейчас, ладно? Элигос торопится — это слышно в том, как порой его речь ускользает куда-то вперёд мыслей, становится смазанной и неразборчивой. Он явно хочет сказать слишком много, гораздо больше, чем успеет, до того, как его по новой накроет приступом боли, спасение от которой он будет искать в морфине и опиуме. Пока этого не случилось, а его мысли принадлежат ему, он пытается угнаться за ними. — Я знаю, что скажу тебе ещё очень много и о том, что ты виноват, и о том, что не хочу жить. Это всё ложь. Я хочу жить, хочу быть с тобой. И, если для этого мне придётся каждый день пичкать себя этими лекарствами, я буду это делать, — дрожащим голосом, равномерно, но твёрдо обещает он. — Прости меня за то, сколько боли я причиню тебе в будущем. Дело не в твоём эгоизме, всё только из-за того, что я чувствую к тебе. Я сам заставляю себя жить и злюсь на тебя только из-за того, что причина в тебе. — Я не хочу без тебя. Веки слабо дёргаются от бесконечных переживаний, а в глазах почти темнеет. Хаврес выдыхает, опаляя горячим дыханием чужие ладони, и те мгновенно согреваются. Он, не касаясь груди, физически ощущает, как замирает в ней чужое сердце. Элигос знает, что эта ночь будет последней, он помнит о последствиях того, что сегодня он в своём уме, и предчувствует, в каком виде он будет каждый следующий день. Он больше никогда не будет так же открыт, как сегодня, а значит, у него никогда не будет шанса. — Для тебя это правда так важно? — искренне не понимая, неожиданно спрашивает он. — Вместо всего того, что я успел для тебя сделать. Тебе важнее просто услышать, что я тебя люблю? Я действительно тебя люблю, пускай только так, как умею, как жалкая псина может любить своего хозяина, который дал ей всё. Его первое и наверняка последнее признание растворяется в темноте и оседает на каждом сантиметре комнаты, в каждом уголке и на каждом предмете мебели. Свеча становится единственным свидетелем того, что это не сон. Хаврес приоткрывает губы, а Элигос, угадав его желание, не позволяет ответить — он, замирая от волнения, заранее проклиная себя за то, что отобрал у Хавреса последний шанс к счастливой жизни без него, проникает внутрь вместе с глубоким поцелуем. Хаврес распадается на самые мелкие частицы и собирается обратно с каждым прикосновением. В голове, вытеснив абсолютно всё остальное, бьются раненной птицей всего три слова, которые перекрывают месяцами, годами повторяющееся «я тебя ненавижу». Неясно, что из этого ложь, а что правда, непонятно, вырвали лекарства болезненную, но такую нужную истину или сладкую фальшь. Хаврес ощущает, как чужие пальцы отбивают на его предплечье неритмичную мелодию, знает, что тело хочет вернуться к необходимой разрядке, но не может лишить себя ещё хотя бы пары секунд этого прощания. — Ты ведь и сейчас мне врёшь? — горько спрашивает он, отстранившись. — Это никогда не было ложью, — прерывисто вздыхает Элигос. — И это не отменяет того, как сильно я тебя ненавижу. Моя ненависть, моя любовь, я сам — всё принадлежит тебе. Хаврес уже узнаёт этот вздох, за которым медленно, но неизменно и неотвратимо тонкими струйками вливается наружу тьма, запечатанная в душе. И он вместо того, чтобы продолжить разговаривать, жмётся ближе с очередным поцелуем и ощущает, как Элигос отвечает на него. Он приоткрывает губы и пропускает Хавреса ещё глубже, осторожно кусает его, только дразнясь, а пальцами забирается под одежду и укладывает ладони на горячую спину. Каждый сантиметр тела пылает ядовитым цветком. Элигос знает, что не продержится и двух часов, но, пока рядом Хаврес, не хочется терять ни секунды. Он отстраняется, губами касается пульсирующей венки под шеей, собирает с кожи мучительно знакомый аромат, родной, въевшийся в его сознание на тысячи лет до самого первого дня. Их встреча стала проклятием, от которого они никогда не посмели бы отказаться, и неважно, что могут предложить взамен боги. Вечный покой будет в разы хуже этих взаимных пыток, под которыми разрушаются две хрупкие души. — Мне так с тобой хорошо, — бормочет Элигос, пока тело упрямо долбится в его сознание, взывая к тому, чтобы вернуться к эйфории уколов. — Ещё не придумали и никогда не придумают наркотика сильнее, чем ты. Постой со мной так ещё немного. Ты ещё рядом, а я уже скучаю по этим минутам. Дай мне ещё немного, ладно? — Сколько угодно, — шепчет Хаврес. — Тебе всё, что захочешь. Голос иногда скатывается в монотонный поток слов, но Элигос сильно вытягивает себя