Упоённые славой

Тело скользит так, словно принадлежит не человеку, а ядовитой змее. Изгибы и их плавные движения напоминают игривый танец, опасный и манящий своей жуткой непредсказуемостью. Хочется нырнуть в это пламя, в кипящую лаву, и осознание того, что это закончится быстрой, но болезненной смертью нисколько не мешает желать её. Две фигуры двигаются по кругу, перемещаясь по часовой стрелке и постепенно сближаясь. — Мы делаем большие успехи, — тихий голос похож на хруст листьев под ногами. — Пока Хелла так расстраивает меня, другие радуют. Тестирование последних разработок закончилось тем, что мы получили эффективный антибиотик. Лучше него сейчас ничего не существует. — Не зря Вы столько работали над этим, — почтительно отзывается Раум. Элигос насмешливо улыбается, и то, как чуть кривится от напряжения уголок его губ, нисколько не портит улыбки. В его движениях опасная грация, всё манит к себе, словно хищник пытается неумело прикинуться слабым, противясь своей сути. Всё это только из-за того, что ему слишком лень двигаться. Так ему ничто не помешает в одно движение перекусить хребет трепыхающейся жертвы. — Хватит тянуть, — зовёт Элигос. — Хочешь или нет, но у тебя преимущество. Не шуми и действуй. Каждое слово — команда, и с последним оковы заклинания, что до этого сдерживали Раума, слетают с тела. Он тенью бросается вперёд и исчезает за миг до того, как удар находит цель. Нужно совсем немного пригнуться, настолько, чтобы уйти от ладони, но не потратить времени больше необходимого. Скорость — лучшее оружие, и Раум отрабатывает её до совершенства. Он, похожий на клинок в умелых руках, выворачивается и делает один короткий шаг в сторону. Приходится отклониться назад, чтобы сбежать, а через секунду Раум пытается атаковать в ответ, но даже слепой Элигос всё ещё слишком хорош для него. Такой же, как и четыре года назад, в их первую встречу. Будто ничто не поменялось со дня, как он, будучи гостем в их доме, встретил мрачного и серьёзного ребёнка хозяев, который в одиночестве возился с лошадьми. Думать нельзя. Мысли делают Раума человеком, это точно не для боя, где нужно отринуть всё человеческое. Здесь нужно быть животным, яростным и опасным хищником, который без раздумий бросается вперёд и вгрызается в свою добычу. И Раум, ощущая на губах привкус собственной крови, слизывает её беглым касанием языка и наносит ответный удар, который находит свою цель. Лёгкое соприкосновение поднимает в груди целую бурю восторга, редкое самодовольство, которое в следующую же секунду стоит Рауму победы. Он ощущает, как по ногам приходится не сильный, но чёткий удар, и падает на землю, только успев сгруппироваться. — Ты проиграл, — озвучивает очевидное Элигос, легонько коснувшись подошвой ботинка его груди. — Что скажешь в своё оправдание? Кажется, если чуть прислушаться к ощущениям, можно почувствовать, как трепещет под рёбрами сердце, а грудь тяжело вздымается. Это точно не из-за короткого боя, из-за которого было невозможно запыхаться. Это неприкрытый восторг, восхищение, языки пламени которого, пылая в серых глазах, жадно облизывают лицо, где застыла насмешка. Но Элигос ждёт ответа, и Раум говорит: — Проиграть Вам не стыдно и не нуждается в оправданиях. — Льстец, — беззлобно фыркает Элигос. — Неважно, сколько раз ты проиграл, вставай и продолжай сражаться. Они, сплетённые в одну ветвь из двух плетей, обмениваются чередой ударов, передвигаясь, словно звери, доверяя внутренней чуйке больше, чем любому из человеческих чувств. Шаги оставляют тусклые пыльные следы на полу и шорохи вокруг, каждый из которых отражается от стен и возвращается обратно. Раум отвлекается, может быть, даже меньше, чем на секунду, но этого достаточно для того, чтобы пропустить очередной удар. В этот раз, рухнув, Раум утягивает Элигоса следом. Сильный удар затылком о пол вдруг отдаёт шумом в голове, а к горлу подступает мерзкая тошнота. Раум давит это чувство так же быстро, как оно появляется, и пытается вывернуться, чтобы сбежать, но цепкая хватка Элигоса похожа на челюсти пса, которые не позволяют двинуться. Он, вцепившись, готовится разодрать мясо, чтобы добраться до костей и насытиться болью ещё живого существа, которое отчаянно бьётся под ним, пытаясь