Упоённые славой

Дверь плотно закрывается, и об этом можно судить только по тихому хлопку, который врывается в тишину, словно короткий выстрел. Этот выстрел лишает жизни то спокойствие, то неуверенное перемирие, которое царило две недели, размножаясь между ними, словно саранча, несущая в себе недоговорённость. Теперь ничего этого нет и быть больше не может, теперь между двумя людьми несколько метров расстояния, которые вышло бы преодолеть за секунду. Но Хаврес остаётся на своём месте и следит, как Элигос опускается в кресло напротив, всё ещё помня расположение каждого предмета в кабинете. Тогда звучит: — Я не рассчитывал, что ты вернёшься. — Разве у меня есть выбор, когда дело касается тебя? — уголок губ неконтролируемо дёргается в насмешливой улыбке. Хаврес готов пропустить мимо ушей каждую попытку задеть его, пока Элигос так близко, пока он позволяет быть рядом и дышать с ним одним воздухом. Сейчас хочется только рассматривать его и видеть совершенную, нечеловеческую красоту и тогда, когда от неё мало что остаётся. Но Хаврес напрочь не видит бесконечной усталости на лице, тёмных пятен под глазами и белых губ, он не видит того, как под одеждой проступают кости, а кожа отливает серостью дождливых улиц. Всё, что он видит — Элигоса, который всегда будет отзываться в нём чем-то неясным. — Мне тебя не хватало, — отзывается в ответ на колкость Хаврес. — Конечно, — Элигос откидывается на спинку кресла, закидывает ногу на ногу и ладонью подпирает тяжёлую голову. — Я не сомневаюсь. Кто ещё будет возвращаться к тебе раз за разом после всего, что ты делаешь? — Ты имеешь полное право злиться, — не спорит Хаврес. Он видит то, как Элигос не может найти себе места, но почти не двигается, словно каждое движение слишком тяжёлое или причиняет слишком много боли. Он видит, как пустой взгляд ковыряет стену, а пальцы без конца перебирают воздух, ища в бесплотном прикосновении угасающие связи с той пустотой, которая поглощает его при каждой новой дозе морфия. Но сейчас, когда пустота уступает место вязкой, мерзкой, невыносимой реальности, Элигос надеется вернуться обратно. — Само собой, — вымученно усмехается он. — Ещё бы ты запретил мне чувствовать. Хотя ты ведь пытался. Я ведь принадлежу только тебе, даже не себе. Чьи-то невидимые руки ломают кости, словно спички, и хочется, чтобы это скорее прекратилось, чтобы морфий в крови принёс хотя бы кратковременное облегчение, но его здесь нет. Здесь лишь мысли, которые крутятся вокруг одного и того же, вокруг новой дозы, после которой остальное окажется неважным и решаемым. И как только удаётся хотя бы на миг прекратить думать о том, что один быстрый укол избавит Элигоса от этих премерзких ощущений, мысли, словно муравьи, бросаются к другому месту — туда, где пульсирует ненависть ко всему происходящему и особенно к Хавресу. — Я не хочу с тобой говорить, не хочу тебя слушать, — холод сковывает тело, но развязывает язык, и речь, моментами бессвязная, льётся наружу. — Я хочу, чтобы ты знал, как сильно я ненавижу тебя за всё то, что происходит со мной. С самого первого дня и до сегодняшнего всё это из-за тебя, я существую из-за тебя, ты не даёшь мне спокойно умереть, тебе просто нравится смотреть, как мне становится лишь хуже. Просто признайся в этом, зачем прикрываться какой-то любовью? Элигос ждёт ответа, удара, чего угодно, что обязательно должно последовать за этим. Он ждёт того, что совершенно перестанет себя контролировать, что забудет обо всём, кроме облегчения, сдастся своей слабости, своей зависимости и окончательно превратится в