Упоённые славой

Рукав неприятно липнет к предплечью, платье пропитано кровью, которая медленно засыхает, но для того, чтобы переодеться, нужно пройти ещё несколько коридоров. Гавриэль, боясь заблудиться в резиденции, где ни разу не была до пожара, смутно вспоминает стены, мимо которых только пробегала последние несколько дней. Но сегодня чуть спокойнее — и она, перейдя на шаг, рассматривает старые картины, которыми увешано всё вокруг. Гавриэль заворачивает за угол и понимает, что ошиблась — её не должно быть в императорском крыле, где сейчас живут только члены семьи Хавреса, но и одного из министров здесь быть не должно. — Приведите себя в подобающий вид, — хмуро советует она, пытаясь вспомнить, где свернула не туда. — Какое право Вы имеете наряжаться в наш общий траур и почему считаете, что можете заявляться так к Его Величеству? Конечно, никто бы не посчитал пару колец лишними украшениями, но никто и не смеет носить сейчас даже их — в многодневную скорбь впадает вся империя, ведь каждый знает о горе, случившемся с главной семьёй страны. Мужчина, с долей лёгкого презрения оглядев Гавриэль, которая так открыто отчитывает его, подчеркнуто вежливо отвечает: — Это моё дело, госпожа, — и, не удержавшись, цепляется: — А у Вас что ни день, то траур. Не надоело ещё скорбеть то по своим, то по чужим детям? Доброжелательный настрой Гавриэль снимает рукой, и она уже жалеет, что заикнулась, желая помочь. Лучше бы ей сейчас промолчать, а потом сполна насладиться его криками и мольбами, когда его будут тащить на повешание. Но сделанного не изменить, и всё равно Гавриэль, не смея вступить с перепалку с тем, кто выше, надеется, что тот не послушает её совета и заявится к Хавресу в таком виде. Позади Гавриэль, словно её желания были услышаны, звучит строгий голос: — Я бы посоветовал Вам озвучить это перед императором, но не утруждайте себя, достаточно и передо мной, — появляется из ниоткуда Раум. — Можете не сомневаться, он узнает о Ваших словах, а я лично напишу приказ о Вашей казни. Его слова обращены не к Гавриэль, но она ощущает, как вдруг становится холодно. Ей кажется, что тень ворона накрывает собой весь узкий коридор — и неважно, что за секунду до появления Раума в нём было достаточно места. Теперь, когда он пронизывает всё тьмой одним появлением, Гавриэль понимает, что никогда не выдержала бы быть рядом с ним. Потому что то, что он показывает остальным, не близким ему — только часть его кошмара. Весь он раскрывается в бездне насилия, выточенного законами этой империи, и вызывает у Гавриэль страх, который сильнее остальных чувств. — Не растрачивайте угрозы попусту, лучше обратите свой взгляд на настоящих врагов, — примирительно советует Рауму министр. — И, в конце концов, не переоценивайте вес своего голоса. Из-за плеча Раума выскальзывает тень, которая до этого момента сливалась с ним, и Гавриэль, невольно опустив глаза, дотошно изучает узор на полу. Армисаэль в простом чёрном платье проходит мимо, будто не замечает никого из них, но Раум, отмерев, шагает следом, словно не видит ничего необычного в том, что на пятый день Армисаэль наконец вышла из комнаты. Гавриэль, теперь вспомнив, что до сих пор не привела себя в порядок, аккуратно выскальзывает из коридора, не дождавшись момента, когда Армисаэль и Раум скроются в кабинете Хавреса. — В словах, бывает, заключено больше вредительства, чем в делах, — Армисаэль медленно проходит в центр пустующей комнаты. — Любое слово — это ещё и дело. Так почему они считают, что за слова им ничего не сделается? — Ты слышала, — огорчённо вздыхает Раум. — Что думаешь? — Со дня пожара были признаны виновными и казнены триста человек, — легко, не задумавшись, вспоминает Армисаэль. — Одним больше — кто заметит? Ему было достаточно вовремя замолчать, а он не способен и на это. — Ты имеешь право, — согласно кивает, не пытаясь спорить, Раум. Он наконец решается поднять взгляд на Армисаэль и позволяет себе рассмотреть её, пока она не смотрит в его сторону. Она выглядит безукоризненно и в простом платье, и ничего, кроме тухлого взгляда, не выдаёт в ней, что совсем недавно что-то случилось. Её внешний вид отшлифован до совершенства, и Раум не представляет, сколько ей понадобилось на это сил, но знает, что иначе нельзя. Армисаэль не имеет права