Крылья ангела

      Солнечные лучи проникали сквозь витражные окна в зал. Падали на стены, оставляя на них цветные бледные пятна, воссоздавая рисунок со стекла. Отскакивали от лакированных скамеек прямо в глаза прихожанам, если тем не повезло занять удачное место. Но дополняли искусственный свет ламп своим вторжением в этот строгий интерьер. Напоминали прихожанам, что Бог здесь, рядом. И в этих солнечных лучах, и в хоровых песнопениях, которым многие вторили как умели. Во всём, от чего душа радуется и наполняется благодатью.       Но непринуждённую радость только что собравшихся на литургию прихожан разбавлял вид священника. Высокий молодой человек в строгой чёрной мантии с белым воротником, подвязанной плетённым поясом, и с широким длинным фиолетовым шарфом, накинутым на плечи и расшитым золотом, всем своим видом он взывал к скромности и должному почитанию церкви. В руке он нёс Библию, узоры с её обложки уже стёрлись, до того часто она кочевала от одного святого отца к другому.       Священник добрался до кафедры. Хор замолчал. Библия с громким стуком заняла своё привычное место на подставке.       — Во имя Отца, Сына и Святого Духа.       Строгий взгляд из-за очков пробирал каждого пришедшего до глубины души. Молодой священник, уже третий год служащий в этом маленьком храме, помаленьку, но возвращал разнузданным людям уважение к церкви и Богу. Лишний раз даже самые набожные боялись вздохнуть на службе. Даже тот факт, что их церковь не следовала самым строгим канонам, не умалял ответственности за грехи, пронизывавшие каждую сферу жизни. И молодой священник напоминал своим колким взглядом, для чего все они здесь собрались.       — Аминь, — в один голос ответили пришедшие.       Бархатным, но холодным голосом священник читал молитвы. Почти не смотрел в текст, больше смотрел на людей. Одни и те же лица, как три года назад, так и сейчас. И каждое воскресенье происходило одно и то же. Непоседливые дети сидели на скамейках, болтая ногами, пока родители пытались сосредоточиться на молитвах (и не сосредотачивались как следует, замечал про себя священник). Старики, уверявшие, что ходят в храм ещё со школы, не могли вспомнить ни одной строчки, не подглядывая в книжку. Молодые люди, ходившие через раз, судорожно листали страницы, пытаясь найти нужный псалом. Священник стискивал зубы, когда замолкал и давал слово церковному хору и органу. Похоже, никто, кроме него, не готовится к службе. Только делают вид.       Покаянная молитва щёлкала каждым словом по носу. Священник был уверен, что никто не кается искренне. Даже он сам. И если сам себя он истязал ночами долгими молитвами с земными поклонами, то вряд ли любой из этих прихожан хоть сколько-нибудь задумывался о тяжести своих грехов. «Все привыкли, что нам всё с рук сойдёт. Но это не так. Все поплатятся за своё легкомыслие», — думал про себя святой отец.       — От имени и по повелению Бога нашего прощаю вам все ваши грехи, — процедил священник. Закатил глаза, осознавая, что никакой искренности в этом не было. Да, он никто, чтобы считать кого-то недостойным прощения. Дьявол искушал его в это мгновение, так можно оправдаться. «Если все попадут в ад, то смысла в этом нет», — подумал священник. И вместе с хором запел баритоном очередной псалом во славу божию.       Проповедь после всех важных частей с чтением фрагментов Священного Писания была ничем не лучше предыдущей. Такой же хлёсткой и призывающей каяться, каяться и каяться. Сын Божий умер за ваши грехи, а вы на неделе даже Библию не открывали? Какой стыд! Что вы Ему скажете, когда предстанете перед Ним? На этот вопрос ответом была лишь звенящая тишина. А вторая часть речи, про любовь к ближнему, вызвала лишь слёзы от стыда. Всё правильно говорит священник, никто никого не любит, все погрязли в грехах. Только вот его призыв молиться вызывал лишь жгучее ощущение собственной слабости. Хотелось, чтобы он сам за руку отвёл к Господу. Самому ступать на эту тропу было слишком боязно.       