сбежать. Раум, похожий на взъерошенного воронёнка, сердито кусается внизу. — Тихо, не двигайся, — вдруг шелестит голос, и Раум замирает. Элигос, сидя сверху, действует, полагаясь только на ощущения, словно глаза ему никогда не были нужны. Он сдавливает коленями рёбра, словно фиксирует тело, одной рукой слабо, даже бережно придавливает Раума, удерживая пальцами тонкую шею, а пальцами второй забирается под перчатку. Нескольких поступательных движений внутри ему достаточно для того, чтобы подцепить тонкую ткань. Элигос отшвыривает её в сторону, не вслушиваясь в то, как она падает с глухим шлепком, и пальцами ведёт по левой ладони, исследуя каждый заживший шрам и пытаясь найти новые, ещё свежие. — Ты больше не режешь себя, — неожиданно чуть хрипит низкий голос, срывающийся из-за того, что постепенно эффект морфия его отпускает. — Тогда в чём дело? Почему ты не можешь собраться? — Я не хочу обсуждать это, — просит Раум, отведя взгляд. — Хотя бы сейчас. — То есть воронёнка и правда что-то беспокоит, — Элигос отнимает руку для того, чтобы провести пальцами по сухой щеке. — Нехорошо. Расскажешь мне? Потом. Раум соглашается — потом он может. Потом будет легче, они будут вдвоём, там не будет Анто, который сейчас, пускай и не может слышать их, буравит их внимательным взглядом, жадно наблюдая за тренировками. Рядом с ним отчего-то трудно собраться, приходится насильно переключать себя на тренировку, лишь бы не думать о нём и о том, с каким любопытством он следит за каждым движением. — Не трать наше время, воронёнок, — советует Элигос, не двинувшись. — Сражайся, побеждай. Я хочу, чтобы ты стал лучше меня. Покажи мне, чему я учил тебя четыре года. Этого Анто тоже не слышит, но видит, как возобновляется танец дикого пламени. Он, сидя неподалёку, ловит каждый жест, мысленно воспроизводит те же движения, повторяя их, завистливо желая той же странной, неясной ему близости, какая у них. Отношения Элигоса и Раума где-то на совершенно ином уровне, их доверие и преданность друг другу интимнее любого желания. Кажется, что в их телах вместо крови течёт жидкий огонь. Задумавшись о нём, Анто не слышит шагов рядом, а потому вздрагивает, когда холодная женская ладонь касается его плеча. — Здравствуйте, — сладкий женский голос, такой, как если бы внутрь залили смертельную дозу мёда, оказывается слишком знакомым. Анто знает, кто это, ещё до того, как поднимает голову. Он хорошо помнит интонацию и звучание, хотя слышал едва ли пару фраз, но не может забыть собственной ревности и глупости, последовавшей за ней. Он оборачивается и, поднявшись, слабо кивает: — Добрый день. — Мы с вами виделись на балу, — чуть прищурившись, говорит женщина. — Но я не вспомню Вашего имени. Да и нас не представляли, верно? — Меня зовут Анто, — отзывается и ждёт вопросов от назойливой генеральши, что так отчаянно добивается внимания Раума, но она только произносит: — Моё имя — Гавриэль, — она вкладывает ладонь в чужую руку и осторожно сжимает её. — Вы, может быть, не слышали обо мне, но ничего. Я о Вас тоже мало знаю. Предпочитаю знакомиться лично. — Мало? — привычно цепляется к словам Анто. Гавриэль наклоняет голову, словно ненадолго задумывается. Её взгляд на миг ползёт за спину и добирается до Раума, который продолжает тренировку, а потом возвращается к Анто. Она тихо говорит: — Мой муж, ныне покойный, служил на границе Экситиума, я знаю о том, что Вы — брат госпожи Валтан, — спокойно рассказывает она. — Это, собственно, всё, что я знаю. Но меня не касается, почему Вы здесь. Болтливые и любопытные уже получили то, чего заслуживали. В конце концов, это ждёт каждого. — Зачем Вы здесь? — спрашивает Анто, имея на это полное право, потому что в этом зале тренируются лишь они втроём. — Думаю, что у нас одна причина, — расплывчато бросает Гавриэль, но Анто ловится на крючок, когда отмахивается: — Я не бегаю за Раумом так навязчиво, что об этом знает весь дворец, как Вы. Его возмущение вызывает у взрослой женщины, которая смотрит на него со снисходительностью матери, только заливистый смех. Пока Анто пытается понять, что именно в его словах было смешным, Гавриэль проходит дальше. Она, чуть наклонившись, опирается ладонями на невысокое ограждение, за которым начинается тренировочная