обратно, словно даёт ещё глоток воздуха утопающему, который неизменно пойдёт ко дну реки. Тело перегружено от того количества лекарств, которые пришлось ввести, чтобы позволить ему существовать без наркотиков. Все ощущения обострены, боль от отмены скоро станет невыносимой, и тогда ему придётся вернуться к себе и отдать своё тело врачам, но сейчас ещё рано. Сейчас ещё можно потерпеть. Трудно не обращать внимания на резкость движений и механические прикосновения, на то, как подрагивают пальцы и прерывается дыхание. Кажется, что Элигос — старая машина, которая ещё работает только благодаря помощи богов. В этой машине скрипит мутной ржавчиной каждый механизм, разваливаются от трещин сухие деревяшки, но она всё равно существует волей своего хозяина. Хаврес ещё раз касается губ, кладёт ладонь на затылок, не позволяя двинуться, но сам отстраняется. Он не успевает ничего сказать. — Я знаю, — тяжело вздыхает Элигос, замолкает, когда тело прошивают тысячи игл, но продолжает: — Поэтому помолчи, ладно? И Хаврес действительно молчит, не желая ничем портить их последний день, не в силах разрушить их искренность. Когда угодно, но только не сегодня он сделает Элигосу больно. У него будет ещё много времени, до самой смерти, каждый день он будет продлевать его существование и предавать его агонии, а сегодня пускай всё будет иначе. И Хаврес правда сдаётся. Он стремится за ещё одним поцелуем и получает его. С проклятием не справиться, даже если принести в жертву каждую каплю крови до последней, оставив тела полностью белыми. С проклятием можно справиться всего парой слов, но это значит отказаться друг от друга, обрести свободу и, может быть, вовсе забыть всё то, что они проживали уже сотни раз. Ни один из них на это не способен. Кроваво-красная постель прогибается под весом двух тел. Рука, уперевшаяся в кровать, чуть дрожит, тело почти обрывается ниже, но Хаврес придерживает его, ничего не говорит, только молчаливо обещает, что будет рядом, но этого уже слишком много для них двоих. Снова соприкосновения губ, языков и тел, пальцы сплетаются в клубок, Элигос прижимает ладонь сверху, вдавливая тело в постель, и продолжает касаться везде, где может достать, потому что сейчас живёт только благодаря этому. Все звуки тонут в абсолютной тьме комнаты — они на ходу затушили свечу. Неразбочивый шёпот прямо в губы, где каждое слово пропитано больной лаской, прерывистое дыхание, тихие, заглушённые бесконечными поцелуями постанывания. Кожа, коснувшись влажной от пота кожи, скользит по ней, и везде, где это происходит, обугливаются невидимые, но уродливые шрамы. Хаврес не может оставить ни одного следа на теле, помня о том, что через несколько часов Элигоса будут осматривать врачи. В обратную сторону это не действует — Элигос целует его, кусает, метит всё, до чего может дотянуться, лишь бы продлить эту ночь настолько, насколько может. Он похож на дикого пса, который доедает остатки жертвы, выгрызая внутренности, раскусывая печень, которая ещё брызжет тёплой кровью, вылизывает кишки, запачканные алой жидкостью, и наслаждается тем, как она капает на невинный белый снег. — Никто и никогда не будет любить тебя так, как люблю я, — разрезает тишину хриплый голос, и они оба не понимают, кому из них тот принадлежит. Полностью отдавшись ощущениям, провалившись в забытие, Хаврес перестаёт отличать иллюзии от реальности и правду ото лжи. Он вздрагивает, когда сильные зубы вдруг впиваются в шею, действительно прокусывают кожу до крови, и с ненормальным удовольствием думает о том, что эту метку время не сотрёт. Элигос навсегда оставляет напоминание о себе там, где его могут видеть и все остальные, словно доказывает, что этот человек принадлежит только ему. Утро приходит в западную часть дворца позже всего — так хотя бы ненадолго Хаврес каждую ночь бежит от первых лучей солнца. Он приоткрывает глаза и угадывает, что уже один, но тут же опускает веки обратно и позволяет себе ещё секунду слабости. Пока он лежит так, он ещё ощущает за своей спиной тепло чужой груди и помнит, как Элигос жался к нему так долго, как мог. Зато Хаврес не помнит, как тот ушёл. И хуже всего понимать, что в момент собственной боли, когда всё внутри требовало очередной дозы, Элигос остался ещё на секунду, чтобы укрыть его лёгким одеялом. В спальню Элигоса Хаврес вступает через полчаса после пробуждения неслышной тенью, хотя скрываться ни к чему — там уже четверо людей, сделав всё, что могли, теперь только бестолково