Глас Полуночи

Я видела его обычно на рассвете. Моя спальня до того большая, что все окна восточного крыла принадлежали только мне. Уличный пейзаж пестрил острыми скалами, в которые вбивались морские волны. Пенясь, те оседали в песке. Гладь океана сверкала под солнцем, и, когда последнее поднималось к горизонту, мой друг показывался из-под толщи воды. Началось это незадолго до моего приезда в летнее поместье дедушки. Еще в поезде бывшая гувернантка моего брата, которая с упоением рассказывала последние сплетни, упомянула, что недавно в рыбацкие сети попала большая добыча. Старый вояка Рузвельт, подрабатывающий у нас кем-то вроде дворецкого, полагал, что это дельфин, заплывший в северные воды по случайности. Порванные сети из воды вытащили, однако никакой живности, за исключением крабов, в ловушке не оказалось. По приезде я поняла, что небольшая странность потрясла весь приход. В деревушке, где мы остановились после долгого путешествия, то и дело шептались о морском чудовище. Благодаря отцу, поддерживающему либеральные взгляды, я получила образование, что говорит о моем скептицизме. А благодаря институту я отреклась от религии, и магическое мышление мне теперь не свойственно, потому любопытства я не испытывала. Мне хватало и объяснения Рузвельта, пока одним утром я не столкнулась с реальностью. Я проснулась тогда от кошмара. Дрянные сны преследовали меня с двадцатилетнего возраста, когда все женское окружение начало обсуждать мое скорое замужество. Я была не против брака, наоборот, что-то сокровенное в этой традиции признавала, однако сердце требовало любви. Все кандидаты, выдвинутые мачехой, если и не были втрое старше меня, тогда точно не представляли из себя ничего, кроме мешков с золотыми монетами. Мне повезло больше, чем, например, моим бывшим сокурсницам, которые теперь поголовно замужем и стали матерями. За моим приданым меньше очередь, потому как не каждый помещик или офицер равнялся с состоянием моего отца. Возвращаясь к тому злополучному утру: сон сбежал от меня, так еще и солнце настойчиво пробивалось через занавески. Проклиная горничных, что не до конца задвинули шторы, я подошла к окну, намереваясь закрыть путь солнечных лучей к спальне. И обомлела. Сначала почудилось, что к скалистому берегу прибило десяток фунтов жемчуга. Он так сверкал, что глаза слепило. Однако, присмотревшись, я поняла, что жемчуг двигается. Когда яркое пятно перестало колоть глаз, я различила и руки, и темную копну волос. И длинный чешуйчатый рыбий хвост. Ужас одолевал меня все оставшееся время, что русалка нежилась под утренним солнцем. Ужас не отпускал и в тот момент, как она ловко нырнула навстречу ленивым волнам. Весь оставшийся день я провела в отвратительном состоянии, однако к вечеру убедила себя в том, что не видела ничего особенного. Мало ли, мусор прибило к берегу или морская пена неестественно переливалась в золоте солнца, а россказни прихожан добавили вкуса воображению. К рассвету, несмотря на внутренние убеждения, я так и не сомкнула глаз. И какое лихо заставило меня глянуть за занавески! Жемчужная кожа вновь светилась бриллиантовыми отблесками в лучах робкого утреннего солнца, рыбий бирюзовый хвост покачивался в такт волнам. Я зажала рот обеими ладонями, чтобы не сорваться на визг. Эмоции переполняли самые разные и самые необычные: и страх, и восхищение, и предвкушение, и смятение. Чуть успокоив внутреннюю бурю и не отрывая взгляда от существа, я начала размышлять. Наверняка русалка и не подозревала, что может быть замечена. Только мои окна выходили на тот участок, где она отдыхала, потому я сделала вывод, что русалке известно о том, кто проживал в доме, и какие слепые зоны присутствовали. Затем наступило неведомое чувство секретности. У меня появилась тайна, которую я готова была горячо и преданно оберегать. Так, с конца апреля по начало июля я встречала необычного друга из окна, и каждый день, когда я видела русалку, обречен быть чудесным.

*

Беседка — одно из моих любимейших мест в летнем домике. Пока кухарка громогласно командовала на кухне, я украла кусочек еще горячей выпечки и выскользнула на улицу. Поместье и беседку соединяла каменная дорожка, выстланная из узорчатых прямоугольников. В детстве я прыгала с плитки на плитку со звонким стуком низких каблучков. Когда скука становилась совсем невыносимой, я считала каждый квадратик, пока не кончалась выдержка. Или знание чисел. Под успокаивающий шум волн и с круассаном во рту я добралась до беседки. Вырезанная из дерева, выкрашенная цинковыми белилами, которые обновлялись Рузвельтом чуть ли не каждый месяц. Под широкой трапецевидной крышей располагался круглый стеклянный стол и резные стулья. К чаепитию все готово: пустой сервиз с лаконичным витиеватым рисунком, ваза с полевыми цветами, серебряные столовые приборы. Я пришла раньше всех и заняла свое место. Под перегородкой суетилась косиножка, сражаясь с морским бризом. Я чуть поморщилась от неприятного соседства, наклонилась к пауку и легонько дунула на паутину, наблюдая, как нелепо насекомое пытается сбежать. — Дорогая моя! От неожиданности я подскочила, но тут же узнала родной голос. Дедушка Эдмунд, улыбаясь густыми седыми усами, раскрыл руки в ожидании объятий. Стоит сказать, пусть дедушка и пригласил меня еще в апреле, сам по долгу службы отсутствовал до сегодняшнего дня, потому видеть его после долгой разлуки невыносимо приятно. С восторженным ребячьим визгом я подбежала к нему, крепко обняла и зарылась носом в сюртук, пахнущий сигарами и коньяком. Не в силах наглядеться морщинистым загорелым лицом, я еще несколько раз поцеловала его в обе щеки. Когда волна радости от долгожданной встречи спала, мы присели к столу. Под лукавым взглядом жидких, ярко-голубых глаз я начала рассказ о прошедшем годе, когда нам не удалось видеться. Рассказала и про окончание обучения, и про путешествие на Лунный залив, и про столицу, погрязшую в военных полках. И про брата, который отправился служить в королевскую гвардию. Дедушка Эдмунд печально сощурился, отводя глаза к морю. — Ксавьер так и не заговорил с отцом? Подобного вопроса стоило ожидать. — После выпуска из Академии они виделись единожды на балу. Все закончилось громким скандалом, но об этом ты знаешь, — вздохнула я. Напряжение в семье росло. Мой отец ярый приверженец либеральных взглядов, а Ксавьер, мой несносный младший братишка, до недавних времен следовал по его стопам и поступил в лучшую Академию, готовый служить стране. Спустя несколько месяцев он приехал совершенно другим человеком и заявил, что единственное его призвание — верность Короне. Так и произошел раскол: Ксавьер разругался с отцом из-за политических взглядов и не появлялся дома за ненадобностью. Я пыталась сохранять ту же родственную близость, что сопровождала нас все детство и отрочество, но со временем письма стали короче, тон повествования суше, а затем переписка ограничилась парой листов в полгода. Я никогда не заводила разговора о короне ни в присутствии отца, ни в присутствии брата. Иногда удавалось узнать у мачехи о мыслях обоих, однако ситуация мало менялась: оба предпочли вычеркнуть друг друга из жизни. Ужасал тот факт, что на пороге гражданской войны моя семья разбилась на два противоборствующих лагеря. — Ничего не поделаешь, — после долгого молчания сказал дедушка, — кровь еще горячая. — Главное, чтобы оба поняли ошибки, пока не стало поздно. Дедушка Эдмунд ласково взял меня за руку, и от теплоты сухой крепкой ладони мне стало легче. Молча принято решение отступить от острой темы. Дедушка рассказал, как обстоят дела в основном поместье и заодно пригласил меня уже туда, ссылаясь на красоту зимнего сада. Мои мысли оказались как-то далеко от беседки, я просто с улыбкой кивала на каждое слово дедушки. Заметив мое состояние, он предпочел удалиться, чтобы проверить, готово ли в конце-концов все к чаю. — Дедушка, — неожиданно даже для самой себя позвала я. Он обернулся с непринужденным любопытством. — У тебя есть что-то связанное с мифологией нашего края? — Тебя тоже потрясла история с сетью? — беззлобно хохотнул дедушка Эдмунд. За неспособностью сказать правду, я утвердительно закивала. — Целый отдел в западной библиотеке. Мне, вполне возможно, показалось, но дедушка как будто все сразу понял.