И священник это чувствовал. Паства не хочет ничего делать для собственного спасения. Слепо доверяет ему, надеясь, что он возьмёт их грешные души в охапку и отнесёт сразу Богу. Не для этого он шёл сюда, в этот забытый Богом храм. Не для этого учился в семинарии и постигал духовные знания. Три года назад его вдохновлённые речи не имели никакого эффекта. Сейчас не имеют эффекта речи более жёсткие и строгие. «Я больше не могу этим заниматься», — всё чаще думал священник перед литургией. И тут же шептал «Господи, помилуй!», крестясь дрожащей рукой.       Храм опустел после службы. Остался только один молодой человек, прятавший руки в карманы. Едва священник взял в руки Библию и смахнул с лица волосы, с утра зачёсанные налево, а сейчас не выдержавшие очередного наклона головы и выскочившие вперёд, к нему подбежал этот прихожанин.       — Отец Ростислав!       — Чем могу помочь? — священник вновь наклонился к прихожанину. И вновь прямоугольные очки съехали на кончик носа, а волосы полезли в глаза.       — Э… Я согрешил… — неловко хихикнул прихожанин.       — Слушаю, — священник тяжело вздохнул.       — Ну, вчера я, короче, решил пойти в клуб… А там это самое… Ну, Вы поняли. И я это…       Святой отец лишь закатывал глаза. Пальцами перебирал Библию, которую держал в руках.       — Всё? — поинтересовался Ростислав, как только исповедующийся замолчал.       — Всё, — кивнул прихожанин.       — Библию давно открывал? — святой отец снова глянул поверх очков.       — Э-э-э… — почесал подбородок прихожанин. — Ну-у-у…       — Если б читал Библию, было бы меньше времени на греховные помыслы, — отрезал Ростислав. — Бог простит твою грешную душу.       Прихожанин убежал, довольный услышанным. Ростислав остался стоять на месте. Оказалось, что их разговор слушала лишняя пара ушей. Ещё один молодой человек сидел на дальней от алтаря скамейке и, скрестив руки на груди, внимательно наблюдал за ходом беседы. Возможно, и за ходом службы тоже. Этого человека священник видел впервые. Во всяком случае, с начала года он его не примечал среди паствы.       — Что, отец Ростислав, служба не мила? Произошло что, или бесы путают? — поинтересовался незнакомец.       — Господи, помилуй! — лишь произнёс Ростислав, вновь крестясь. Крепче сжал в руках Библию и пошёл прочь.       Неужели он всем своим видом кричит о своём грехе? Да так, что даже впервые его увидевший человек уже знает об этом? «Кроме меня и Бога, никто не должен об этом знать. Кто он такой? Мессия?» — мысли роились в голове. Ростислав решил с головой погрузиться в чтение Библии. Это уж точно отвлечёт от навязчивых мыслей.

***

      Тихим вечером Ростислав сидел у себя дома. Читал жития святых, делал заметки крупным почерком на отдельном листе бумаги. Подавлял зевоту, перелистывая очередную страницу. Если служба в храме не вызывала ничего, кроме раздражения, то чтение книг наедине с собой и Всевышним вызывало только скуку. И всё больше Ростиславу казалось, что все жития святых похожи друг на друга, как капли воды, стекающие со стекла во время дождя. Да и сам смысл всех этих каждодневных месс казался уже не таким очевидным. Может, и правда стоит оставить службу, найти какого-нибудь более приветливого пастора взамен себя? Никакого толку нет от того, что он с такой нетерпимостью призывает прихожан к светлому, но сам не верит в то, что говорит.       Утром воскресенья вновь о себе напомнила зима. Дорожки покрылись тонким белым покрывалом, в лицо летели колючие снежинки. Хоть по календарю и наступила весна, даже снег местами почти растаял, такая смена погоды всё равно была возможной. Вот в эту снежную бурю прихожане, укутавшись в одежду потеплее, обсуждали, как сегодня трудно было добраться на службу.       