наблюдают за состоянием своего пациента. Хаврес жестом предупреждает их не говорить, шагает до самой кровати и опускается на корточки перед ней. Изнемождение на лице, которого не было ещё вчера и не было даже ночью, неестественно и неправильно сливается с удовольствием от того, что всё наконец закончилось. — Что сейчас? — шепчет Хаврес. — Пока он находится в затишье, этого хватит ещё на два часа, — так же тихо отзывается врач. — Дальше станет хуже. Его состояние должно стабилизироваться к концу этого дня, мы сообщим Вам. — Нет нужды, я останусь, — качает головой император, наверняка удивляя всех, кто есть в комнате. — Вы можете быть свободны, я позову Вас, если что-то пойдёт не так. Вернитесь, когда придёт время вводить следующие лекарства. Врачи, с сомнением покосившись на императора, не хотят спорить и уходят. Хаврес осторожно касается обмякшего тела и считает вдохи — их выходит не больше восьми в минуту, но Элигос, пускай тяжело и неохотно, ещё дышит. Глаза полуприкрыты и не моргают, и Хаврес, протянув ладонь, сам осторожно смыкает его веки, чтобы ничто не пересохло. — Где мой брат? — едва шевеля непослушными губами, роняет Элигос. — Я здесь, — зачем-то отзывается Хаврес, хотя знает, что сейчас Элигос далеко отсюда. — Я с тобой. Я всегда буду с тобой. — Он моя семья, — Элигос забывает о том, как дышать, на следующие десять секунд, а потом с выдохом бросает: — Я ему больше семья, чем ты. Верни. Следующие слова уже не разобрать, но этого достаточно, чтобы стало так мерзко, как не было ещё никогда. Всё это наверняка из прошлого, не галлюцинации, а старые, давно закопанные воспоминания, а теперь лекарства достают наружу каждое из них. Можно было бы уйти и не слушать, но Хаврес остаётся рядом. Он остаётся и слушает всё-всё, всё то, что делает больно им обоим. Ему нужно быть рядом и разделить эту боль надвоих, потому что одному с ней не справиться. Элигос просыпается через несколько часов с кошмаром, но уже не находит в себе сил, чтобы говорить. Хаврес просто видит то, как внезапно распахиваются слепые глаза, и оказывается рядом — он приподнимает голову и даёт воды, но жгучая боль в горле не позволяет сглотнуть и удаётся только смочить рот. Элигос слабым движением отпихивает его, а потом он успевает только перегнуться через край кровати, как его рвёт желчью. Элигос ощущает, как знакомая ладонь бережно придерживает его, и позволяет вытереть испачканное лицо. — Хаврес, — почти осознанно зовёт он. — Это я наконец мёртв или ты жив? — Нам с тобой ещё долго жить, мучая друг друга, — откликается Хаврес, помогая вернуться обратно в кровать. — И умрём мы вместе. Ты же знаешь, что так будет. — Ужасно, — отрывисто роняет Элигос и мгновенно засыпает. Он проваливается в глубокий сон, из которого его не удаётся вытащить даже намеренно, но сам просыпается каждые полчаса в кошмарах — морфий не позволяет нормально дышать, и каждый сон заканчивается тем, что он задыхается. Тогда тело паникует, требует кислорода, двигаться, бежать, и Элигос пытается, но его хватает лишь на то, чтобы открыть глаза. А там над ним снова обеспокоенный Хаврес, который готов помочь всем, чем может — только помочь ему нечем. И всё, что он может, это слушать бред, в котором по телу Элигоса, прогрызая кожу, ползают муравьи. Он горит, но просит укрыть его, спрятать от холода, согреть, сделать хоть что-то — и согревается только о тёплые руки Хавреса. И Хаврес гладит его ладони, успокаивает, размеренно говорит с ним, выдёргивая голосом из кошмаров, пока видит, как то сужаются, то расширяются, бегая, его зрачки, не видящие света. Он помогает пить, двигаться, делает всё то, что просит Элигос, пока тот порой даже не понимает, кто рядом, но неосознанно тянется к знакомому запаху и родному голосу. Целый день Хаврес не ест, вообще не выходит из комнаты, только бы не упустить ни секунды, когда может быть нужна его помощь. Он от усталости почти засыпает в кресле, но, когда понимает это, поднимается и начинает ходить кругами. Он, передвигаясь неслышно, просматривает какие-то из старых писем, пролистывает отчёты, делает всё, что угодно, лишь бы не уснуть, но не позволяет и звука, чтобы слышать редкое дыхание. Так среди сотен писем в самом нижнем ящеке стола Хаврес находит короткую записку и прекрасно узнаёт почерк. Такие угловатые, но чёткие буквы он видел только у Элигоса. Даже в том, как писал, он пытался доказать, что достоин быть рядом с кровью императоров. «Маленький воронёнок, когда-то