*

Вечером я упала на кровать прямиком в чайном платье и сразу же уснула — сказалась прошлая бессонная ночь. Проспать долго мне не удалось: из-за открытой форточки доносился всеобъемлющий шум океана, который и разбудил меня. На тумбе уже покоилась миска с водой и махровый полотенец — значит, горничная уже приходила. Понадобилось достаточно много времени, чтобы побороть сонность, нацепить на себя сорочку и расчесать непослушные кудри. Шум волн все еще гипнотизировал, нагоняя мысли о русалке. За все месяцы, что я наблюдала за существом, я поняла, что это парень. Ближе его никак рассмотреть не представлялось возможным, да и я не горела особенным желанием. Из старых сказок про русалок я знала лишь несколько обыкновенных вещей: их голос прекрасен, а внешность, пусть и невероятно привлекательна, всегда обманчива. За ангельским лицом скрывалась маска чудовища, готового потопить добычу. Однако если моя русалка и отвечает заветам сказок, то лишь наполовину — иначе бы из прихода чуть ли не ежедневно пропадали люди. Вспоминались былые годы пребывания в летнем поместье. Я часто выскальзывала из комнаты и гуляла по ночам то в лесу, то на берегу, пока гувернантка на пару с кухаркой не ловили меня у скал. Криков то было! Это сейчас я понимала, как опасно десятилетнему ребенку в ночи бегать около моря. Но сейчас мне больше двадцати, а желание прогуляться, вдыхая свежий морской воздух, росло с каждой минутой. Закончив с волосами, я уставилась в зеркало невидящим взглядом. Внутри боролись две полярности: лечь спать и пройтись по холодному песку на улице. Подсознательно я, конечно, желала по чистой случайности встретиться с русалкой. В некоем трансе я натянула вязаный плащ поверх сорочки, собрала волосы в небрежную косу. Помялась немного перед дверью, но свечу взять все-таки не решилась, потому как сбежать желала незамеченной. И вышла в коридор. Поместье огромное, но одноэтажное, если не считать пару чердаков под крышей. На носочках ступая по шершавому изумрудному ковру, я любовалась игрой лунного света на золотых вставках в стенах и одновременно прислушивалась к звукам в доме. Я знала, что в это время общий осмотр совершал Рузвельт, потому ухо держала востро. Выходить пришлось через уличную кухонную дверь, а по улице ступать, затерявшись в кустарнике, подальше от ночных фонарей. Наконец, я добралась до каменной лестницы, круто несущейся со скалы прямиком к песчаному берегу. Я сняла мягкие тапочки и погрузила стопы в холодный мелкий песок. Мышцы немного свело, но спустя пару шагов напряжение пропало. Ветер неустанно трепал полы легкого шерстяного плаща, потому я укуталась сильнее. Ночь лунная: огромный шар в небе освещал пляж не хуже солнца, вода сокровенно блестела меж скал. Уют нашего залива неоспорим: это волшебное место под надежной защитой каменных утесов и с незабываемой красотой водной стихии. Я будто очнулась ото сна, и перед глазами заиграла магия ночи. Ноги сами настойчиво понесли меня к шуму волн, и стопы уже нежно облизывал океан. Я двигалась дальше, юбка сорочки постепенно намокала. Берег в основном представлял собой мелководье, поэтому до ближайшей скалы можно спокойно дойти, не погружаясь в воду глубже, чем до колена. Несколько десятков лет назад прадед засыпал тоннами песка прибрежную линию, чтобы дети могли купаться без опаски. Море всегда успокаивало, иногда желание раствориться в морской соли становилось непреодолимым. Пока я жила в столице, тяга к воде поумерилась, но в непосредственной близости к океану я как с ума сходила. И в летнем поместье все переживания испарялись, повсеместная тревога, пожирающая желудок, уходила окончательно. Резкий всплеск волн заставил меня вздрогнуть. Я дернулась, глаза впились в ближайшую скалу, от которой тянулись круги на глади. Показалось. Неуверенно отошла на пару шагов назад, постепенно ускоряясь, а вода забурлила вокруг ног. Отчего-то стало жутко, я в панике вышла на мокрый холодный песок и упала. Слабая волна лениво мазнула по щиколоткам, пена зашумела в ногах. Я поняла, что сорочке конец, поэтому в отчаянии плюхнулась на ягодицы. За скалой вновь прыгнули брызги. В размеренном ритме волн звуки со стороны рифленых камней казались инородными, но на суше ощущалась безопасность. Я вздохнула и подтянула ноги к груди. На ветру мокрая кожа под липкой одеждой покрылась мурашками, озноб затряс тело. Однако уходить не хотелось. Ледяное спокойствие океана постепенно нагоняло дрему. Я видела яркое солнце, слышала визг воробьев, в нос ударил запах барбарисового чая. Носки мягких туфелек водили по коротко стриженной траве, пока я моталась на садовых качелях. Дедушка присел рядом на колени, в руках плетеная корзина, на дне которой перекатывались бархатные ягодки ежевики. Я уже чувствовала их шероховатость во рту, кисло-сладкий сок, обжигающий щеки изнутри, мелкие косточки, застывающие в зубах. Лицо дедушки размыто из-за контрового яркого света. Подбежал Ксавьер. Видны только большие синие глаза. Длинные ресницы хлопали с любопытством, кнопка носа тыкалась в корзину. Под веселый хохот дедушки Ксавьер стащил горсть ягод и унесся к поместью. — Ты вообще жива? От внезапного вопроса холод прошелся по спине. Я начала дрожать. — Ты в порядке? — Д-д-да, — отстучала я зубами. — Так просыпайся. И я распахнула веки. Тело жутко трясло, пальцы на руках и ногах онемели так, что каждое движение точно как через толщу воды. Я лежала на спине, розовое небо нависало надо мной, на лице покоилась ладонь, поглаживающая щеку. Лицо парня источало смесь горечи и волнения, с темных мокрых волос падали капли. Я вскочила и почти ударилась лбом о его, отползла на негнущихся конечностях подальше. Изумлению, казалось, не было предела, пока я не увидела сверкающую чешую, немедленно скрывшуюся под волной. Моя тайна, которую я лелеяла два месяца, испуганными глазами смотрела прямо на меня, а я в ответном ужасе открывала немо рот. Большие лиловые радужки изучали меня с беспокойством, губы чуть приоткрыты в пустом беззвучном вопросе. Русалка еще с минуту рассматривала меня, а затем дернулась к морю. Хвост заскользил по песку дугой, парень на двух руках пополз по суше и с плеском вошел в воду. — Погоди! — не помня себя, я подскочила на задубевшие ноги и понеслась следом. Уже будучи по пояс в воде, я осознала, что русалки нет. Он торопливо скрылся в глубине, куда мне не суждено ступить. Ошарашенная, я простояла в волнах с мнимой надеждой, затем едва дошла до лестницы к поместью, напоследок обернулась, умоляя кого-то свыше, чтобы русалка провожала меня из-за скалы. Мольбы услышаны не были.

*

«Неведомая темная сила поселилась на северных берегах — не то провидица, не то ведьма. Разгневал ее король, навлек на все царство погибель. Чума грызла столицу, посевы гнили с первыми проливными грозами, скот худал, сколько бы сена ни поглощал. В те времена развелось чудовищ немыслимых, среди которых главенствовало пять стихий.

Первый — тот, что морем заправляет,

Второй — тот, что золотом могуч,

Третий — тот, что в звездах обитает,

Четвертый — тот, что силой в замке вездесущ,

И Пятый, чье чернеющее сердце

Облика людского отрицает

И никогда найдет покой.

Темная магия рассеяла верховных чудищ, дабы род мирской страшился перед мощью собственных желаний». Я перевернула тонкую страницу желтоватой бумаги, но не смогла заставить себя читать дальше. Дикий злобный стих посеял зерно страха. В моих руках сборник сказок нашей долины, объединенный под лаконичным названием «Глас Полуночи». При дневном свете я расположилась у окна в огромной библиотеке, источающей чистый древесный запах. На дубовом столе стопка особенно потертых и потрепанных книг, но выбор мой пал на самую древнюю. Удачно. Из сборника мало что понятно, так как рукописные узлы строчек со временем затерлись. Общий сюжет, несмотря на все сложности, я уловила: ведьма прокляла королевский род и наслала пять проклятых существ в качестве мести. «Первый — тот, что морем заправляет…» Я опустила глаза на текст, сдерживая неведомую сильнейшую тревогу. «Самовольные утопленники не могут найти места на суше, душа их испытывает непреодолимую тягу к холодным глубинам вод, а самые низменные желания побуждают их губить людские жизни. Единственный их царь — существо из морской пены, чья кожа подобна радуге жемчуга, глаза точно у голодного хищника, голос мелодичен, будто песнь самого океана, а хвост соткан из тысяч осколков лунного сияния. Придет час, когда снизойдет Затмение, и демон…» — …покорит сушу, — вслух закончила я. От звука захлопнутого тома я дрогнула. Занавески тревожно зашелестели от сквозняка. За чистую монету принимать детские сказки я не была намерена, но все увиденное мною за последние два месяца противоречило всем здравым смыслам. В носу защекотало, я достала платок, обшитый кружевом, и чихнула. В голове громко зазвенело. Из-за ночного путешествия я могла подхватить что-то хуже простуды, потому весь день проводила в компании горячего ягодного чая. Пусть меня и не поймали на рассвете, пока я добиралась до спальни, горничные все равно подметили грязь и песок на сорочке. Я одарила их снисходительным молчанием, а ныне давилась настойчивым сухим кашлем. Отпила из чашки, смачивая горло. Простуда меня волновала не так сильно, как наличие существа с плавником, обитающего прямо на нашем берегу. Сегодня я рассвет не застала и не могла узнать, появлялась ли русалка на скалистых камнях, нежилась ли в теплеющей воде. Несмотря на все ужасные вещи, тот обеспокоенный взгляд врезался в память с новой силой. Парень гладил меня по щеке, пытался разбудить. Его вид, до того жалостный, никак не соответствовал образу могущественного демона, готового покорить мир. Затмение. Я дернулась к учебнику астрономии, яростно дергая страницы. Наконец, добралась до календаря. Какое затмение имелось в виду? Ноготь проследовал по таблице, глаза судорожно искали ближайшие даты. Подобных явлений оказалось целое множество: до пяти солнечных и около трех лунных ежегодно. Мне требовалось больше информации, чтобы понять, какое наиболее подходит. Я встала из-за стола и кинулась к отделу астрономии, изучающим взглядом вгрызаясь в названия книг. Перед глазами резко поплыли черные круги, я пошатнулась, хватаясь за лоб. Тело повело в сторону, я всем весом навалилась на книжные полки, а затем наступила темнота.