площадка, и стучит короткими ногтями по дереву. Анто осматривает её статную фигуру, завёрнутую в костюм, через который просматривается каждый плавный изгиб тела. На её фоне сам Анто выглядит несуразно, так, что незачем надеяться, что кто-то взглянет на него. — Я ни слова не сказала о Рауме, Вы озвучили это за меня, — ласково замечает она. — Что касается того, как настойчиво я бегаю за ним, какое отношение это имеет к Вам? А если имеет, незачем отрицать это. Проще жить честно, хотя бы по отношению к самому себе. — Незачем учить меня, как жить, — фыркает Анто и разворачивается, чтобы уйти от неприятного диалога, как Гавриэль продолжает, будто говорит сама с собой: — Я не сделала ничего для того, чтобы заслужить Вашу неприязнь, — устало вздыхает она, когда поправляет длинные волосы, которые падают на лицо. — То, что между мной и Раумом, касается лишь нас, и я никогда не переходила границы в общении с ним. Я не виню ни Вас, ни Её Величество Армисаэль за то, что к вам он проявляет больше внимания, чем ко мне, хотя другие часто ревнуют тех, кого любят. Но эта конкуренция бессмысленна. Каждый получит то, чего заслуживает. Большего я не жду. Её удивительная честность обезоруживает. Анто не так представлял себе легкомысленную вдову генерала, которой после смерти мужа остаётся только развлекаться, а теперь ощущает, как внутри надоедливо дерёт всё совесть. Он, может быть, потом пожалеет, если пойдёт ей навстречу, но ещё раньше он пожалеет, если сейчас отступит и оставит пропасть между ними. И он, качнувшись с мысков на пятки, бормочет: — Вы правы, прошу меня простить, — а потом, не сдержавшись, добавляет: — Вы действительно так думаете?.. Что каждый получит то, чего заслуживает. — Со мной так случилось, — рассказывает Гавриэль, развернувшись, и её длинные ресницы, взмахнув, напоминают тонкие паучьи лапки. — Я дождалась, пока мой муж умрёт, и получила всё, что принадлежало ему. Первой реакцией Анто становится отторжение от человека, который так спокойно и даже злорадно говорит о гибели своего мужа, но следом в сознание вплывает мысль о том, что он не имеет права осуждать человека, не узнав, через что тот прошёл. Тем более, Гавриэль с каждым мигом кажется ему всё любопытнее. И Анто, решив, что может сунуть свой нос ещё глубже в её дела, спрашивает: — А он этого заслуживал? — он ловит непонимающий взгляд. — Смерти. — Он заслуживал чего-то хуже, чем смерти, — голос становится сухим, а черты лица острыми, как заточенные сильными руками лезвия. — Но и это хорошо. Законы Одиума позволяют вступать в брак с двадцати лет, но он выбрал меня, когда мне было пятнадцать. Тогда ему было сорок. И после пяти лет этого плена в его доме, пока он ждал моего двадцатилетия, я прожила в браке с ним ещё восемь лет. Но он не оставил после себя ничего, его имя будет забыто. Он сам сделал всё для этого. Анто, пока слушает короткую исповедь, всё больше проникается сочувствием к женщине, которую знает всего несколько минут и которая до этого представлялась ему едва ли не соперницей — той, кто определённо будет лучше во всём и будет упиваться этим. Теперь же ничего этого нет. Анто делает неуверенный шаг вперёд, но останавливается, когда между ними остаётся только полметра, не зная, чем может помочь, и зачем-то спрашивает: — Что именно? — он сжимает пальцы в кулаки, чтобы не коснуться ласковым жестом её плеча. — Всё это — не истории, которые стоит рассказывать на первом свидании, — легонько улыбается Гавриэль, а её голос срывается ниже. — Но Вы можете спросить об этом у других и услышите ту же суть. Он убил своего ребёнка. А теперь, простите, но с меня хватит на сегодня откровений. Ваше Высочество, мой принц, как я надеялась застать Вас! Гавриэль, собравшись сбежать, ни на миг не передумывает. Она быстро отгоняет от себя набросившуюся печаль, словно та — надоедливый, но безобидный зверёк, разворачивается к Элигосу и Рауму, которые до сих пор не заметили её появления, и шагает к ним с задорной улыбкой на лице, оставив позади себя задумчивого и опечаленного Анто, который не справится со своими эмоциями так быстро. Элигос реагирует на оклик Гавриэль одним лёгким жестом, который останавливает Раума от очередного нападения. Они оба, запыхавшиеся и пыльные, оборачиваются