животное, которое теперь прислуживает не хозяину, а тем редким моментам, когда боль отступает. Сейчас нет и намёка, что это прекратится — сейчас тяжёлая голова раскалывается, словно по ней без остановки бьют молотом, кости крошатся, а вены лопаются и рвутся. Где-то в груди быстро и сильно стучит сердце, словно так у него получится разогнать по организму остатки морфия. В своей боли Элигос не замечает приближения, но слышит рядом мягкий голос: — Хочешь, я позову врачей? — Вот это я ненавижу в тебе больше всего, — Элигос устало трёт лоб, словно так получится избавиться от боли. — То, что ты сегодня отгонишь меня, как надоевшую шавку, а завтра будешь подзывать к себе и ласкать, просто потому что у тебя другое настроение. Голос то твердеет и становится громким, то срывается вниз, до самого шёпота, до беззвучного шевеления губами. Хаврес, сидя на корточках перед креслом, видит, как мелко дёргаются кончики пальцев, и хочет коснуться их. Элигос рывком поднимается с места, едва не цепляет Хавреса, делает шаг в сторону и, обойдя кресло, останавливается за спинкой, словно уже, только прийдя, хочет сбежать, уговаривает себя уйти, чтобы не сказать ещё больше того, о чём пожалеет. Тем не менее, он говорит: — Врачей... — в голосе звучит усмешка, но она так и не касается губ. — Тебе так сильно хочется заткнуть меня, чтобы я вновь стал послушным и смирным? Для тебя же так легко решить это, правда? — Мне хочется, чтобы тебе стало лучше, — делает шаг следом Хаврес. — Врёшь, — непоколебимо отзывается Элигос. — Просто врёшь. Ты никогда не думаешь обо мне, только о себе. Ты не думал обо мне и тогда, когда мы говорили в последний раз. Не знаю, зачем я возвращаюсь, зачем даю тебе и себе какие-то шансы, когда у нас не будет ничего. Речь Элигоса не вызывает ни злобы, ни разочарования, только осознание того, что он, злой из-за боли, которая сжирает его, полностью прав. Хаврес прикрывает глаза, шумно выдыхает, а потом, сделав ещё один шаг, замирает в опасной близости, не представляя, что будет дальше. Совершенно неясно, что сделает Элигос, и от этой его непредсказуемости не легче. — Я всё равно не откажусь от тебя, — твёрдо говорит Хаврес. — Мне неважно, что ты говоришь, неважно, что ты прав. Я не буду без тебя. — Конечно, — хмыкает Элигос. — Тебе же нравится всё это. Он сам делает последний шаг, и дальше уже некуда, между ними ничего, кроме общей боли, а Элигос опускает лоб на плечо Хавреса и едва ли не шипит от болезненного соприкосновения. Даже такой едва ощутимый жест оказывается слишком ярким, слишком насыщенным, но вместо облегчения становится только хуже. И только тогда, когда волна боли спадает и получается сделать первый вдох, чтобы ощутить запах Хавреса, Элигос получает короткую передышку. — Как же сильно ты меня ненавидишь, — шепчет он, а шеи касается слабое дыхание. — Наверное, я этого заслуживаю. И я ненавижу тебя не меньше. Хаврес хочет поспорить, но не успевает, потому что в следующий миг Элигос стремительно и резко, будто хищник, касается его губ болезненным поцелуем, почти укусом, и наслаждается тем, как сдавленно выдыхает Хаврес. Чужая боль отвлекает от собственной, а запах крови затмевает реальность, словно морфий откидывает Элигоса обратно в пьянящую пустоту. Он с трудом отрывается от губ, отворачивает голову и тыльной стороной ладони прикрывает рот, борясь с подступающей тошнотой, которой не нужно причин, чтобы вернуться, кроме той, что больше ничего не заставляет тело функционировать. — Ненавижу в тебе всё, ненавижу то, как ты обращаешься со мной, ненавижу твои оправдания, — отсутствующий