*

Лекарь сообщил о лихорадке, и это последнее, что я помнила перед пробуждением. Распахнула веки уже в ночи. Волосы липли к влажной шее, грудь содрогалась от озноба. Я перевела взгляд к двери, за которой раздавались глухие возгласы. Голова тяжелая, все тело вялое. Сил на поддержание рассудка не хватало, и я снова погрузилась в пучину бреда. Видела дедушку, покойную бабушку. Кожа у нее светлая, яркая, волосы кудрями летали на задиристом ветру. Руки нежные, всегда пахли океанской солью, а глаза глубже самых потаенных уголков морского дна. Когда она ушла? Что за болезнь сгубила ее? Я очнулась на третий день. Упрямо игнорируя наставления горничных, я заставила их помочь мне принять ванну и одеться. К дневному чаепитию я спустилась самостоятельно. Дедушка Эдмунд вскочил с места и подбежал, намереваясь поддержать меня под локоть. От помощи я не отказалась. — Рыбка моя, что же ты не осталась под одеялом? Я весь извелся! Бледна, точно смерть, а уже в бой рвешься! Я робко захихикала и уселась за стеклянный стол. Исхудавшие руки немного тряслись, пока я подносила чашку к губам. Кухарка принесла три подноса с хрустальными тарами, донельзя забитыми оладьями с медом. Не без удовольствия я съела всего понемногу. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Да, дедуль, все отлично, — слова я запила чаем, — слабость есть, но на свежем воздухе мне гораздо легче. — Ты напоминаешь мне знакомого хирурга, — хохотнул дедушка, потирая густой короткий ряд усов, — недуг у него — всю жизнь мучается, так отшельничеством начал промышлять, живет средь леса в башне. Говорит, ремиссия. — И все от одного природного духа? — скептически выгнула я бровь. — Мы давно не видались. Последний раз на юбилее молодого принца. Старше меня на пару лет, черте-что, как будто вечно молодой! И морщинки не видать. — Дедуль, не видела ни одного человека, что в твои годы выглядел моложе тебя. От льстивого комплимента Эдмунд зашелся гортанным заливистым смехом. — Дедуль, ты… веришь во что-то?.. — закончить я не смогла за невозможностью подобрать слова. Рассказ о загадочном хирурге и флер вокруг него настроил меня на деликатный вопрос, который я так и не смогла сформулировать. Однако дедушка, к моему изумлению, абсолютно точно понял посыл. — Не верю, дорогая. Не верю тому, чего не вижу. — А ты видел? Дедушка Эдмунд удовлетворенно откинулся на спинку стула. — Как-нибудь расскажу тебе одну историю. Что-то волшебное всегда идет рука об руку с человечеством, мы просто слишком слепы. Иногда завеса приоткрывается. — И тогда-а?.. — в нетерпении протянула я. — Тогда, рыбка моя, вся жизнь покажется пресной.

*

К закату я вышла на пляж. Колени немного подрагивали от усталости, но свежий воздух приятно наполнял легкие. Теплый ветер обволакивал кожу и игрался с косой. Я вышла из мягких тапочек и ступила в воду, как будто в парное молоко. Солнце горело ясным пламенным шаром, весь горизонт залит огненной краской. Море по обыкновению спокойное и умиротворенное. Я прошла еще дальше, наслаждаясь водой. Обернулась. Берег был в тридцати футах, я продолжила путь, и вот рука уже коснулась шершавой скалистой поверхности. Ступни оказались на склизких подводных камнях, поросших морским мхом. Пальцы очертили рубленую стену, прошлись по пыльной поверхности. Волна ударилась о скалу, и брызги оросили меня по плечо. Я медленно, стараясь не поскользнуться, обошла глыбу и остановилась. В трех футах от меня, покачиваемый в ритме океана, спал мой дорогой, загадочный друг. Только плавник легонько двигался, удерживая жемчужное тело на плаву. Так отчетливо мне еще не приходилось его рассматривать: изящный профиль, чешуйчатый узор на мягких скулах, подсохшая копна темных фиолетовых волос, руки с прозрачными перепонками меж пальцев покоились на голой груди, обвитой золотыми и синими рисунками. После пупка начинался длинный блестящий хвост, переливающийся бирюзовыми и светло-голубыми оттенками. Русалка мирно спала и, кажется, даже посапывала. Я не могла с места двинуться, не желая будить существо, точно в ловушке оказалась, не способная сделать и шага. Дыхание участилось, а горло сдавило от волнения. В носу снова зачесалось, и какие бы усилия я ни предпринимала, звонкий чих все-таки раздался над головой русалки. Парень вздрогнул и распахнул большие глаза, уставившись на меня. Я прикусила нижнюю губу, сражаясь с привычным взбудораженным любопытством. Изумленное молчание не продлилось долго, русалка резко дернулась подальше от меня, вороша толщу моря. На этот раз я не могла отступить, только не сейчас! Что есть мочи, превозмогая мышечную боль и тугость воды, я помчалась за ним, не обращая внимания на брызги, обжигающие глаза. — Стой же ты! — взмолилась я, чувствуя, как ноги постепенно наливались свинцом и отказывались работать. Из-за недавно пережитой лихорадки выдержка скоро кончилась, и от усталости я опустилась на колено. Вода поглотила меня по самые локти, но я упрямо поднялась, ощущая тяжесть насквозь мокрой одежды, и припала спиной к скале, претерпевая яростную одышку. Русалка, проплыв какое-то время, остановилась, и по глади завибрировали круги. Нырнул и скрылся. Я ударилась макушкой о камень и с отчаянным досадным мычанием плюхнулась в воду. Волны слабо мотали меня из стороны в сторону, я в раздражении вцепилась пальцами в длинную ленту водоросли и принялась ее рвать. Взмокшая, я провела у скалы не более пяти минут, как под водой заметила новое движение. Внутри все сжалось, как я поняла, что некто медленно подплывал ко мне, а сердце ушло в пятки, когда голова русалки высунулась из воды всего наполовину. Как можно медленнее я пересела, чтобы не спугнуть существо. На меня глядели эти прекрасные глаза, с малиновым окрасом у зрачка, уходящим в насыщенный голубой. Из-под темных волос, прилипших к щекам, выглядывали острые прозрачные ушки, формой напоминающие плавник рыбы. — Привет, — я улыбнулась как можно шире, хотя сильно заставлять себя не пришлось: я, наконец, застала русалку. Парень недоверчиво склонил голову набок и свел прямые брови к переносице. — Можешь не бояться, я не причиню вреда, — заверила я его и тут же тихо пискнула — русалка внезапно вынырнула из воды, и ее лицо оказалось на уровне моего. — Ты-то? — усмехнулся он, — у тебя руки как две спички. И вообще, бояться стоит тебе. Голос у него странный. Как будто русалка не разговаривала достаточно долгое время, чтобы язык перестал слушаться. Но более всего меня поразила едкая наглость, с которой ко мне обратились. — Полагаю, я слишком безрассудна, чтобы испытывать страх перед тобой. И ты не кажешься… ужасающим. Мои слова заметно сломали в нем что-то, будто русалка была готова к чему угодно, кроме человеческого бесстрашия. — И что ты здесь забыла? Драгоценности просить? Бессмертия? Я обомлела и возмутилась одновременно. От таинственного морского существа я ожидала чего угодно, кроме подобной бестактности и холодности. — Я гуляла. — Коне-е-ечно, — парень отодвинулся от меня, присел на хвост совсем по-людски и вдобавок скрестил руки на груди. Я взгляда не могла отвести от созерцания такой натуральной ядовитой красоты. В самом деле, не встречала я никого с фиолетовым оттенком волос! — Твое право мне не верить, но я действительно не замышляла ничего плохого. — Тебе повезло, что я сегодня в духе, — огрызнулся парень, — вылезай из воды. — А, может, я не хочу, — я отзеркалила его движения, скрестив руки, и с пылом подалась вперед, — берег принадлежит моей семье. — А океан — мне, и что теперь делать будем? Тебя утопить не составит труда. Вероятно, из-за совершенно безобидного его вида, я ни на секунду не поверила словам. — Хотел бы, давно потопил, — возразила я, — и не слишком ты стараешься сохранить тайну своего существования, раз каждый день спишь на волнах прямо под носом у людей. Русалка, запротестовав, натужилась и долго искала, что ответить. — Все равно вылезай. Ты нагло прервала мой сон, так еще и споришь, — по-детски вспыхнул парень, а затем добавил: — И губы у тебя уже синие. Я машинально коснулась чуть дрожащих губ, смеряя суровым взглядом русалку, хотя все же не без труда поднялась. В глазах снова потемнело, и я оперлась о скалистую стену с недовольным бормотанием, проклиная гадкую простуду. Парень поднялся на хвосте до уровня моего плеча и небрежно подхватил меня за талию. Скрывая смущение и удивление, я добралась с ним прямиком до линии пляжа. Глазами я принялась искать тапочки, которые оставила у кромки воды, и вскоре поняла, что обувь унесло море. Я обернулась к русалке. Та, к моему огромнейшему счастью, все еще ожидала, пока я покину ее компанию. Я мялась в полнейшем смятении, не желая прощаться. — У тебя есть имя? — решилась я. — Тебе это так важно? Мы никогда больше не увидимся. — В таком случае, я настаиваю. Будет, что вспомнить в старости. Парень как-то чересчур наигранно скривился, но все-таки произнес…