на то, чтобы высказывать свою слабость, когда вокруг врагов не меньше, чем друзей. — Хаврес слишком оберегает меня, словно после того дня осталось что-то, чего я не переживу, — опускается в кресло Армисаэль. — Это не та цена, которую я готова была заплатить за внимание мужа. Но, пока я буду жить только скорбью, она никогда не прекратится. Каждый раз, когда кто-то умирает, у его семьи есть долг проводить его в последний путь. Эти хлопоты не дают людям окончательно погрузиться в горе. У меня не было этой возможности, но я не могу просто запереть себя в трауре. — Каждый справляется с горем так, как может, — вставляет такое нужно Раум. Он некстати вспоминает Анто и то, как его изменила смерть Харти. Он, сломавшись под грузом её гибели и их предательства, разом повзрослел, и теперь местами с трудом напоминает себя прежнего — и хотя он не становится от этого нисколько хуже, но Раум знает, что причиной этих изменений была боль, которую старый Анто просто не вынес бы. И Раум вспоминает об этом каждый раз, когда видит, как тот становится чуть мрачнее, задумчивее и отстранённее обычного — и знает, что не исправит так легко, как мог бы, своих ошибок. Анто имел право не простить его никогда и не подпустить к себе на сотни километров, и Раум принял бы это. — Если я буду скорбеть слишком долго, я покажусь слабой, если недостаточно — значит, я не любила свою дочь, — как само собой разумеющееся озвучивает Армисаэль. — Никому не придёт в голову, что я только хочу сделать этот мир безопаснее для своего сына. Меня не поймут, и мне остаётся только заставить их бояться. Раум хочет что-то сказать, но Армисаэль останавливает его взмахом ладони, а он, привыкший с удивительной точностью угадывать мысли Хавреса по тому, как меняется его взгляд, не продолжает. Тогда она, уперевшись локтями в стол, подпирает подбородок тыльными сторонами ладоней и долго молчит. Раум, вновь ощущая себя где-то ужасно далеко, где они точно не могут быть друзьями, где она — всё ещё его императрица, делает шаг вперёд, только бы сколько-то сократить это расстояние между ними. Потому что им эта дружба нужна одинаково сильно, и, если он какое-то время справится без неё, сейчас Армисаэль не справится, не чувствуя вокруг себя присутствие не подчинённых, а семьи. — Хоть раз мог бы не согласиться со мной, просто для приличия, — озвучивает его догадки Армисаэль. — Я любого заставлю кивать и соглашаться, это ведь не значит, что я права. — Но меня ты не заставляешь, — мягко напоминает Раум. — В этом ведь и разница? — Откуда мне знать? — Есть что-то, из-за чего ты мне не веришь? — слишком прямо для тех, кто не считал бы друг друга друзьями, спрашивает Раум. Вопрос не об империи, а только о них двоих, он слишком личный, но Армисаэль, хотя вовсе не обязана реагировать, тем более сейчас, оборачивается и качает головой. Её тихий, мягкий голос, в котором ещё не сквозит жизнь, уже растекается по комнате каким-то новым дыханием: — Конечно, нет. Разве я могу не верить тебе? — губы и не пытаются подняться в подобии улыбки, хотя раньше она бы непременно улыбнулась. — Много всего произошло, но это не изменит моего доверия тебе. Раум останавливается перед креслом, а Армисаэль, развернувшись к нему, не меняется в лице. Горечь недавней потери заглушает все остальные чувства, и они ждут своего шанса выбраться, постепенно, медленно, подобно пугливым зверькам, которые просто погибнут, если не увидят, что там, снаружи. Но им придётся подождать ещё, пока Армисаэль не будет готова впустить в сердце хоть что-то, кроме пустого холода. Она вспоминает: — Хаврес рассказал мне, что случилось. Как ты себя чувствуешь? Её способность в таком состоянии беспокоиться за остальных режет сердце тупым кинжалом, а Раум вспоминает, как ночью чувствовал чьё-то невидимое, лёгкое присутствие. Он не уточняет у Армисаэль свои догадки, просто потому что любой ответ — положительный или отрицательный — одинаково ранят его, а потом будет мучительно втирать в гниющие раны морскую соль. Он, до сих пор не смирившись со случившимся, говорит: — Всё нормально. Уже лучше. — Береги себя, пожалуйста, — и её просьбе, такой горькой и отчаянной, невозможно отказать. Пятнадцать минут вне комнаты — уже пытка, та, которая была нужна, как болезненное исцеление, первый шаг, чтобы