ты поймёшь, что умереть может любой дурак, здесь много ума не надо. Умереть за кого-то вообще не сложно. Сложно жить. За кого-то и ради кого-то. Запомни это, и когда-то ты найдёшь, ради кого хочешь жить». «А Вы нашли, за кого будете жить?» — уже другим почерком написано на обратной стороне. Хаврес присматривается к дате и понимает, что через два дня после ответа Раум приехал во дворец в первый раз. Значит, ответ на свой вопрос он получил лично. И этот ответ, прямо сейчас став невольным свидетелем их переписки, подумав, забирает сложенный листок к себе. Он задвигает ящик и слышит, как его тихо зовёт Элигос. — Что такое? — спрашивает Хаврес, не уверенный в том, что это — не очередной бред. — Ты и правда здесь? — устало шелестит Элигос. — Я думал, мне приснилось. Сколько сейчас времени? — Пять минут до девяти, — точно отзывается Хаврес. — Через пять минут они придут, — Элигос прикрывает глаза, а его губы слабо дёргаются в подобии улыбки. — Скорее бы, невозможно чувствовать эту боль. А ты иди, Хаврес. Он правда поднимается с кресла. На миг Элигос думает, надеется, верит в то, что в этот раз окажется услышанным. А потом кровать рядом с ним прогибается, а Хаврес, коснувшись щеки, мягко говорит: — Позволь мне остаться с тобой хотя бы сегодня. Мы ведь семья, правда? — говорит он, а ресницы тут же дёргаются от того, как дёргаются дрожащие веки. — Родители, жена, ребёнок... У меня никогда не будет никого ближе тебя. — Как хочешь, — сдаётся Элигос, словно и не вслушивался в слова, хотя на самом деле жадно ловил каждое. Когда врачи приходят с несколькими шприцами, они оба уже к этому готовы. Элигос никак не реагирует на то, что его руку достают из-под тонкого одеяла, ощущает прикосновение к запястью, где ещё нет синяков, но даже не дышит в сторону врачей. Он отворачивает пустые глаза к Хавресу, отчаянно нуждаясь в нём, словно в последней защите от боли, словно тот правда может быть сильнее всех наркотиков, неуверенно высовывает свободную руку из-под одеяла и чувствует, как чужие пальцы обхватывают его. Врачи намерено не смотрят, потому что знают, что всё, что делает Хаврес — сплошное нарушение, даже преступление. Руки у Хавреса тёплые, даже горячие, и так правда становится чуть легче, потому что до этого было ужасно холодно. А потом — очередная доза медленной смерти, жар, расползающийся от вены к груди, и через десять секунд мир распадается на отдельные куски, которые не склеить. И единственное целое здесь — Хаврес, который смотрит прямо в душу своими зелёными глазами. Остальное — вязкая, как нефть, сплошная темнота. — Желаете чего-нибудь? — неуверенно спрашивает врач, когда и после вечерней процедуры Хаврес не уходит. — Может быть, распорядиться о чём-то? — Попросите принести сюда ужин, — нехотя соглашается Хаврес. — Это всё. Вы свободны. Он не уверен, что вообще захочет есть. А если захочет, то точно не сможет. Элигос засыпает, вцепившись в его одежду, повернувшись к нему лицом, словно сегодня он меньше всего хочет оставаться один, а Хаврес не хочет и не может лишать его себя. Он остаётся рядом даже тогда, когда ему действительно приносят ужин, уверенный в том, что не доберётся до подноса раньше полуночи. — Мы с тобой семья, — шепчет он, склонившись, касаясь костяшками пальцев острой скулы. — Как ты можешь представить, что я тебя оставлю? И как я мог представить, что меня оставишь ты? Я и правда такой идиот. Нам с тобой никуда не деться и через тысячи лет. Ты не простишь меня, а я всё равно не откажусь от тебя. И хотя он помнит, что Элигос его простил, помнит, что Элигос сам хочет быть с ним, но всё равно он винит себя за всё то, что произошло с ними, за каждый день этой мучительной пляски. Он обрёк их двоих на долгие страдания из-за того же эгоизма, о котором говорил Элигос. Всё было правдой и было гораздо хуже. Старые, чьи-то чужие воспоминания медленно ускользают из головы. Скоро от них не остаётся ничего, Хаврес вновь не помнит, почему внутри сидит душащее его чувство безысходности и собственной вины. Теперь это просто факт безо всяких объяснений. Жить в неведении гораздо проще, потому что, если бы пришлось сталкиваться постоянно с тем грехом, на который он обрёл их двоих, Хаврес бы не выдержал. — Ты не позволил ответить мне ночью, — говорит Хаврес, с лаской осматривая посеревшую кожу лица, потрескавшиеся губы и впалые глаза. — Но какая разница, буду я молчать или нет, если ты знаешь, что я тебя люблю? Нам с тобой от этого никуда не деться.