*

Рафаэль. Имя настойчиво крутилось в голове последнюю неделю. Единственная соломинка, связывающая меня и русалку. Как бы я ни старалась поймать взглядом ее фигуру на рассвете, закате, днем и ночью… Рафаэль не появлялся. Я корила себя за каждое слово, произнесенное в момент нашего знакомства. Наверняка спугнула, и он сейчас уже далеко, скрывался от северных берегов и от моих бесконечных вопросов. В тот день я вернулась вся мокрая и совершенно потрясенная, и, конечно, горничные закатили неведомый скандал. Пришлось умолять их ни слова не говорить дедушке, что его дражайшая внучка после трехдневной лихорадки поплелась к морю. Я ожидала ухудшения простуды, но она наоборот смягчилась, сил прибавилось, как, впрочем, и аппетита. К концу июля лицо порозовело, бедра набрали привычный изгиб, хотя сама я была далека от реального мира. В очередной раз я вошла в пыльную библиотеку. За последние скоротечные дни мой путь ограничивался спальней и этим прекрасным уютным местом. Я изучила бесконечное множество информации про затмения, свойства луны и солнца, созвездия, знала, какие условия необходимы для большинства небесных явлений, даже застала неполное солнечное затмение парой часов ранее. Пазл не складывался. Если по сказочному преданию Рафаэль и выйдет из океана, то, в какой именно момент, я высчитать не могла. В последнем абзаце «Гласа Полуночи» важнейшая часть про то самое Затмение отсутствовала. Чернила стерты, а воск как назло вгрызся в бумагу на самом интересном месте. Я раскрыла очередной том и тут же нашла главу про Луну, остервенело впиваясь в страницы строгим взглядом. Я разговаривала с книгами, торговалась, просила помочь, ругала и извинялась. В разгар неразборчивого бормотания тяжелая дверь со скрипом отворилась, и в библиотеку вошел дедушка. Неожиданно уставший, даже измученный, он присел рядом, и кожаная обивка лавочки медленно выдохнула под его весом. — Все не отрываешься, — сказал Эдмунд и наугад взял один из учебников с рукодельной закладкой из спрессованных сухих цветов, — затмения? — Да, только что застала, вот и интерес появился. — Вот кто телескоп мой перенастроил, — хлопнул он себя по лбу. — Прости, я слишком увлеклась, в следующий раз верну все на место! Я даже не подозревала, что он у тебя есть. — Я купил его, как только познакомился с твоей бабушкой. Я в подтверждение с улыбкой кивнула. Бабушка действительно увлекалась астрономией не меньше ученых из столицы. — Ты никогда не рассказывал, как вы с ней познакомились. — И правда, — дедушка едва заметно осунулся и начал рассказ необычайно тихим голосом, — на мне же закончилась целая семейная эпоха браков по расчету. Мне была обещана дама вдвое старше меня, уже овдовевшая женщина. Отец настаивал на женитьбе, а я смирился с будущими кутежами на стороне. А потом твоя бабушка ворвалась в мою жизнь, и я голову потерял. Прямо на нашем берегу встретились. Девушка без фамилии, с молочной кожей и большими глазами, в которых отражалось звездное небо. Вела себя как дикарка, тактичности не знала, — дедушка весело расхохотался и притих. Подумал немного, выудил из внутреннего кармана конверт, достал сигару и поджег. Меня тем временем не покидало знакомое чувство. Стоило мне воочию увидеть Рафаэля, как все нутро притянуло ко всему его существу, мысли не переставая кричали лишь его имя, перед глазами вырисовывался аккуратный контур профиля. — Красивая была, — дедушка Эдмунд глубоко затянулся, следующие слова поплыли в сопровождении едкого дыма: — Все, за что бралась, получалось с легкостью. Добивался ее сердца я долго, она точно не видела меня. Затем отец, прадед твой, прознал о нашей связи. Здоровье уже тогда подводило, но мое неповиновение окончательно сморило его. Став главой дома, я женился на ней, однако всю жизнь я словно был на шаг позади, далек от ее мира, от ее взглядов и дум. Когда она ушла, я испытывал чувства, сильнее которых были только те, что я ощутил при нашей первой встрече. — Ты ее не хоронил? — обронила я, вспоминая, что никогда не видела могилу бабушки. — Нет. Ответ исчерпывающий. Я сослалась на то, что ее прах могли развеять над морем, ведь это часть традиции нашего края, да и дедушке заметно тяжело рассказывать про единственную любовь. — Советую обратиться к «Гласу Полуночи», — Эдмунд вновь затянулся и поднялся, — сказки по обычаю говорят больше. Интересны и статьи Шаржа, почитай на досуге. — Дедуль, ты же уезжаешь завтра? — я встала следом. — Не переживай, свидимся еще. Ты побудь здесь дольше, уважь старика. И Людмила в тебе души не чает. — Кухарка-то? — прыснула я. Выслушав искренние пожелания здоровья, я обняла дедушку на прощанье и уселась обратно за стол. В окне мелькнул экипаж с четверкой вороных коней, и я мысленно послала дедушке Эдмунду все блага, которые могла перечислить. Вернулась за изучение книг и, открыв том, что держал в руках Эдмунд, поняла, что закладка моя переставлена. Покоилась она на главе четырнадцатой, до которой я из-за нехватки времени еще не доползла. «Голубая Луна, иначе Диск Лемурии или Голубое Затмение, явление чрезвычайно редкое. Основываясь на первых упоминаниях, еще древнейшие цивилизации писали про изменения поведения водных стихий при Голубой Луне. Считается, что цвет небесному телу придает пролетающая мимо комета, и в момент параллели Луна вспыхивает необычным оттенком. С нашей планеты Диск Лемурии выглядит как кольцеобразное затмение, откуда и третье название. Доказательно проверить реальное существование этого явления невозможно, так как единственные два источника, заявляющие о Диске Лемурии, имеют временную разницу в тысячелетие. Таким образом, в ближайшие по крайней мере сотню лет человечество точно не подтвердит действительность Голубого Затмения». Я рывком открыла форзац, чтобы убедиться: учебник по астрономии Уильяма Шаржа был написан ровно столетие назад.

*

Как только утро осветило северные земли, я кинулась к письменному столу и впопыхах исписала целую страницу, не обращая внимания на дрожащий почерк и несоразмерное количество клякс. Написанное сунула в конверт и в одной только сорочке ринулась искать Рузвельта. Дворецкого я застала в прачечной и слезно попросила отправить письмо дедушке как можно скорее. Пряча горящее в смущении лицо, Рузвельт ответил, что постарается всеми силами, и вдобавок посоветовал впредь одеваться перед тем, как покидать покои. В суматохе я позавтракала, почти не пережевывая, и ринулась к берегу. Только вблизи скал удалось успокоить отчаянно бьющееся сердце. Низкие каблуки туфель утопали в песке, потому я скинула их вместе с чулками. Выбор платья пал на приталенное, бескорсетное и легкое, пестрящее вышитыми белыми розами на кремовом полотне. К воде близко я не подходила, лишь прогуливалась по горячему песку и любовалась окружающей красотой природы. Стоит сказать, я понимала, что также отчаянно искала намеки на присутствие Рафаэля, которого не видела уже как две недели. Тоска неожиданно сильно пожирала меня. Будто места нигде не находилось. Чувства будоражила и Голубая Луна, о которой я вычитала вчера. До позднего часа я искала упоминания некоей Лемурии, но ни одна книга не дала подсказки, даже этимология слова неведома ни одному обветшалому томику. — Эй, девочка-спичка! Я обернулась, не веря своим ушам. За скалой, подальше от любопытных глаз, в песке развалился Рафаэль, обласканный морскими волнами. Парень игриво улыбался, кончик хвоста точно как у кошки метался из стороны в сторону. Щека Рафаэля чуть вздулась — он с диким аппетитом что-то жевал. Я немедленно сохранила остатки спокойствия на лице, хотя внутри бушевало цунами. Ровным шагом, на сколько позволял рельеф песка, я направилась к русалке и присела на корточки у кромки воды. — Любишь обзываться, значит? — Своего имени ты мне не поведала, — пожал он плечами. — А ты не обещал встречи. Я рассмотрела, что Рафаэль держал в руках: шарики ярко-зеленых водорослей, напоминающих клубки вязи. — Хочешь попробовать? Я сначала с надеждой вскинула на него взгляд, но затем тактично отказалась. Водоросли в сыром виде — явно не мой рацион. — Тем лучше. Умираю с голода, — и отправил в рот очередной шарик, причмокивая от удовольствия. От Рафаэля пахло самой настоящей морской свежестью и непокорством буйствующего в шторм ветра. — Ты только это и ешь? — я скривилась, что не скрылось от глаз русалки. — Нет, конечно. Еще моллюски, кальмары, форель, крабы. Устрицы! Люблю устрицы. Я поражалась не столько его вкусовым предпочтениям, сколько тому, с какой легкостью парень беседовал со мной. Улыбка сама расползлась по лицу, и я не стала ее скрывать. — И ты целыми днями лежишь под солнышком и ешь… — Ламинарию. — Сочувствую, — искренне сказала я, усаживаясь на сухой песок прямо в платье. — Нечему сочувствовать. Мне открыт целый мир, в отличие от тебя, — последний шарик исчез из ладони. — Не соглашусь. На суше множество незабываемых мест. — Горы да поля, — фыркнул Рафаэль и поместил подбородок на ладони, настойчиво разглядывая меня, — что, в этот раз плавать не будешь? Я проигнорировала откровенную усмешку. — В этот раз — нет. — А жаль, я мог бы показать тебе все преимущества подводной жизни. — Ты грозился меня утопить, потому я лучше откажусь. Рафаэль посмотрел на меня со смесью осуждения и сожаления. — Ты любой бред за чистую монету принимаешь? — возмутился, наконец, он. — Но я и не каждый день с русалками общаюсь. Парирование было зачтено, парень одобрительно коротко посмеялся. — Так как ты узнала о моем существовании? Я, допустим, тебя раньше не видел. — Я здесь только на летнее время. Пока солнце не ослабеет, — добавила я, — отдыхаю от столичной суматохи у дедушки. А тебя заметить не составляло никакого труда. — Так, значит, это твои окна! — воскликнул Рафаэль, — обычно свет там не горит. — У меня всяко вопросов будет больше, так что задавай свои. Русалка расспрашивала меня про семью, про нынешние порядки в мире, просил объяснить значение слова «кекс» и почему это считается вкусным десертом, вдобавок пришлось по полочкам разложить про муку, сахар, питьевую воду, отличную от соленой морской. У него скопилось бесконечное множество отрывочных знаний, которые он слышал у причалов разных стран. Оказалось также, что Рафаэль разговаривал на всех основных языках королевства, умел играть на лире и фортепиано и, несомненно, восхитительно пел. Узнала я не так много, вернее, достаточно, чтобы понимать уклад его жизни, но с каждым ответом появлялись все новые вопросы. Рафаэль мог дышать и на суше — его грудь вздымалась, и я предположила, что легкие у него все-таки есть, при этом прекрасно чувствовал себя в морской пучине, так как на шее виднелись прорези жабр. Он показывал мелкие фокусы: меж его ладоней вода приобретала самые разные формы, вся стихия подвластна его мощи. Хвост оказался длиннее, чем казалось, чешуя под моими пальцами на ощупь приятная, рифленая и бархатная. Рисунки на теле Рафаэля с рождения — знак того, к какому виду он принадлежит, постоянное напоминание о его сущности. — И тебе правда удобно на этих двоих? — в пылу спора восклицал парень, — в жизни не поверю! Он потянулся, чтобы схватить меня за ногу, но я ловко вывернулась. — По этикету ты и щиколоток моих видеть не можешь, — по-ребячески вдобавок я показала язык. — Какие этикеты? Я рассмотреть хочу. — Зачем? — мой смешок сошел на нет, когда я увидела перемену на его лице, — все в порядке? — К новой луне я стану совершеннолетним. — Это же хорошо, разве нет? — осторожно поддержала я. Рафаэль лениво на меня посмотрел, наверняка размышляя, стоит ли ему доверять нечто серьезное именно мне. — Так как ты единственный человек, с которым я заговорил, расскажу только один раз и повторять не стану. Я твердо кивнула и сосредоточила все внимание только на русалке. — Раз в Голубую Луну мое тело претерпевает изменения. Первая Луна — я рождаюсь, от человеческого у меня только разум. Тело маленькое, с твой мизинец, я малек. С каждым земным годом я меняюсь, и вторая Луна — мое истинное обличье, в котором я предстал перед тобой. Третья же Луна обратит меня в человека. — Так это же неплохо. — Это как посмотреть. С месяц пройдет после третьей Луны, как мне нельзя входить в океан, иначе просто растворюсь. Думаешь, откуда морская пена берется? Я в ужасе распахнула веки и прикрыла рот обеими ладонями. — Месяц дается Лемурией, чтобы вкусить все прелести вашей человеческой жизни и решить, куда зовет меня душа. Став человеком, домой больше не вернуться, оставшись тем, кем я являюсь, дышать с тобой одним воздухом уже не смогу. Лемурия. Загадочное слово из уст загадочного друга. И теперь я поняла, почему Рафаэль одновременно так очарован сушей и так отчаянно старался ее ненавидеть. — Нельзя ли избежать Луны? — Тебе же вечно не будет двадцать. — А что такое Лемурия? Рафаэль помолчал перед ответом. — Я сам толком не знаю. Говорят, это место, куда отправляются все мои сородичи после третьей Луны. Те, кто добирался до этого райского уголка, никогда уже не возвращались. — Таких, как ты, много? — с жаром я задала миллионный вопрос за день. — Сам я единственный красавец, это да. Мой род многочислен. Неужели ты веришь всем сказкам, что нянька излагала в колыбели? Заметив, каким угрюмым стал Рафаэль, я решила перевести тему: — Тогда я скрашу твои одинокие деньки до совершеннолетия. Чем бы ты хотел заняться? Собственное волнение мне с трудом удавалось сдерживать, ведь после всего рассказа я думала только о бабушке, о ее тоске по родному дому и о том, как она стала пеной морской.