вытащить Армисаэль из её личной одержимости собственным горем, но на сегодня ей этого хватит. Больше она не выдержит, поэтому она поднимается с места, не дождавшись Хавреса, потеряв возможность показать ему, насколько она справилась с собой, и, подозвав Раума, вместе с ним оставляет кабинет. Ему вряд ли будет лишним пойти с ней, хотя бы ради того, чтобы забрать Анто. Армисаэль доверяет ему сына, помня о том, как он тащил её через огонь, кашляя и задыхаясь, зная, что он никогда не причинит вреда этому ребёнку. Она больше не оставляет его ни с кем, кому не доверила бы себя, ограничивая этот круг только теми, кого назвала семьёй. Теперь их совсем немного, но каждый из них скорее умрёт, чем позволит навредить её сыну, и лишь поэтому Армисаэль решается на то, чтобы выйти. Потому что она, потеряв дочь, потеряла половину себя, но не всех, кто был с ней рядом. Анто, отреагировав на шум открывающейся двери, отвлекается от ужасно важных дел и медленно поднимается. Последние двадцать минут, ещё до ухода Армисаэль, он сидел, привалившись к детской кроватке, будто дикий, свирепый волчонок, охраняющий кого-то, кто ещё слабее, чем он, и теперь спина затекает так, что едва получается двигаться. Он, распрямившись, тихонько вздыхая, шагает навстречу Армисаэль и, когда она оказывается рядом, протягивает ей то, над чем так кропотливо сидел. В его подрагивающих, исколотых пальцах оказывается вышитый узорчатый платок. — Спасибо, милый, — Армисаэль, вспомнив недавний разговор, когда всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой, только тяжело выдыхает. Она, ладонью коснувшись затылка Анто, чуть приближает его к себе и губами прижимается ко лбу. Только на миг ощущается тёплое прикосновение, а потом Армисаэль, отстранившись, но продолжая удерживать в руке платок, будто связь с чем-то уютным и родным, проходит к детской кроватке и, склонившись, израненно улыбается сыну: — Ты уже не спишь? — ни Раум, ни Анто не видят её улыбки, только угадывают её по голосу. — И правда пора бы вставать. Словно только дожидаясь её, внутрь с тихим шорохом проникает тень. Женщина, скромно опустив глаза в пол, не говорит ни слова, но Армисаэль знает и сама. Она, глазами указав Рауму и Анто на дверь, ведущую в соседнюю небольшую комнату, одна остаётся с кормилицей, чтобы не смутить её, но и не оставить сына без надёжного присмотра. И, пока он льнёт к чужой ему женщине, Армисаэль ведёт нескончаемую борьбу с мыслью о том, что она всё больше теряет связь с сыном, будто вообще перестаёт быть ему матерью. Этому отчаянию нельзя поддаваться, и она очень старается, насколько вообще может. — Дальше я сама, — решает Армисаэль, когда мысль о собственной ничтожности опасно зависает на грани, готовая перевалиться за неё и вырваться наружу потоком гнева. Она берёт со стола то, что утром подготавливала сама. В маленьких ладошках, которые пытаются изучить весь мир, мякоть фруктов быстро становится кашей, стекающей к локтям, но Армисаэль вместо того, чтобы разозлиться, стирает всё, что уже не попадёт в рот, влажной тканью. Каждое её движение невесомое, она едва касается хрупкого тела, боясь причинить вред, но не в силах отказаться от единственного, кто ещё способен вызывать в ней улыбку. Она чувствует спиной два печальных взгляда, но сначала спускает сына на пол, чтобы тому не пришлось проводить ещё один день в кровати, скучая, и только потом садится за один стол с Раумом и Анто. Армисаэль пододвигает к себе блюдо с виноградом, и сладкие ягоды становятся первым, что она ест за все эти дни. От их сладости сводит зубы, особенно после отвратительно горьких успокоительных настоек, которые она пила каждый день, кроме сегодняшнего. Сегодня Армисаэль отказывается от этого, наплевав на все уговоры врачей, и объявляет, что дальше в состоянии справиться сама. Но о причинах они не догадываются, а Армисаэль, когда от грозди винограда остаётся лишь голая ветка, чуть не проговаривается, но знает, что ни Анто, ни Раум не поймут её так, как могли бы. — О причинах пожара ничего не известно? — Улики всё больше указывают на поджог, но пока трудно сказать, что случилось. Никто из тех, кто должен был охранять императорское крыло и служить в нём, ничего не знали, они не попытались пробраться к очагу возгорания, но не участвовали в