к приближающейся женщине, которая шагает с выправкой умелого солдата. Элигос кривовато улыбается Гавриэль, отступает чуть назад, а Раум, вежливо кивнув ей, убирает руки за спину, не успев спрятать шрамы под тканью перчаток. — Госпожа Гавриэль, — терпко звучит голос Элигоса, — как давно Вы не появлялись у нас. Вам стоит приходить чаще. Мы всегда рады Вам. — Может быть, Вы мне льстите, но так приятно, — Гавриэль подцепляет кончик собственной пряди и нервно накручивает её на палец. — Господин Раум, добрый день. Я хотела поговорить с Вами о моей будущей службе, если это не будет Вас смущать. — Меня утомляют сплетники, которые без конца болтают, а не Вы, — качает головой Раум и оборачивается к Элигосу: — Тогда на сегодня мы закончим? Я не хотел бы Вас задерживать. — Да, и я не стану вам мешать, уверен, что вы справитесь, — Элигос оборачивается туда, откуда слышит Гавриэль, и кивает в знак прощания: — Госпожа, искренне желаю Вам успехов. Вы этого достойны. Элигос оставляет их, прощается с Анто и выходит из комнаты. На выходе он, не рассчитав ширину прохода, цепляется за него плечом, но только слабо морщится и больше ничем не выдаёт того, что удар ощущается болезненнее, чем должен. Морфий постепенно отпускает, уходит из крови, из сознания, а своим уходом пробуждает боль, которая никогда не уходит, но под дозой лекарств становится слабее. Иногда чувства настолько притупляются, что Элигос совсем не ощущает ударов, даже на тренировках с Раумом. Но сегодняшний последний бой закончился тем, что едва удалось сдержать в зубах грубое ругательство. Гавриэль появилась очень вовремя. — Вы вовремя, Ваше Высочество, — говорит врач, встретив принца у его покоев. — Я закончил все приготовления на утро. В коридорах дворца огромные окна, особенно в императорском крыле. Это, очевидно, не было сделано специально, но благодаря большому количеству света можно хотя бы отличить тени и дрожащие края предметов. Элигос, ориентируясь по слуху, устремляет пустой взгляд в сторону врача и пытается сосредоточиться, чтобы разобрать его силуэт, а вместо этого видит, как незнакомые тени, которых здесь не должно быть, выползают из углов, словно ядовитые змеи. Они не издают ни звука, остаются незамеченными врачом, сопровождают Элигоса и существуют лишь для него, чтобы напоминать ему о его грехах. — Вам придётся подготовиться ещё раз, — с трудом шевеля непослушным языком, говорит он, сморгнув наваждение. — Сегодня мои дела ещё не закончились, а эффект уже да. — Я не смею противиться, — звучит сухой голос, в котором Элигос всё ещё ощущает тоску по погибшему ученику. — Но Вы уверены? — Не задавайте вопросов, — Элигос прислоняется лбом к двери своей комнаты и ощущает давящее, почти невыносимое желание разбить голову до крови, до расколотого черепа и вытекшего мозга. — Это приказ. Через двадцать минут снова можно функционировать, а ужасная боль сменяется поразительной лёгкостью. Всё это так просто, всего одна игла под кожей, после которой ничего не волнует и ничего не ощущается. Доза недостаточная для того, чтобы вырубить до утра тело, её хватит ровно на то, чтобы поддержать его в тонусе. Ещё несколько часов блаженного спокойствия, а все мысли устремляются лишь к одному, к тому, ради кого Элигос разменял долгую и бессонную ночь на лёгкость, за которой обязательно очень скоро придут боль и тени прошлого, преследующие его. Хаврес выслушивает доклад, когда дверь кабинета открывается, чтобы впустить внутрь принца. Он, мгновенно потеряв интерес к событиям на линии фронта, которые произошли за сегодняшний день, перемещает взгляд малахитовых глаз ко входу. Элигос, сделав шаг в сторону, прислоняется к стене и несколько секунд слушает неуверенный голос, который сбивается при его появлении, а потом бросает: — Пошли все прочь. Докладчик, поперхнувшись приказом, замолкает. Хаврес, слабо улыбнувшись, прикрывает глаза и кивает, позволяя всем уйти. Они с Элигосом слушают, как отодвигаются стулья и шуршит одежда. Скоро в кабинете не остаётся никого, кто мог бы оказаться случайным свидетелем. Элигос слушает каждого, считает шаги и лишь тогда, когда хлопает дверь, отделяется от стены. Перед ним оказывается стул, неосторожно оставленный кем-то, и Элигос просто отшвыривает