*

Я вернулась после очередной вечерней прогулки с Рафаэлем и без сил упала на постель. Уже конец августа. Так как русалка не могла предсказать точного часа своего дня рождения, я высчитала дату Голубой Луны — шестое марта. Расследование жизни бабушки ни к чему не привело: дедушке Эдмунду прямых вопросов писать я не решалась, а он будто намеренно избегал темы в последних письмах, однако я была абсолютно убеждена, что моя бабушка в прошлом была русалкой. С Рафаэлем становилось все тяжелее находиться: я испытывала непреодолимое желание коснуться его жемчужной кожи или же в очередной раз расчесать короткие волосы. Ламинарию за это время попробовать удалось, но противнее пищи я в жизни не пробовала. А Рафу кексы с вишневым вареньем очень даже понравились, и теперь ни одна наша встреча без сладостей не обходилась. Стало сложнее объясняться перед слугами, куда я пропадала целыми днями. Ограничилась отговоркой, что море помогало питать вдохновение. Я теперь стала «художником» и действительно стабильно каждую неделю таскала новые картины в поместье. Однако все холсты исписаны волшебными руками Рафаэля. Он, к слову, показал мне свое тайное место: пещеру в утесе, всего в двадцати футах от нашего берега. Пешком туда дойти легко — тоже мелководье. Пещера представляла собой холодные камни, окружающие бассейн, что был ужасно глубок. Рафаэль не умалял попыток искупаться со мной подальше от берега, но я упорно отказывалась. Он до сих пор не знал, что плавать я совершенно не умела. Наступила осень. Хоть солнце еще и не остывало, вода в океане холодала, потому без судорог добраться до пещеры у меня уже не получалось. Тайное место обставлено в традициях самых заядлых художников: мазки краски по всему каменному полу, десятки холстов, из-за которых не видно стен, кисточки, баночки, незаконченные картины. На каждой из них Рафаэль изображал море: в буйстве, в умиротворении, в блеске солнца, в ночной тьме. На мой взгляд, любимыми экспозициями Рафа являлись рассвет и закат. В том или ином случае, русалка мастерски управлялась с оттенками — каждое произведение на холсте источало умение художника. На все мои восхищенные комплименты парень с толикой высокомерия отвечал, что такие, как он, видят гораздо больше цветов, потому картины выходили такими глубокими и завораживающими. — Амелия-я-я, давай в воду! В такие моменты единственное, чего желала моя душа — стукнуть русалку по макушке. Рафаэль настойчиво зазывал меня в бассейн несколько раз, прошу прощения, несколько десятков тысяч раз, и каждый заканчивался моей победой. — Не хочу. Платье намокнет, я простужусь. — Так сними. Я в смущенном возмущении уставилась на него во все глаза и яростно закачала головой. — Ты же знаешь, как мне все равно, что у тебя под одеждой, — канючил парень, — Амелия-я! А еще мое имя пришлось ему очень по вкусу — добавлял его в конце каждого предложения или произносил одними губами от нечего делать. Конечно, ведь узнал он, как зовут меня, только недавно. Для меня то была своеобразная игра, которая удовлетворяла чувство достоинства и распаляла интерес русалки сильнее. В конце-концов, во время небольшой дискуссии Раф попросту отказывался выпустить меня из пещеры до тех пор, пока я не призналась. Меня потащили прямиком в пропасть. Забывшись в приятных воспоминаниях, я не заметила, как Рафаэль тихо подплыл и схватил меня за руку. В следующую же секунду я оказалась под водой без возможности вдохнуть. Передо мной показалась веселая мордашка русалки, которая, наконец, добилась своего, а я тем временем махала руками и ногами, пытаясь выплыть наружу. Как назло тело тянуло только глубже в бездну. Я задыхалась, в немом крике раскрылись губы, последние пузырьки воздуха покинули легкие. В груди закололо, я сильно зажмурилась, из глаз, кажется, полезли слезы, смешиваясь с соленой водой. Талию подхватили крепкие руки, и в тот же момент я вдохнула долгожданный кислород, затем закашлялась. — Тише-тише, — приговаривал Раф, подплывая к краю скал и помогая мне усесться. Глаза горели от морской соли, легкие сцепило точно стальными зубьями. Сквозь слезы я взглянула на русалку, подбирая самые грязные слова, которыми могла его обозвать, но заходилась влажным саднящим кашлем. — Прошу, прости меня, прости, — умолял парень, поглаживая мои колени. — Кто тебя просил? — сквозь рыдания выдавила я и отползла подальше от бассейна к стене. Раф виновато замолчал, затем подтянулся на руках и вылез из воды. Подполз ко мне, укрывая дрожь в теле крепкими объятиями. Кажется, его самого потрясывало. — Дурень ты хвостатый, — шмыгая носом, не переставала я. Парень обхватил мою голову руками и зарылся носом в мокрые волосы. Длинный чешуйчатый хвост кольцом оцепил нас, создавая чувство защищенности и покоя. — Можешь ударить меня, рассказать всему человечеству, кто я, низвергнуть молнией — что угодно. Только не уходи. Обижайся, — я так виноват, — но не уходи. Я не знал. Ничего из перечисленного я делать не стала да и не планировала. И рыдала на его плече очень долго, только вряд ли от пережитого стресса. Стоило на секунду представить, что я его потеряю, как на меня нападала очередная волна истерики.

*

»…с великим прискорбием сообщаем, что Ваш дед, Эдмунд Фредерик Йонас де Милеран, пал смертью храбрых в битве при Кастерли. Также вводим в известность, что с двадцать второго ноября этого года по всему Королевству объявлена гражданская война. Информация по поводу похорон изложена ниже…» «Дорогая моя Амели! Мы с твоим отцом мучаемся не меньше твоего. Прими мои соболезнования, голубка. Молю всех богов, чтобы твой дух оставался несломленным. Целую от всего сердца и надеюсь на твой приезд в ближайшее время.

Твоя законная матушка,

Карен.»

«Любимая Амелия. Я понимаю твое горе. Сам вторую ночь не сплю и думаю об Эдмунде. От сердца оторвали кусок, без которого теперь больно жить. Я хочу, чтобы ты чувствовала мою любовь через все футы, нас разделяющие. Также хочу, чтобы ты знала: в Королевстве не все так, как кажется, моя работа не позволяет ракрыть все детали — послание могут перехватить. Я покончу с дворцовыми интригами и сразу же примчусь, только дождись меня. Письмо отцу вряд ли дойдет через фронт, но я попытал удачу. Я всегда с тобой, я всегда люблю тебя. Пожалуйста, держись вместе со мной.

Твой брат,

Ксавьер.»

Я получила четыре письма, как только села за очередное послание дедушке. Первым открыла то, что с королевской печатью. Впрочем, уже неважно. Я неделю провела в полнейшем беспамятстве, мысленно вдали от реальности. Я знала, что мне необходима еда, но кусок в горло не лез — меня постоянно тошнило. Общее поминальное настроение вгоняло меня в еще большую тоску. По ночам я не спала от непрекращающихся рыданий горничных и кухарок, по утрам продолжалась пытка скорбью. Четвертое письмо я не открывала до тех пор, пока не смогла подняться с постели и привести себя в надлежащий вид. «Дорогая Амелия! Для всей семьи это большая потеря, но прошу не забывать о достоинстве семьи де Милеран. Ты — моя единственная дочь и старшая наследница. С потерей главы рода мои взгляды ничуть не изменились, но встала острая надобность в продолжении нашего семейного наследия. Амели, свет моей жизни, ты знаешь, как упрямо и безоговорочно я относился к браку, знаешь, что я не продам тебя никому ни за какую сумму. Но наступают темные и тяжелые времена. Брат твой предал все, что так долго строил прадед, и теперь ты — наша единственная надежда. Пробудь до апреля в поместье, ибо так безопаснее. К апрелю я вышлю экипаж с графом Леоном Таульским.

Молю богов о твоем здоровье,

Ваш любящий Отец.»