поджоге. Возможно, что единственной, кто мог бы что-то сказать, была няня, — вываливает Раум, мысленно извинившись перед Хавресом, который предупреждал по возможности ограждать Армисаэль. — Само собой, она делала это не по своей воле, — Армисаэль, уперевшись локтями в колени, чуть наклоняется вперёд, нервно выстукивая ритм носком обуви. — У меня много врагов, но нужно искать такого, кто в состоянии как-то повлиять на самых отобранных людей. — Почему ты думаешь, что не по своей? — вставляет Анто. Перед глаза появляется безжизненное лицо женщины, такое, каким Армисаэль его запомнила. Она была воспитанницей трудового дома, одного из тех, куда год за годом принимают неполноценных, неспособных на то, чтобы работать на пользу государству. Там им дают новую жизнь, и они до конца дней служат семье императора — вся дворцовая прислуга набрана там. Но внешних увечий у неё не было, она казалась здоровой, и, глядя на неё, никто бы не догадался, что дело в том, что внутри. «Лёгкая умственная отсталость» было когда-то написано в её документах. — Ей без разницы, кто будет править рядом с Хавресом, хоть пиявка, — беспокойство заставляет Армисаэль встать, и она шагает из угла в угол, машинально заламывая руки. — Нужен кто-то, кто изначально был против меня, кому я сильно помешала, может быть, это старое дело с героином, а может... Она давится именем, только бы не произнести его вслух, и замирает, избегая блуждать взглядом по комнате. Заточенное лезвие осознания больно ударяет в висок, а Армисаэль, резко развернувшись, просит: — Найдите мне Элигоса, — звучит голос, который оказывается уже чуть твёрже прежнего. — Зайдёте чуть позже, хорошо? — Всё нормально? — неуверенно уточняет Раум, но понимает, как глупо звучит вопрос. — Идите, — кивает Армисаэль, не зацепившись за вопрос. Ей приходится подождать двадцать минут. Армисаэль, опустившись в кресло, пытается успокоиться. Слишком много мыслей, и она в каждом, кто хоть раз делал что-то не так, видит личного врага, пока в крови рассасываются последствия недавнего спокойствия. Теперь вместо него в ней просыпается желание найти того, по чьей вине она потеряла дочь, отомстить и потом, не успокоившись, но зная, что виноватый мучительно погиб, отдать всю себя сыну. Он, словно почувствовав, что она думает о нём, оказывается рядом и ладонями цепко касается её платья. Армисаэль, вздрогнув, разом растеряв весь свой боевой настрой, осторожно подхватывает его и сажает на колени. Он кажется ей слишком лёгким, будто готов исчезнуть в любой момент, но она вместо того, чтобы до боли прижать его к себе, лишь аккуратно придерживает его, боясь навредить хоть чем-то. Он хватается пальцами за светлые волосы, падающие к лицу, а Армисаэль вместо того, чтобы отстраниться, позволяет ему притянуть её ближе. — Как я могу тебя оставить? — устало вздыхает она. — Если всё дело в том, что ты — мой ребёнок, то я не могу уберечь тебя от этого. Значит, я должна стать лучшей матерью, чтобы не потерять тебя. Без тебя я не справлюсь, так что не оставляй меня, ладно? Он, словно понимая, согласно угукает. Армисаэль, вняв обещанию, губами касается его виска, и светлый пух на голове, который скоро превратится в обычные волосы, ответно дотрагивается до щеки. Дверь приоткрывается, внутрь бесшумно вплывает Элигос, останавливается у порога и зовёт: — Госпожа? — Я здесь, — откликается Армисаэль и видит, как Элигос чуть расслабляется, когда её голос позволяет ему ориентироваться в темноте. Он плохо помнит это здание, но нарочно помогать себе не позволяет, поэтому чаще всего с ним оказываются рядом Раум или Гавриэль, которые незаметно провожают его, пока отчитываются о делах. Так он скорее ориентируется сам, но в комнату Армисаэль попадает впервые. Эти пять дней для него смешались в один, а горечь, вернувшая его к жизни, стала средством к уничтожению каждого виновного в случившемся. И только сейчас он позволяет себе выдохнуть и ненадолго остановиться. — Вы хотели меня видеть, — Элигос останавливается рядом. Вместо объяснений Армисаэль, поднявшись, делает шаг навстречу. Она свободной рукой обхватывает его ладонь, поднимает её, податливую ей, и приближает к себе. Элигос ощущает, как слабые детские пальчики хватаются за его, жёсткие и сильные, и окончательно расслабляется, чтобы позволить