взгляд упирается куда-то за спину Хавреса. — И ненавижу то, что всё это я говорю, пока думаю о следующей дозе, потому что всё это я делаю с собой тоже только из-за тебя. Аккуратное, неуместно нежное прикосновение Хавреса обжигает, но Элигос не вырывает ладонь. Он позволяет коснуться себя, позволяет провести кончиками пальцев выше, наклоняет голову к плечу и прислушивается к ощущениям, будто ждёт, что станет легче. Легче и правда становится, когда он слышит мягкий голос: — Тише, — уговаривает его Хаврес, пока почти касается кончика носа своим. — Послушай меня. Не слушай свою боль и свою ненависть, слушай меня, ладно? Всё хорошо. Элигос слабо кивает — вдруг верится в то, что и правда всё будет хорошо. Боль ненадолго, но отступает, словно на миг он возвращается туда, где её не нужно было гасить, где о ней даже не думалось. Он, прижавшись к щеке, тяжело моргает, кончиками ресниц касаясь сухой и холодной кожи, и негромко просит: — Я не могу так, сделай что-нибудь, — и его дрожащий голос только добивает его же. — Я не хочу больше так. Элигос отстраняется, и Хаврес едва удерживает себя от того, чтобы сделать шаг следом. Он остаётся на месте, но внимательно следит за той борьбой, следы которой так чётко отображаются на лице, в пустых глазах и в уголках потрескавшихся губ, которые дёргаются, пытаясь приподняться в неконтролируемой, издевательской улыбке. Элигос делает ещё один шаг назад, сбегает ещё дальше и оттуда, словно так безопаснее и легче, язвительно продолжает: — Нравится видеть, кем я стал по твоей милости? — насмехается он. — Пожалуйста, наслаждайся. Это же всё только для тебя. Тень заслоняет собой окно и падает на глаза, а в следующий миг Элигос ощущает прикосновение к лицу, мягкое и осторожное, но слишком яркое сейчас, когда и остальные ощущения обострены до предела. Он хочет сделать шаг назад, но Хаврес пальцами цепляется за рубашку, и натянутая ткань, коснувшись кожи, грубо сдавливает её. Всего два ласковых касания — и Элигос сгорает в этой ласке, которая оборачивается для него болью. — Элигос... — даже голос ощущается физически, словно удар плетью. — Ты помнишь, что говорил мне той ночью? Я помню. Расфокусированный взгляд вдруг обретает слабую ясность, а Хавресу не нужно конкретизировать, чтобы стало понятно, о чём он. Он, затаившись, ждёт, пока воспоминания о далёкой брачной ночи прокладывают себе путь, пробираясь сквозь баррикады боли, которые выстроены где-то внутри. Неясно, сколько времени проходит, но Элигос ломается — с шумным выдохом он касается лбом чужого, но не реагирует на острую боль и только просит: — Потерпи меня ещё немного, — тихо и почти умоляюще звучит его голос. — Я хочу хотя бы немного побыть собой. — Я буду с тобой, — и это обещание вынести его любым оказывается для Элигоса чем-то, что важнее остального. — В этом и проблема, — откликается Элигос. Хаврес не успевает уточнить, он даже не уверен, насколько это нужно. Он ощущает слабый поцелуй на губах, но для Элигоса этот же поцелуй — мощнейщий взрыв, который обращает его тело в выжженную пустыню. Он, пряча ту боль, которая разрывает его тело изнутри, полностью сдаётся той, которая снаружи, словно одно обязательно поглотит другое, и позволяет их больному желанию сожрать себя. Элигос цепляется за одежду, словно утопающий за единственный путь спасения, и ощущает, как всё равно медленно погружается на дно. — Посмотри на меня, — зовёт он, разорвав поцелуй, хотя ещё ощущает отголоски прикосновений на губах. — Как ты можешь любить это тело и как я могу принимать твою любовь? Я не