Пальцы дернулись. Первая реакция — неутолимая ярость, побуждающая разорвать письмо в клочья. Я успешно избегала брака до нынешнего дня. Какой же дурой я была, если полагалась на понимание отца! Мало того, что я фактически на стороне повстанцев, так еще и ненавистное обручение ожидало через четыре месяца. Я вскочила из-за стола и понеслась по коридорам, игнорируя выкрики горничных. Уже родной песок объял туфли, я, спотыкаясь и сопротивляясь холодному осеннему ветру, неслась к скалам. На месте никого не оказалось. В горьком отчаянии я упала на колени у кромки воды и под грозный шум волн громко расплакалась. Я желала учиться. Читать, ходить на лекции, изучать все доступные мне, как женщине, науки. Со временем я воспылала влюбленностью к одинокому морскому существу, что дарило мне успокоение и счастье. Мне многого не требовалось. Не нужны ни титулы, ни замужество, ни войны. Только две простые вещи. Наука и любовь. — Амелия… Сквозь пелену слез я увидела Рафаэля. Доброе, чистое лицо моего дорогого друга. Он приблизился ко мне, влажные пальцы коснулись горячей щеки. Капли, падающие с его тела, моросили по платью. — Я думал, никогда тебя не увижу. Что стряслось? И я как на духу выпалила несвязным бредом все, что накопилось за последние семь дней. Кричала, плакала, ругалась, объясняла и снова плакала. Поддерживал меня только сочувствующий взгляд волшебных лиловых глаз, что, казалось, потемнели с упоминанием графа Леона. — Я не отдам тебя, Амелия, — с угрозой зашипел Раф, — я потоплю весь мир, но не отдам. Я, не веря, покачала головой. — Ты не понимаешь, мне не сбежать, — грудь кольнуло от отзывчивости парня. Я не успела договорить, как губы ощутили соленый привкус моря. Ладонь Рафаэля скользнула на макушку и слабо сжала волосы у корней. Русалка оставила невесомый, легкий поцелуй и отстранилась, изучая мою реакцию. От переполняющих чувств я едва могла дышать. Нежно взяла его скулы в руки и сама потянулась за горячим, горестным поцелуем. Раф повалил меня на песок, сам навис сверху, свободной ладонью впился в талию через распахнутую шубу. Я сходила с ума от его соленых желанных губ, от контраста влажного холода и внутреннего жара. Блаженство длилось так же долго, как и скоротечно, мне пришлось оторваться, глядя в его яркие, до боли печальные глаза. — Раф… — Я стану человеком. Я увезу тебя. — Раф! — сорвалась я на крик, но тут же влилась в очередной пылкий, страстный поцелуй.

*

— Так твоя бабка, говоришь… — Я только предположила. У нее нет ни семьи, ни состояния. Дедушка встретил ее на этом берегу уже человеком. С другой стороны, как она так долго прожила? — Совершенно неудивительно. Даже будучи человеком, мы живем полный цикл. До следующей Луны. — И умерла она, прыгнув в море. Не желала видеть, как дедушка угасает. Есть вероятность, что я стану такой, как ты? — Я ни разу не слышал о подобном. Раф гладил мои волосы, губами мазал по виску. Мы лежали на песке, от зябкого ветра меня укрывало крепкое мужское тело, сохраняющее волшебным образом тепло. Небо заволокло серой пасмурностью, ноябрь обещал быть отвратительнее, чем есть. Явно заметив тень на моем лице, Рафаэль склонился надо мной и коротко поцеловал в скулу. Я зажмурилась от собственной неожиданной робости. Чувствовать его прикосновения столь же странно, как видеть шершавый рыбий хвост в крупицах песка. Я думала о том, как тяжело будет терять его, какая поганая судьба меня ждала в руках графа, с которым нас объединяли только политические взгляды семей. — Сколько раз мне нужно повторить, что я низвергну всех этих людей? Не могу смотреть на твоё печальное лицо. — Для тысячелетнего существа ты безбожно наивен, — хохотнула я, прижимаясь лбом к его груди. — Не забывай, что я именно не человек. — Порой мне хочется взять тебя в охапку и притащить в поместье, чтобы вся унылость исчезла к чертям. — В марте. Все в марте. — Может, ты хочешь сходить куда-нибудь? Съесть что-нибудь новое? — Ты так нахваливала пасту Людмилы. И сэндвичи с красной рыбой. Думаю, меню будет бесконечным. Я искренне рассмеялась, утопая в объятиях сильнее. Хотелось ближе, теснее. Внутри просыпалось чувство, игнорируемое мной большую часть жизни. Я ощущала немыслимое притяжение к Рафаэлю, начиная от покалывания в животе, заканчивая учащенным сердцебиением. Я желала его больше всего на свете. — О чем так задумалась? От мыслей я зарделась точно девчонка. Пробормотала что-то про кулинарные шедевры Людмилы и взяла его за руку, рассматривая длинные изящные пальцы, перебирая перепонки и утыкаясь носом в ладонь. Хотелось простой нежности на грани с недозволимым. Пальцы Рафа провели невидимую линию по челюсти, остановились на подбородке, приподняли мою голову. — Говорят, красота Лемурии несопоставима с человеческой, а я не могу насмотреться только на тебя. — Мне иногда кажется, что ты перебарщиваешь. Парень в очередной раз взял в плен мои губы, но я немедленно отстранилась. — И с этим тоже. — Никогда не устану. Я не стала говорить о чувствах. Мое хрупкое сердце в минуту горечи нашло единственное утешение, и пока что я не готова от него отрекаться.

*

Дни неслись с ошеломительной скоростью. В зимнее время я ни разу не смогла побывать в нашей пещере из-за ледяной воды и хрупкой корки льда, покрывающей берег. С Рафом мы виделись часто, но коротко, потому как на морозе я дрожала, как осиновый лист. А русалке все нипочем. Парень старался изо всех сил, смешил меня, показывал китов вдали, пылко целовал, одаривал жемчугом в моллюсках, пел прекрасным голосом на родном языке. Я даже почти забыла про обещанного мужа, пока не наступил март. Волнение будоражило каждую частичку души. В эту ночь Рафаэль достиг совершеннолетия, но напрочь запретил мне появляться на берегу. Я наблюдала за происходящим только из окна. С пятого на шестое марта яркая вспышка озарила наш край. Горничные, кухарки, Рузвельт, — все кинулись на улицу, созерцая неведомое явление. Луна увеличилась в разы, голубой оттенок действительно окрасил ее полотно. И тут же вся водная стихия сошла с ума: канализационные трубы хлопались, рукомойники взрывались брызгами, из колодца поднялась холодная пресная вода, затопившая небольшой садик Людмилы. Уровень океана повысился, начался яростный шторм, ветер хлестал плетью в окна, вырывал деревья с корнями, все поместье шло ходуном. Я не отрывалась от окна, не обращая и толики внимания на трясущиеся стены. В сумбуре ночного буйствующего моря я не могла разглядеть Рафаэля. Свет Голубой Луны окрасил все северные земли. Я слышала, как прислуга носилась по дому, устраняя потопы. Не могу сказать точно, сколько это продолжалось, но, в конце-концов, все стихло. Я еще около часа наблюдала за тем, как волны возвращались в океан, как море постепенно успокаивалось под сиянием уже обыкновенного полнолуния. Рафа я так и не дождалась, уснув за подоконником.