Сегодня было тише. Самые непоседливые остались дома, самые хрупкие, заболевающие от лёгкого дуновения ветра, — тоже. Ростислав, протирая платком очки от растаявших снежинок, внимательно слушал младших по сану коллег. Хористы дрожащими руками теребили свои длинные мантии и плащи.       — Кантор наш заболел, святой отец, хору придётся петь а капелла, — сказал один из пасторов.       — Пускай поют, — чуть помолчав, ответил Ростислав.       Казалось, отсутствие органиста и руководителя хора ещё больше повлияло на службу. Все псалмы пел только хор, без участия инструмента. И Ростислав, как мог, вторил ему. Хоть и обладал хорошим голосом, всё равно не осмеливался петь громче, чем нужно. А прихожане сидели, шепча строки про себя. Не хватало музыки. Ещё одна деталь откололась из привычного уклада. «Мы катимся в пропасть. Это всё из-за меня», — думал про себя священник. И снова закатил глаза, когда прихожане перепутали слова в молитвах.       Проповедь Ростислав основал на прочитанных рассказах о святых. Вновь ловил себя на мысли, что не может вызвать у людей достаточный интерес. Но продолжал говорить. Кажется, во время поста не нужно никаких сверхзахватывающих вещей. Нужна лишь скромность и преданность. Ростиславу казалось, что у него нет ни того, ни другого. Первое вытеснила, как он говорил сам себе, гордыня, а второе просто растворялось, как сахар в чае, с каждым днём всё больше и больше.       После службы никого не осталось. Помещение было пустым. Пламя свеч чуть дрожало, а витражи в это воскресенье не брызгали на стены и скамейки цветными пятнами. На улице было пасмурно, и в душе было пасмурно. Ростислав развернулся к картине с изображением библейской сцены. Смотрел на неё, сцепив руки замком. Внутри всё кипело, но своим видом священник выражал только глубокую задумчивость.       — Сегодня проповедь была легче, чем на прошлой неделе. Люди не ушли с чувством, будто тащат на себе тяжёлый крест, а почувствовали прилив сил, чтобы этот крест нести, — услышал Ростислав за своей спиной.       Ростислав вздрогнул, обернулся. На самой ближней к алтарю скамейке сидел человек в светлом костюме. В руках он держал сборник песнопений, который перелистывал, не ища какой-то конкретной страницы. Этого же человека священник заметил в прошлое воскресенье. Только беседой не осчастливил, ушёл.       — Что же тебя так гложет? Отчего твоя душа не на месте? — продолжал интересоваться незнакомец.       — Похоже, исповедоваться лично надо в два раза чаще, чем обычно, — отмахнулся Ростислав.       — Исповедь исповедью, да разве ж в этом проблема? — человек смотрел своими голубыми заинтересованными глазами на священника. — Расскажи мне, что на душе накопилось.       — Не могу, — священник сильнее сжал руки в замке. Пальцы загудели от боли.       — Ангелу-хранителю сможешь? — незнакомец наклонил голову вбок.       — Моя вера отрицает ангелов как таковых, — чуть нахмурился Ростислав.       — Ты и Бога в последнее время отрицаешь, поверь, это страшнее, — чуть усмехнулся собеседник. Встал со скамейки. — Не переживай, об этом знаем только мы втроём. Я, ты и Господь Бог.       И ушёл, оставив на скамейке белое перо. Перо искрилось от света, переливалось от снежно-белого к светло-голубому оттенку. Ростислав часто моргал, глядя на этот подарок от незнакомца. Робко протянул руку, чтобы взять перо. Оно казалось холодным, будто священник взял в ладонь горсть снега. На секунду Ростиславу даже показалось, что оно вот-вот растает. Но перо продолжало переливаться уже в его руке. Священник вложил его в Библию, чтобы точно не потерять, и побежал домой, топча выпавший снег своими лёгкими для такой погоды ботинками.