заслуживаю этого. Я не могу обрекать на это тебя. — Для меня лишь ты имеешь значение, — бормочет почти в губы Хаврес. Он сносит напором любые преграды, и не остаётся сил на то, чтобы злиться, на то, чтобы ненавидеть его. Элигос хочет этого, хочет подпитываться этой ненавистью, будто топливом, потому что так он чувствует себя живым, но у него не выходит, пока Хаврес заменяет собой все зависимости и сам становится смертельной болезнью. Пока он рядом, не выходит думать о морфие, пока он целует — боль пропадает из тела, словно и она не может противиться его приказу. И Элигос полностью сдаётся. Тело холодное и чуть влажное, чувствительное и отзывчивое, так резко реагирующее на каждое прикосновение. Стоит только провести по коже кончиками пальцев, и этого хватает, чтобы содрогнуться от боли, но эта боль совсем другая, она смешивается с лаской, их не отличить, пока их дарит Хаврес, и потому Элигос принимает всё и сразу. Он не позволяет отстраниться и сам тянется ближе, ища спасение в каждом выдохе, в каждом поцелуе, в каждой секунде рядом. Он шепчет что-то бессвязное и неразборчивое, но в этом откровении теряется вся его злоба. Всё становится слишком правильным. Острые кости торчат из-под серой кожи, словно грозятся вот-вот порвать её. Элигос ощущает каждый взгляд, обращённый к нему, так, словно он осязаемым, но не чувствует брезгливости или сочувствия. Только бесконечная нежность, которая, сталкиваясь с чужим холодом, обращается ножом, и Элигос сам раз за разом режется о ржавые лезвия. Пальцы Хавреса касаются сгибов локтей, и он без труда нащупывает уродливые рубцы, оставшиеся там от гнойников — врачи вскрывают их, но колоть туда морфий уже нельзя, поэтому теперь приходится искать другие места. Здесь же только напоминания о том, что за существование приходится платить жизнью. — Ненавидь меня и проклинай, делай всё, что захочешь, только позволь быть с тобой, быть рядом, — просит Хаврес, и даже его дыхание, коснувшись губ, кажется слишком ярким. Кажется, это он с каждым днём и с каждой дозой теряет себя и превращается в тень, в отголосок прошлого, в концентрацию чистых эмоций. Он тянется за поцелуем, тянется ближе, словно эти потрескавшиеся губы и пустые глаза — бездна, в которую он уже рухнул и теперь без конца падает. Дна здесь нет, нет и конца, есть только абсолютная тьма и желание напрочь раствориться в ней. И Хаврес подаётся своим желаниям, сдаётся тому, как его одержимость оказывается сильнее его разума и его самого. Он проникает под одежду, а кажется, что под кожу. Кажется, он уже в крови, в венах, в сердце и в голове. Он абсолютно везде, не оставляя после себя ничего, выжигая душу, каждое воспоминание и каждую мысль, почему им вместе нельзя. Пока он так близко, он забирает с собой и боль, ту самую, которая давит и душит, которая выворачивает, сводит и крошит всё, что только возможно. Они оба тонут в этих поцелуях, которые топят и одновременно спасают их, тонут в жажде и в голоде, сжирают друг друга, но не могут остановиться и тогда, когда уже слишком много. Огромный пустой кабинет, откуда как на ладони видно сердце империи, становится безмолвным свидетелем их связи. Пожар внутри их двоих не касается ничего снаружи, но сжирает их тела. Элигос не ощущает боли, не ощущает слабости и тошноты, всего того, что навечно слилось с его телом. Хаврес рядом и запрещает ему чувствовать что угодно, кроме себя, и тело, которое не подчиняется Элигосу, подчиняется приказу настоящего хозяина. Каждое движение, каждое прикосновение — кажется, что тело состоит из оголённых нервов. Это ощущается