*

В костюме с лацканами, в белых перчатках, с деловитой улыбкой Рафаэль появился на пороге поместья. Людмила, потирая ладони о запачканный фартук, встретила нежданного гостя по всем обычаям. Изображать холодное гостеприимство, свойственное хозяйке дома, у меня получалось отвратительно. С ночи Голубой Луны прошел практически месяц. Я извелась в догадках, куда пропала моя русалка, так еще и гадкий апрель с женитьбой приближался с невероятной скоростью. Я успела похоронить все чувства и избавиться от слез. Смириться. И как только я приняла судьбу, в дверях показался Рафаэль на двух ногах. Немного прихрамывал, когда зашел в дом. Начал объясняться, что попал под ужаснейшую грозу, отделился от экипажа, потерял лошадь и с трудом добрался до нашего летнего поместья. Конечно, эта легенда впечатлила только прислугу — на то и расчет. Я его слушала вполуха, едва сдерживая эмоции. По всем формальностям я разрешила ему остаться, попросила Рузвельта выделить гостю покои и поинтересовалась, когда удастся отправить незнакомца восвояси. Под причитания Людмилы, восхищающейся моим благородством, я поднялась к себе и не выходила из комнаты до самого ужина. Все события я переваривала с трудом и уже поверила в собственное безумие — настолько Раф убедительно заявлял о том, что является частью театральной труппы, которая разделилась в ночном шторме. Я надела темно-синее платье, убрала передние пряди волос, украсила шею ожерельем и остановилась перед зеркалом. Выходить в кухню не хотелось. В дверь деликатно постучали, но сопутствующего тоненького голоска горничной я не услышала, потому сама открыла. На пороге стоял Рафаэль в белоснежной рубашке с распахнутым воротом, в руках держал серебряный поднос с едой. — Пустишь? Я молча отошла от проема, Рафаэль оказался в моей спальне и поставил поднос на стол. Я оглядела коридор на наличие прислуги и тихо закрыла дверь. Раф виновато мялся и осматривал убранство комнаты. Подобная робость непривычна, зная, какой парень взбалмошный. — Куда ты пропал? — прямо спросила я и скрестила руки на груди. Искренне старалась избавляться от осколков разбитого достоинства, от невыносимой тоски по Рафаэлю, по его соленым нежным губам и глупым рассказам, но он так часто пропадал, так безжалостно мучил меня неведением, что радость встречи очернила усталость. — Мне нужно было освоиться, — Раф не смотрел на меня, — научиться ходить в первую очередь. Жить по-человечески. — Я готова была помочь, ты прекрасно это знаешь. Да даже если так, мог бы весточку оставить, чтобы я не… Я осеклась, прикусив кончик языка. Откровенно рассказывать о чувствах я не была намерена, но сердце до того трепетало при виде растерянного и виноватого Рафаэля, что сдерживаться становилось все труднее и труднее. — Я не хотел, чтобы ты видела меня… таким. Я очнулся на берегу нагий, без возможности даже встать на ноги. Мне сотню раз было бы стыдно, будь ты рядом. — А заявиться в мой дом с наглейшей непринужденностью не стыдно? — зашипела я, беря под контроль истерический крик, раздирающий глотку. — Как иначе, Амели? — Раф, наконец, одарил меня серьезным взглядом и подошел ближе, — я каждый день умирал от невозможности тебя увидеть, но, будь я с тобой, сколько бы вопросов у всех возникло? Как бы ты объяснила чужака в водорослях с ног до головы? — Мне все равно, Раф. Нашла бы отговорку, уговорила прислугу. — Амелия, — Рафаэль холодными пальцами взял меня за кисти рук, — теперь у нас есть все время. Я обещал, что стану человеком и увезу тебя. Я здесь. Ком в горле противился ровному дыханию, я часто заморгала, чтобы слезы тотчас не полились ручьями. Я чувствовала обиду, предательство и корила себя за прощение, которое мысленно подарила ему в тот момент, как он показался у поместья. Я перевернула ладони и любовалась тем, как переплелись наши пальцы. — Ты принадлежишь другому миру, Раф, — после долгого молчания прошептала я, — я видела, как ты угрюмо ждал Луны, как сильно любил океан. Ты всю жизнь провел в пучине и вряд ли привыкнешь к моим устоям и традициям. Я не хочу терять тебя, как Эдмунд потерял единственную свою любовь. Только не так. Признание возымело эффект: парень ошеломленно открыл рот, не веря ушам. Мы оба прекрасно знали, что я права. Рафаэль точно вольный ветер, который не мог существовать вне природной стихии, и я не должна его удерживать, как бы ни желала. — А ты? Ты не хочешь отправиться со мной? Я подняла на него глаза. — Как ты это представляешь? — В тебе кровь моего народа. Должен быть способ. Я с горестной улыбкой покачала головой: — У нас слишком мало времени. Рафаэль припал к моему лбу долгим мягким поцелуем, руки спустились к талии и притянули меня ближе. Я обхватила его шею, пряча лицо в острых ключицах. Мы долго стояли, обнявшись, покачиваясь и думая только друг о друге. — Так что у нас было в списке помимо пасты? — слова отдались вибрацией в его груди. Взглядом я скользнула по его бледной коже, растерявшей волшебный отблеск жемчуга, зацепилась за родинку на груди и потянулась к ней губами. Нежными поцелуями добралась до линии челюсти и под неровный дрожащий вздох Рафа отстранилась. Разглядывала парня долго, наверняка до одури влюбленно. Щеки запылали жаром, я чуть двинула ногами, чтобы унять тягу между бедер. Жажда, которую я испытывала больше полугода, стала невыносимой. Рафаэль медленно приблизился ко мне, и я прикрыла веки, в следующую же секунду наслаждаясь чувственным поцелуем. Мужские руки нетерпеливо гладили поясницу, губы все беспорядочнее сминали мои. Мы отрывались друг от друга только на короткий вдох и продолжали изучать границу двух миров. Его — неизведанный и глубокий, мой — тягостный и черствый. Раф требовательно подтолкнул меня, не разрывая поцелуя, я сделала несколько шагов назад, и ягодицы уперлись в ребро письменного стола. Не успела сориентироваться в суматохе мыслей и действий, как Рафаэль подхватил меня под бедра и усадил на гладкую поверхность. Юбка шуршала, пока парень пристраивался между моих ног, чтобы оказаться теснее. Я ожидала очередного поцелуя, но лишь удивленно втянула воздух через зубы, ощутив влажный язык на горячей шее, щекочущий тонкую кожу. Я знала, что и звука издавать нельзя, иначе к покоям сбежится вся прислуга, но сдерживать рваные блаженные вздохи чертовски трудно. Раф нежными губами выцеловывал голые участки кожи, не скрытые под платьем. Мурашки волной засеменили по спине, дошли до сосков, набухающих от каждого движения легкой ткани. Пальцы нырнули в волосы и аккуратно оттянули мою голову назад, пока вторая рука сминала кожу бедер под плотной юбкой. Я ощутила, как Раф покусывал шею и оставлял влажные отметины, его дыхание сбивалось и оседало на распаленной плоти. Я подняла его лицо за щеки и впилась уже более откровенным поцелуем, моля о большем. Ладони сами очертили широкие мужские плечи, остановились на тугом корсете. Пальцы торопливо вытягивали рубашку и при первой же возможности скользнули к горячему крепкому торсу. Раф промычал в мои губы что-то и принялся на ощупь дергать шнурки платья за спиной. Ткань заскользила по плечам и повисла, едва прикрывая грудь. От смущения я уткнулась носом в шею парня и, повторяя его действия, искала языком самые чувствительные точки. Выгнулась в спине и тесно прижалась к мужской груди, пока пальцы Рафа почти рвали завязки несчастного платья. Между ног я ощутила, как парень трется о внутреннюю сторону бедра твердым органом, сильно выпирающем из-под брюк. Все происходящее посылало в тело колкие, точно электрические заряды, заставляющие влажную промежность изнывать сильнее. Наконец, связки платья достаточно ослабли, одежда скользнула вниз, и голая кожа вдохнула холод комнаты. Первый порыв — закрыть нагость руками, но я не успела: Рафаэль уже жадно припал к груди, заставляя меня откинуться и прогнуться навстречу. Едва насытившись моей податливостью, Раф вернулся к губам, между поцелуями одаривая восхищениями мое тело. Я отвечала с той же страстью, водила руками, куда могла дотянуться. В очередной раз вцепилась в края рубашки и потянула одежду наверх. Передо мной предстал точеный рельеф мышц, который я не раз разглядывала в окружении игривых морских волн, но в интиме приглушенного света я не сдержала судорожного стона. Рафаэль довольно усмехнулся, затем пальцами подцепил юбку и резинку кружевных панталон и начал медленно стаскивать их с меня. Я неловко поерзала, но послушно приподнялась, чтобы платье очертило контур длинных ног и опустилось на пол. Рафаэль восхищенным взглядом прошелся по полупрозрачным чулкам — единственной оставшейся части одежды. Невесомым прикосновением руки провел от щиколотки до колена, глаза тут же перевел на мое лицо, избегая самой запретной точки моего тела. Щеки парня немедленно раскраснелись, взгляд помутнел. Губы коснулись венки на моем виске. — Я никогда раньше ничего подобного не делал. — Русалки не целуются? — неожиданно игриво произнесла я, бездумно оглаживая розовые скулы подушечками пальцев. — Ты понимаешь, о чем я, — Раф ластился к моей ладони точно кот, — мы такое не чувствуем. Я боюсь сделать что-то неправильно. Сделать тебе больно. Я молча взяла его за кисть и положила широкую мужскую ладонь на холмик груди. Поверх костяшек сжала, и парень завороженно повторил движение. От грубоватой ласки я несдержанно ахнула. — Мне нравится все, что ты делаешь и говоришь. И я останавливаться не намерена. Раф выдержал мой выразительный взгляд и сглотнул. Решимость воспылала в каждой клеточке молочной кожи, парень резко дернул меня ближе, подхватил под ягодицы, заставляя обвить талию ногами, и поднял на руки. Я отчетливо чувствовала твердый член, прижатый между моих ног, пока Рафаэль нес меня к постели. Шелковая простынь коснулась голой спины, сверху навис Раф, и мягкий матрас просел под приятным весом. После долгого поцелуя губы парня сместились с лица на линию ключиц, язык проследовал до розового соска. Раф размашисто вылизывал грудь, с чмоком всасывал и отпускал. Вторую накрыл ладонью и, сжимая, массировал, доводя меня до изнеможения. Я все еще глубоко дышала, изредка поскуливая. Голова парня опустилась ниже, язык проследовал до пупка, пересек запретную черту и скользнул к лобку. Раф исподлобья вопрошающе на меня посмотрел, нежно сжал голень и заставил согнуть ногу в колене. Я чувствовала себя до того уязвимой, что не выдержала картины перед глазами: горящий взгляд и розоватые щеки, прижатые к коже в непозволительной близости к промежности. Я отвела взгляд и прижала тыльную сторону ладони к губам, доверившись ощущениям. Язык Рафа невесомо прошелся по внешним складкам, собирая солоноватую смазку, губы задели напряженный бугорок клитора, от чего я изумленно простонала. Рафаэль быстро понял, какой участок вызывает больше реакции, потому прильнул к самому желанному. Он медленно лизал, наслаждался вкусом, пока я непроизвольно дергалась, не то отстраняясь, не то двигаясь навстречу. Раф раздвинул бедра шире, пальцы впились в кожу, оставляя тусклые розовые полосы. Я вернула взгляд на голову парня между моих ног, и волна острого возбуждения сотрясла тело, пальцы потянулись к корням волос Рафаэля. Направляла его, а тот послушно исследовал языком складки. Мне было мало. — Раф, быстрее… Повторять не пришлось — парень подтянул бедра, не позволяя отодвинуться. Язык активно задвигался на клиторе, вводя меня в экстаз. Зубами я стиснула тонкий шелк простыни, выбившейся из матраса. Рафаэль подушечкой пальца осторожно водил по входу во влагалище, собирая влагу, затем осторожно ввел. Я чувствовала сопротивление внутренних мышц, но послушно принимала скользящий палец. Парень поднял глаза, встречаясь с моим вожделенным взглядом. Я заметно притихла, привыкая к новым ощущениям, прикусила губу и легонько кивнула, побуждая продолжать. Он вошел глубже, Раф ощупывал горячую плоть и неторопливо двигался, губами все еще дразнил чувствительный бугорок. Я напрягла мышцы, ожидая подбирающееся наслаждение. Оргазм накрыл меня быстро и неожиданно, я вскрикнула и зажмурилась, спина выгнулась дугой, бедра подались навстречу языку Рафа. Дыхание сбилось, веки распахнулись: потолок комнаты немного помутнел, в голове зазвенело. Рафаэль ловил остатки моего удовольствия и не прекращал целовать трепещущий участок между ног. В последний раз проведя языком по всей промежности, поднялся на локтях. Губы и щеки блестели смазкой, взгляд туманный, лицо разгоряченное. От его вида внутри все переворачивалось, возбуждение вновь пульсировало в каждой клеточке тела. Я привстала и притянула Рафа за макушку, вовлекая в грязный влажный поцелуй. Все остальное не имело уже значения, только Рафаэль, восхитительный и нежный, заполнил спальню дурманящим запахом воли. Я подцепила край брюк, с нетерпением начала стаскивать последнюю вещь, разделяющую наши тела. Раф предстал передо мной уже не тем язвительным существом из морских глубин. Полностью обнаженный, в эту ночь он был моим мужчиной. Рафаэль двинулся бедрами мне навстречу, напряженный член заскользил по ноющей промежности. Парень медлил. Погрузил пальцы под резинку чулка и стянул его, с той же неторопливостью избавился от второго. Наклонился надо мной, по бокам от головы оперся на предплечья и долго, невыносимо долго вглядывался в мои глаза. Я сжала губы, ладонями провела по крепким рукам, опустилась ниже и коснулась головки, истекающей эякулятом. Провела по органу пальцами, изучая длину. Раф уткнулся лбом в ямку между шеей и плечом и покусывал кожу, заглушая рвущиеся стоны. Я подвела член ко входу, распределяя смазку, но этого оказалось мало. — Не страшно? Я ласково посмотрела на Рафаэля и покачала головой в отрицании. Он поерзал, головка коснулась влажных складок. Мои руки обхватили шею парня, я заставила себя расслабиться. Он вошел с рваным вдохом. Тугость оказалась неприятнее, чем я ожидала: когда я думала, что уже конец, Раф толкался глубже, со всей серьезностью изучая мое лицо, мышцы облепляли член, неготовые к его толщине. Это была только половина, но Рафаэль остановился, скользнул обратно почти до входа, затем двинулся вновь. Дышал одним носом, явно сдерживал себя. Губы заняли мою грудь, возвращая покалывания возбуждения. Член оказывался все глубже и глубже. Раф впился зубами в мягкую кожу, гнусаво застонал и вышел из меня. — Черт… прости. На головке осталась белая жидкость, капающая мне на живот. Парень пальцами собрал сперму, растер ее по члену, и снова не спеша вошел, уже не сдерживая стона. В этот раз далось легче, и Рафаэль начал набирать ритм, член с каждым толчком погружался глубже, пока мое влагалище не обхватило всю длину. Тяжесть между ног не уходила, но к ней добавилась капля наслаждения, возрастающего с каждым движением. Заглушая непроизвольные звуки, мы целовались, сбиваясь в неровном дыхании. Шлепки набирали скорость, Раф наращивал темп размашистых толчков. Я чуть двинула бедрами, член заскользил между складок и создал трение по клитору. Рафаэль все сразу понял и поднялся чуть выше, найдя тот угол, что устраивал меня. Ладонь впилась в волосы, отливающие аметистом, пока парень исступленно водил губами по моей шее и груди. Неожиданно я почувствовала, как его палец начал поглаживать чувствительный бугорок. От этих ощущений некуда деться: я металась по кровати и уже откровенно двигала бедрами, поддерживая ритм. Боль смешалась с безумной жаждой. Я была близка к крику, но Раф вовремя накрыл мои губы своими, вдыхая громкий стон. Тело трясло, промежность пульсировала, я содрогнулась в очередной раз, не переставая извиваться от перенасыщения. Рафаэль бормотал в ухо самые сладкие слова, всей грудью навалился на меня, не позволяя передохнуть, вбивался в меня остервенело. Я почувствовала приближение повторного оргазма, сжала челюсть, чтобы в очередной раз не сорваться, и одновременно с последними толчками выгнулась навстречу Рафу. Тот прикусил мочку уха и с рокочущим стоном остановился, переживая сильнейшее наслаждение.