его в сторону ударом ноги. — Не ждал тебя сегодня, — негромко говорит Хаврес. — Думал сам зайти позже. Соскучился? — Не рад? — скупо звучит вопрос. Голос у Элигоса становится механическим, а интонации абсолютно равнодушными. Так могли бы говорить кукла, лишённая жизни, или звучать разговор по телефону, когда между ними большое расстояние и очень плохая связь. Но, словно в противовес тому, как говорит, Элигос, оказавшись за спиной, укладывает руки на плечи и тяжёлым прикосновением разгоняет по телу жизнь. В его жёстких движениях ласки больше, чем может дать любой другой человек, плевать, что он сам подобен зверю. Хаврес подаётся чуть навстречу ладоням и, повернув голову, рассматривает узловатые суставы на руках. — Рад, — честно говорит он. — По какому поводу ты решил меня порадовать? Ответить на этот вопрос не получается. Придётся разворошить всё внутри себя, вывернуть наружу то, от чего Элигос бежит сам. Он шумно вздыхает, словно уже устал от вопросов, хотя тех ещё почти не было, и требовательно дёргает Хавреса, вынуждая того встать. Вместо того, чтобы долго и неприятно разговаривать, Элигос разворачивает тело к себе, ведёт ладонями по груди, перебирается на широкие плечи, оттуда на подбородок, находит беглыми прикосновениями лицо и прижимается губами к губам. Под рубашкой горячее тело трепещет от сильных ударов сердца, которое от восторга готово пробить рёбра, пускай даже те острыми концами вопьются в него же. Пальцы ускользают с лица, опускаются обратно на плечи, жёстко сминают одежду, портят её, но продолжают исследовать тело, наконец проникают под ткань и до боли давят. Хаврес приоткрывает губы, чтобы выругаться, но давится словами, когда внутрь толкается язык. Глубже распускается пламенный цветок, всё поднимается снизу наверх, а потом резко обрушивается обратно, оставляя после себя только оглушающую пустоту. Это похоже на то, что завтра они не проснутся, словно их уже настигла смерть. — Хотел убедиться, что ты всё ещё действуешь эффективнее всего, что в меня пихают, — бормочет Элигос в губы, цепляя их каждым случайным движением. — Убедился? — резко выдыхает Хаврес, когда их пальцы сплетаются где-то ниже. — Убедился, что всё ещё ненавижу тебя, — поцелуй перетекает в укус, Элигос языком растирает кровь по губам и потерянно продолжает: — Ты всё ещё сводишь меня с ума. Я рядом с тобой ощущаю себя псом, с этим ничего не сделать. Хочу... тебя. Раскусить, сожрать, вылизать, что угодно, просто тебя. Мне плевать на то, сколько у тебя дел и как они важны, не смей забывать обо мне. Хаврес ярко чувствует его обиду и не успевает ничего сказать, не успевает даже извиниться, объясниться и рассказать, почему так, потому что жёсткий поцелуй крадёт из головы остатки здравого смысла, последний рассудок. Он, подавшись чужим прикосновениям, делает шаг назад, ощущает, как одним лёгким движением Элигос сажает его на стол, и тянет его ещё ближе к себе, но одновременно с тем шепчет: — Тут даже двери не закрыты, кто угодно может войти, — предупреждает он, а в ответ слышит: — Тогда им несказанно повезёт, — хмыкает Элигос, нисколько не останавливаемый предупреждением. — А потом я убью каждого, кто увидит тебя таким, потому что всё это только для меня. Они не имеют на тебя никаких прав. Пускай я буду твоей псиной, они ещё хуже. Я хочу, чтобы ты был только моим. Пальцы удобно ложатся на затылок, зарываются в светлые волосы и давят, чтобы губы слились в очередном поцелуе. Хаврес сам ловит их, подавшись, чтобы скорее ощутить болезненность сладких прикосновений. Он ощущает, как, не теряя ни секунды, настойчивый язык грубо действует во рту, как Элигос действительно вылизывает всё изнутри, а затем снаружи, намереваясь добраться до каждого сантиметра тела, оставить повсюду следы своего присутствия, пометить его, словно собственность. Элигос губами обводит шрам, оставшийся от его зубов, и самодовольно ухмыляется тому, что его действительно ничем не скрыть. — Я хочу, чтобы ты любил только меня, — роняет он, и в тот же миг Хаврес ощущает себя зверем, которому швырнули пару слов, словно подачку, на которую он обязательно бросится, ища в ней своё спасение. Обещание, что так и будет, оказывается неозвученным, но они оба знают, что иначе не случится.