так, словно солёная морская вода касается плоти, лишённой кожи, и боль смешивается с мазохистским удовольствием от происходящего. Неясно, от чего слипается кожа — здесь и солоноватый пот, и вязкая слюна, и густая смазка. Всё это становится пьянящим коктейлем, который впитывается в кровь прямо через тело. Всё мелко подрагивает то ли из-за боли, то ли из-за удовольствия, потому что они перекрывают друг друга. Приходится закусывать губы, чтобы сдерживать стоны, потому что неясно, от чего они рвутся наружу. Хаврес поцелуем забирает её, шепчет в губы что-то успокаивающее, а Элигос не разбирает слов, но прислушивается к ним. Элигос ощущает себя привычно и правильно только сейчас, пока лежит, лбом прижавшись к груди, и ощущает биение чужого сердца. Это значит, что всё было не зря, что Хаврес всё ещё жив, что можно вытянуть из себя ещё немного, но продлить их взаимную одержимость, чтобы с ней продлить и жизнь. Он так же, как, кажется, очень давно, отбивает кончиками пальцев ритм сердца, а Хаврес касается его волос, ведёт по ним, разделяя пряди, и ждёт хоть чего-то. После двух недель холодной войны должно быть сказано так много всего, но любое слово — возможный удар, и не угадать, что именно будет дальше. — Хаврес, — раздаётся тихо и обессиленно. — Что? — не громче отзывается он. — Забудь о том, что я тебе говорил, — продолжает Элигос, пока два пальца стучат по ключице. — Это всё неважно. Совершенно неясно, о чём он. И хотя Элигос ведёт себя спокойно, так, словно ничего ещё не приключилось, словно это их обычный день, в котором не было ни боли, ни ненависти, он может сейчас просить забыть те слова любви, которые Хаврес носит в себе. Поэтому Хаврес, боясь пожалеть, уточняет: — О чём ты? — О том, что было сегодня, — звучит в ответ. — Это всё неважно. Неважно, сколько раз мне придётся убивать себя, это моё решение. Я сделаю всё для тебя. — Ты не должен, — спорит не только с ним, но и сам с собой Хаврес. — Ничего ты не понимаешь, — тяжело вздыхает Элигос. — Не спорь с моими желаниями, хотя бы сейчас, когда я понимаю, что происходит. Я так редко ощущаю себя. Он тянется чуть выше, словно боится, что в любой момент ласка прекратится, но Хаврес продолжает пальцами касаться волос, щёк, губ. Он ощущает лёгкий поцелуй, коснувшийся ладони, и внутренне умирает. Так же умирает и Элигос, для которого каждое прикосновение нестерпимо ярко и резко, но он продолжает издеваться над собой. И в этой пучине нескончаемой боли спасением становится негромкий вопрос: — Больно? — Больно, но это ничего, — не пытается спрятаться Элигос. — Пока я думаю о тебе, могу не думать об остальном. И, словно в противовес его словам, вспышка головной боли взрывается в голове. Он перестаёт видеть даже тени и резко морщится от ощущений, сползает чуть ниже, словно это близость с Хавресом обернулась проклятием, и беззвучно шипит. Медленно, но стремительно, неудержимо возвращаются все ощущения, все боли, всё, что захлёстывает его с головой, когда эту боль нечем перебивать. И в ответ на очередной вопрос Хавреса Элигос, не разбирая слов, кивает, надеясь лишь на то, что это прекратится, и совершенно неважно, каким способом. Он едва может двигаться, когда Хаврес выбирается из-под него, и это мучительное осознание собственного унижения Элигос ненавидит, потому что ненавидит свою зависимость от морфия, от проклятых уколов, которые медленно убивают его. Он садится только благодаря помощи Хавреса, хотя делать это оказывается невыносимо больно. Сквозь вспышку боли продирается слишком знакомый голос, который уверенно командует: — Открой рот. — Хаврес, — беззвучно шепчет Элигос, — я так устал. — Я знаю, — губы мягко касаются губ, а тихий голос действует лучше любого лекарства. — Я помогу тебе. Открой рот. — Хаврес, — в этот раз пауза, в течение которой приходится бороться с приступом боли, длится больше, — когда я пойму, что больше не могу, позволь мне умереть. Пожалуйста, позволь мне в один день уйти без сожалений, без вины перед тобой. Элигос просит, чтобы Хаврес позволил умереть и самому себе, чтобы один день оборвал сразу две жизни. Потому что без него не выйдет дышать ни минуты, не выйдет жить. Будет неважно всё, кроме него, уже имеет значение только он, но смотреть на него такого, мучающегося от боли и от желания очередной дозы, сейчас ещё хуже, чем умереть. И Элигос не представляет, чего Хавресу стоит сломать себя, чтобы спокойно и уверенно произнести: — Да, — он прикусывает изнутри щёки, чтобы не сорваться, не забрать свои слова обратно и не приказать жить, мучаясь каждый день. — Но не сегодня. Не сейчас. Сейчас открой рот, сделай то, что я говорю. Элигос, сидя на широком диване, опирается о спинку, запрокидывает голову и медленно расцепляет губы. Он ощущает тяжесть на бёдрах и соприкосновение обнажённой кожи и едва успевает поймать тяжёлый выдох, когда Хаврес без раздумий придавливает своим весом его тело к дивану. Одно неверное движение — всё закончится здесь и сейчас, и Хаврес слишком не хочет этого, а потому откидывает всякую жалость. Он жёстко фиксирует подбородок пальцами, заставляет его раскрыться шире и приказывает: — Подними язык. Хочется сбросить с себя тяжесть, которая отзывается болью, но вместо этого Элигос послушно приподнимает язык, сейчас особенно тяжёлый. Несколько секунд, такое мучительное ожидание, а следом за ним ощущается короткий, но яркий щипок под языком, от которого хочется дёрнуться. Только властная хватка уберегает Элигоса от того, чтобы случайно пораниться, а Хаврес в одиночку справляется с тем, что обычно делают трое врачей. Он, не обращая никакого внимания на то, как пальцы впиваются в предплечье, говорит: — Терпи, не глотай. Горечь морфия смешивается с вязкостью обильной слюны, с металлическим привкусом крови. Глотать и правда нельзя, нужно дождаться, пока яд и вместе с тем лекарство смешается с кровью, и Элигос послушно терпит. Он пытается дышать через нос, пытается не захлебнуться слюной и одновременно с этим ощущает, как слёзы срываются с прикрытых глаз, когда боль становится слишком сильной. И тогда, когда Элигос почти срывается на сильный удар, чтобы сбросить с себя мешающее тело, он ощущает, как постепенно, будто родитель одеялом, морфий укрывает его спокойствием. Глаза непроизвольно закатываются, и вместе с тем обмякает рука, пальцы которой ещё секунду назад были готовы раздробить чужие кости. Хаврес, до сих пор не замечающий этого, следит только за тем, как меняется чужое лицо. Он наконец отпускает Элигоса, неуверенно, готовый в любой момент прижать его обратно, а тот расслабляется и забывает, зачем сопротивлялся ещё две секунды назад. Теперь всё это неважно и далеко, теперь ощущение тяжести на бёдрах не мешает, и Элигос делает всё, на что его хватает — подаётся чуть вперёд и укладывает лоб на чужое плечо, наконец найдя своё успокоение. — Я буду с тобой, — тоскливо продолжает Хаврес, не уверенный, что сейчас его кто-то слышит. — Но и ты побудь со мной, пожалуйста. Ещё немного побудь со мной, иначе я не смогу. Сколько сможешь, не больше. — Буду, — отзывается Элигос, когда в тишине, не двигаясь, они сидят уже минут пятнадцать. — Сколько смогу.