*

Мы проводили в библиотеке почти все свободное время. Я и не смела думать о том, какие вопросы крутились на языках горничных, Рузвельта и в частности Людмилы, от которой не укрылась моя заинтересованность в Рафе. Через два дня законится наше общее время, и я, не стесняясь, показывала открытость чужаку в поместье. Среди книжных полок мы тихо переговаривались, коротко целовались и изредка позволяли себе больше. Нас могли уличить в связи в любую минуту, но я до того сходила с ума в компании Рафаэля, что это меня не волновало. В библиотеке мы находились не просто так: каждая книга, что хоть немного намекала на Лемурию, русалок и магию, оказывалась в руках. Поиски ни к чему не приводили, Раф тем временем совсем поплохел: стал пить больше воды, почти не вылезал из ванны, исхудал, в прием пищи просил только морепродукты. Чем ближе прокрадывался день расставания, тем отчетливее я видела, как в моей драгоценной русалке сражались две сущности. Мы не касались обсуждения его решения, только искали способ сделать меня подобной ему. В последний вечер перед прощанием мы сидели у окна в моей спальне в полнейшей тишине. Пальцы переплелись, я успокаивающе гладила Рафа по руке и избегала взгляда. Эмоции настойчиво сдерживала. Рафаэль напряжен не меньше меня, всматривался с укором в водную гладь, что должна забрать его в следующие часы. Неожиданно парень дрогнул. — Пора. Я посмотрела на него со всей печалью, грызущей сердце. Рафаэль пылко приник к моим губам, не в силах оторваться, и долго, очень долго целовал. Я едва шевелилась, точно боялась спугнуть последний скоротечный момент близости. Обвила его шею ладонями, притянула донельзя тесно, отказываясь отпускать. Словно в тумане я ощущала путь по темным коридорам, пока не оказалась у шумного океана. Мы держались за руки. Раф двинулся по мелководью, утягивая меня за собой, чтобы в последний миг я была рядом. Вода не противилась, податливо расступалась перед нами. Неожиданно на теле Рафа засияли узоры ярким, лазурным светом. Глаза вспыхнули океанской голубизной, вокруг сгустилась аура, искрящаяся магией. Парень повернул голову ко мне, встал напротив. Уши вытянулись в призрачные русалочьи плавники, отливающие синевой. Прорези жабр медленно разрывали кожу на шее. Рафаэль взял мои руки в свои, притянул к губам, осыпая костяшки быстрыми ненасытными поцелуями. Море вокруг нас забурлило, засверкало, образовался водоворот, который поднимался все выше к небу, скрывая нас от чужих глаз. Слез не было. Я счастлива знать, что провела год с единственным дорогим сердцу существом, подарившем мне столько ласки и заботы, о которой можно лишь мечтать. Вода облепила Рафа, поднимаясь с ног к талии, взяла в плен руки по самые кончики длинных пальцев и скрыла его лицо. Последнее, что я видела, — его изумленный взгляд. Водоворот пал о толщу моря, коротким дождем заморосили брызги, погружая пространство вокруг в белесый влажный туман. Я поняла, что ноги меня не держали, и с плеском упала в воду. Барахталась в панике, ощущая, как боль жжет кожу шеи. Я вдохнула с неожиданным блаженством: соленая вода не обжигала, наоборот, мягко прошлась как будто сквозь голову и вытолкнулась наружу. Океан заполнил всю пустоту внутри. В удивлении я распахнула глаза. Передо мной покатистое дно, покидающее мелководье и стремящееся в глубины. Под ребрами песка копошились маленькие крабики, волновались ленты водорослей, рыбки сонно дрейфовали совсем рядом. Лунные лучи рассеивались над головой, открывая мне совершенно новый неизведанный мир. Я двинулась вперед неожиданно быстро, ладони ощутили сопротивление воды и я подняла их к лицу. Между пальцев раскладывалась гармошка перепонок, на предплечьях извивались бирюзовые плавники. Я коснулась шеи, ощутила рваные полосы жабр. Только сейчас я поняла, что ног совершенно не чувствовала. Опустила глаза вниз. Тазовые кости покрыты блестящей чешуей, струящейся вниз к длинному мощному хвосту, усеянному мелкими плавниками, кончик методично двигался в толще воды. Я восторженно разглядывала инородные изменения в собственном теле, ощупывала шероховатость чешуек на лице, голой груди и плечах. Нежные родные руки оплели мою талию, спиной я почувствовала тепло Рафаэля и тут же обернулась. Парень с той же завороженностью изучал новую меня, а глаза сверкали счастьем. — Как такое возможно? — голос его в окружении воды звучал глухо, но отчетливо. Я подалась вперед, мимолетно поцеловала, обхватила усеянные узорами скулы, любуясь мягкими чертами лица. Наши хвосты сплелись — такое странное, новое чувство близости, подобное объятиям. — Ты обещал забрать меня из этого ада, — я искренне широко улыбнулась. Разговаривать было странно: вся морская соль заполняла рот и легкие, размеренно проходила через нос и двигала жабры. — Ты уверена? Я кивнула, чувствуя тоску. Вся прошлая жизнь рассыпалась в единое мгновение, но на суше меня, казалось, ничего не удерживало. Я двинула хвостом, тело всплыло чуть выше. Вопросительно посмотрела на Рафаэля, но тот медленно покачал головой. Воздух ему уже никогда не ощутить. Вынырнув из обволакивающей воды, я вдохнула свежесть ветра. Последний раз посмотрела на северные земли, некогда ставшие родными. Они не перестанут таковыми быть, я всегда буду помнить детство в летнем поместье, заливистый хохот дедушки, луковый запах фартука кухарки, эти бесконечные рифленые скалы и плеск прибрежных волн. У кромки воды, очень далеко, я увидела мерцающий огонек фонаря. Глаза по-новому воспринимали реальность: в каждой крупице пространства присутствовал неизвестный мне оттенок. Я четко видела каждую запонку на рукавах Рузвельта, что искал меня на расстоянии двухсот футов, его бледное, обеспокоенное лицо, слышала, как он кричал мое имя и погружался в брюках в мелководье. Я взглянула на поместье, где тускло горело каждое окно, печаль стянула грудь, но не оставляла горечи. Последний раз я обратилась к чему-то высокому, далекому и непостижимому, попросила приглядывать за дорогими друзьями в мое отсутствие и нырнула в море. Рафаэль ждал меня, копошась в песке с небольшим осьминогом, который в раздражении пыхтел чернилами под звонкий смех русалки. Я развеяла рукой сизую дымку и прилегла на дно рядом, все еще привыкая к новым чувствам. — Куда отправимся? — Раф подхватил мои длинные пряди волос, извивающиеся в потоках воды. Пальцы любовно собирали локоны в слабую косу. — Глубже в океан. Найдем Лемурию, — я разворошила ладонью мягкий песок. — Но сначала устрицы. Я театрально скривилась и передернула плечами. Рафаэль весело расхохотался и отплыл от меня, раскинул руки, наслаждаясь плотностью воды. Я последовала за ним. Хвост точно был продолжением тела, охотно поддавался любым изгибам. Мы все больше и больше отдалялись от северных земель, и неожиданно я почувствовала чужое присутствие. Оглянулась, но позади лишь рассвет окрашивал синюю гладь. Я протянула руку, вода ласково заскользила по ладони, но чувство быстро пропало, и я двинула плавником, нагоняя Рафаэля. В этот день я выбрала новую жизнь.