маленькому принцу, не способному ещё произнести ни слова, делать с собой всё, что захочется. Армисаэль передаёт в его руки сына, проходит до середины комнаты, а там, остановившись, не оборачивается, но говорит: — Как Вы это выдерживаете? — Что? — уточняет Элигос. — Вы год живёте на морфие, а меня поили опиумом, пытаясь успокоить, всего четыре дня, но ощущения кошмарные, — Армисаэль морщится, потому что, будто услышав её жалобу, ломота в костях многократно усиливается. — Кошмарно отказываться от этого, а до того вполне терпимо, — Элигос, опустившись в кресло, которое ещё хранит чужое тепло, прижимает к себе ребёнка и продолжает: — Но дальше лучше не становится. И Вам не следовало надеяться на это. — Мне было неважно, что они со мной делают, я не спрашивала, — голос приближается, и Элигос угадывает, как Армисаэль останавливается напротив. — Тогда что мне следует делать? Из всех возможных людей Армисаэль спрашивает совета у него. Никто другой, даже Хаврес, никто не поймёт её и не скажет, как будет лучше. И, когда она, оказавшись на перепутье, не знает, куда ей двинуться дальше, она обращается к Элигосу, понимающему её абсолютно, до каждого вздоха. Потому что для этого ему достаточно понять себя, ведь их мысли, желания и потребности — всё общее. А он, находящий успокоение в аромате человеческой крови, точно знает, что ему необходимо. — Вы уже делаете то, что Вам нужно, — ощущая копошение ребёнка, говорит он. — Раум сказал, Вы спрашивали о пожаре и результатах расследования. Я понимаю, почему Хаврес не хочет давить на Вас, но консервация в собственном горе Вам не поможет. Она никому не помогает. — Моя дочь не заслуживает, чтобы скорбь по ней прошла так легко, — опускает глаза Армисаэль. — Я не могу допустить этого. — Скорбь по ней не пройдёт никогда, эта страна не посмеет её забыть, а мы будем нести траур до последнего дня, — это звучит как обещание, как вечная клятва. — Но Вы живы. Ваш сын жив. У него впереди вся жизнь, и он заслуживает Вашей любви. — Вы хотите сказать что-то, что мне не понравится, — обрывает его Армисаэль. Элигос наклоняет голову. Утром прошёл сильный дождь, и теперь его волосы чуть вьются от влаги. Они опадают на лоб, но не скрывают слепых глаз. Он больше не видит, и волосы бы ему не помешали, но он продолжает всем демонстрировать слепоту, превращая слабость в силу, даже так оставаясь непобедимым чудовищем. Армисаэль, нахмурившись, всматривается в задёрнутые дымкой глаза. Кажется, Элигос видит её насквозь, как и она его. — Мне тоже не всегда нравится правда, — поджимает губы он. — Но что поделать? Вы всё ещё живы, Ваш сын жив. Вы нужны ему больше, чем мёртвой дочери. Слышать это тяжело, но Армисаэль и не думает о том, чтобы упрекнуть его, потому что знает, что он любил её погибшую дочь самой трепетной и нежной любовь. Потому что знает, что он прав. У неё всё ещё есть сын, живой, нуждающийся в ней, как в самой крепкой защите, теперь даже больше, чем раньше. Тот, за кем она кинулась в огонь, ради которого готова была потерять себя. И делать всё это напрасным у неё нет права. Армисаэль, нервно рванувшись в сторону, распахивает дверь в маленькую комнату, и скоро оттуда вываливается Азалия, на ходу убирающая волосы. Она, удивлённо таращась на императрицу, которая ещё вчера ходила живым трупом, вняв её приказу, аккуратно забирает из рук Элигоса принца. Ей Армисаэль всё ещё доверяет настолько, чтобы оставить её одну с ребёнком. Она, накинув на себя лёгкий чёрный плащ, слишком большой для неё, который вчера оставил ей Хаврес, зовёт: — Идём, хватит мне сидеть без дела. Мне мало кусков, которыми меня кормит Раум, я хочу знать всё, — требует она, и Элигос готовится рассказать ей каждую самую незначительную деталь, только бы это вытянуло её, как и его, из пасти отчаяния. — Идёмте, Ваше Величество, — он не отказывает себе в удовольствии обратиться к ней так, как подобает, в очередной раз убеждаясь, как ей идёт этот титул. — Ваш муж будет весьма удивлён. — Вероятно, — кивает она. Тянущая боль в груди — концентрированная скорбь — подкрепляется тем, как остатки опиума, покидая тело, ломят кости, вызывают духоту и тошноту, но Армисаэль не думает ни о чём из этого. Только о том, что у неё есть долг, перед которым не испаряется, но чуть отступает и вечная печаль утраты.