***

      Март окончательно вступил в свои права. Метели на город больше не обрушивались, снег таял. Запели птицы. Природа просыпалась, подставляя себя тёплым лучам солнца.       А службы по-прежнему шли подчёркнуто строго. Всю неделю храм едва собирал с десяток прихожан, а в воскресенье были заполнены все скамейки. Будничные службы Ростислав, как самый главный по сану в этом храме, доверил пожилым пасторам, а в субботу вечером и в воскресенье сам вёл процесс от начала и до конца.       — Люди в будни всё же жаждут видеть вас, святой отец, не откажите им в такой чести, — в субботу вечером пасторы встречали Ростислава в храме.       — Посмотрим, — отвечал Ростислав.       На вечерней службе, открыв Священное Писание на нужной странице, священник замер на секунду. На пол вылетело забытое белоснежное ангельское перо. Ростислав одёрнул руку от книги, словно его обдало кипятком. Присел, чтобы поднять перо с пола. И сжал в кулаке этот артефакт. Размеренным голосом начал читать нужный отрывок текста, больше не отвлекаясь на такие пустяки.       И, как обычно, оторвавшись от текста и проговаривая строки наизусть, заметил своего воскресного собеседника. Тот сидел уже на первом ряду, а не на последнем, как раньше. И почему-то сидевшие рядом с ним как будто даже не обращали на него внимания. Случайные толчки локтями в его сторону не сопровождались бесконечными «Ради Бога, простите», как это бывало с любыми другими людьми. Ростислав прищурился, примечая эту странность. И вернулся взглядом к тексту. Произнёс очередные, почти бессмысленные, как он считал, слова. И перекрестился, делая поясной поклон.       — Отец Ростислав, благословите! — после службы подбежала бабушка-прихожанка, всегда сидевшая как можно ближе к алтарю. — Ко внукам еду в гости, давно их не видела. Внук-то мой такой же, как вы, молодой совсем. Никак его в церковь не могу привести.       — Благословляю, — спокойно произнёс Ростислав, дослушав пылкую речь прихожанки. Сдержанно улыбнулся одними лишь краешками губ.       И вновь не осталось никого, кроме священника и таинственного прихожанина, знавшего, кажется, все страшные тайны святого отца. «Он напоминает мне о моих грехах», — объяснял себе Ростислав. Всё ещё сжимал в руке перо, за время службы помявшееся и потерявшее всякий вид.       — Ты всю жизнь один. Неужели не хочешь поговорить? — спрашивал прихожанин, сидевший, закинув ногу на ногу. Подвинулся в сторону, приглашая священника сесть рядом. Положил книгу с другой стороны от себя.       Ростислав сел на этот край скамейки. Зажмурил глаза на пару секунд, чувствуя, как загудели колени после службы, проведённой стоя. Стиснул зубы.       — Я тебя внимательно слушаю, как ангел-хранитель. Если не хочешь говорить, можешь просто сосредоточиться на своих мыслях. Я всё равно всё слышу. И, как ты мог убедиться, я вполне реален. Перо вот настоящее, ангельское.       — Во всяком случае, в справочнике с птицами я не нашёл никакого соответствия, — заметил Ростислав, чуть нахмурившись. Почесал свою бороду.       — Какой ты скептик, даже по справочнику с птицами прошёлся! — по-доброму рассмеялся собеседник. — Да, я ангел. Всамделишный. Хочешь, крылья покажу?       Ростислав смутился, закрыл лицо рукой. Ангел, как представился незнакомец, похлопал его по плечу. Прикосновения были вполне ощутимыми, что удивило Ростислава ещё больше.       — Как будто я тебе предложил вкусить запретный плод, ну, — всё смеялся ангел.       — Нет, просто это как-то… Внезапно, — нервно усмехнулся Ростислав.       — Можно подумать, я появился здесь вполне ожидаемо, — заметил ангел. — Вот ты действительно стоял и ждал, когда же тут появится кто-то, у кого крылья с перьями, не похожими ни на чьи перья из известных птиц, и кто будет знать то, что знаешь только ты и Всевышний?       — Конечно же нет! — Ростислав вскинул руки.       — Во-о-от, — протянул ангел. — Но тем не менее ты пытаешься себе объяснить, почему это произошло. Чтобы неожиданное казалось ожидаемым. Почему бы тебе просто не принять факт, что случается всякое?       — У всего должна быть причина, — возразил Ростислав.       — Не спорю, — хмыкнул ангел. — Тогда такой вот тебе вопрос. Почему ты такой хмурый? Что случилось? Я задал этот вопрос в первую нашу встречу. Ответом был твой испуг и молитва. И твой уход.       — Как сказали бы другие священники, постарше и поопытнее, это гордыня. И, по идее, мне нельзя даже заходить сюда с таким грехом, — ответил Ростислав. Снова сжимал руки замком, смотрел в пол.       — А что скажешь ты? Только тебе известно, что с тобой не так. Ты, конечно, можешь возразить, сказать, что ты не можешь быть объективным. Но мне интересно послушать, что ты сам о себе можешь рассказать, — ангел подпирал голову рукой, поставив локоть на спинку скамейки. Двумя пальцами левой руки крутил очередное выпавшее из крыла пёрышко.       Священник тяжело вздохнул.       — Я устал. Устал от того, что никто не соблюдает даже тех простых правил, какие есть в нашей церкви. Никому нет никакого дела до спасения собственной души, и я устал каждому говорить, что нужно делать каждый день, каждую неделю. Я устал приходить в храм и видеть, как люди теряются в том, что видят почти каждый день на протяжении многих лет своей жизни. Я каждый день сомневаюсь, могу ли я что-то ещё сделать, чтобы им помочь. Я сомневаюсь, могу ли я помочь самому себе. Я более, чем уверен, что всё равно попаду в ад, а значит, все мои старания уже заранее обречены. А значит, я могу прямо сейчас бросить всё и уйти в никуда. Всё равно смысла в этом всём — нет, — произнёс Ростислав. Хватался за голову руками.       — Прости их, грешных. И самого себя прости. Не надо на них злиться. С добром к ним надо. С заботой. Кому-то слово ласковое скажешь, кого-то выслушаешь — и вот тебе уже вдохновлённая публика. Как только они почувствуют любовь, так сразу они тебе и псалмы выучат, и кланяться вовремя будут, — ответил ангел. — Но, поверь, они тебя любят и таким. Ты не слышал, как они говорят о тебе, а я слышал. Наш святой отец строг и груб, но зато справедлив, так говорят. Однако ж я прошу тебя: улыбнись лишний раз. Не глаза закатывай, а улыбайся. Самому легче станет. И им надежду дашь.       — Боюсь, у меня сил душевных столько нет, как у Бога, чтобы каждому дать кусочек любви, — покачал головой Ростислав.       — Так ты и не Бог. С тебя, как с Бога, никто не спросит. Дай хотя бы крупицу, — возразил ангел. — И вообще, ты всё делаешь один, всю службу на себе тащишь. Разве что хором не управляешь. Пусть другие пасторы тоже участвуют в общем деле.       — Они говорят, что прихожане хотят видеть меня, — вздохнул священник.       — Однако тебя одного мало. Ты не можешь делать то, что должны делать трое, — продолжал ангел.       — Ты точно ангел, а не бес? — Ростислав прищурился, глянул на ангела поверх очков.       — Я само добро, я посланник Бога, — ангел положил руку на сердце. И расправил свои белоснежные крылья.       Ростислав ахнул, едва увидел крылья. Они были белее, чем костюм ангела, состоящий из пиджака и брюк белого цвета и светло-голубой рубашки. Белее, чем снег. Даже белоснежный воротник мантии священника был по сравнению с этими крыльями грязным.       — Тебе нужно выспаться, завтра важная служба этой недели, — произнёс ангел. — Никаких покаяний и самоистязаний. Только сон.       — Но я же… — замялся Ростислав. Смотрел снизу вверх на ангела, уже соскочившего со скамейки.       — Бог простит. Иначе меня бы здесь не было, — ответил ангел. И ушёл, вновь выронив перо, на этот раз более крупное, с две ладони священника в длину.

***

      Полтора года назад Ростислав себе бы и не представил, что с ним может произойти. Тогда любая служба была в радость, и эта радость разливалась приятным теплом по телу, как чашка горячего чая после морозной улицы. Прихожане были самой настоящей семьёй: молодой священник, хоть и имел право, не женился, и потому находил недостающее чувство нужности кому-то у своей паствы. Каждому успеху он радовался, как своему собственному, а на каждую неудачу находил нужное слово, чтобы острые края этой неудачи подпилить. Любой прихожанин мог попросить совета или просто выговориться и при этом не чувствовать себя одиноким.       Тогда же святой отец в последний раз увидел своего самого искреннего прихожанина. Тот каждый раз оставлял небольшие пожертвования и после каждой службы подходил со словами благодарности. Иногда они подолгу беседовали о вере, о жизни. Прихожанин всегда делился со священником всем, что накопилось на душе, просил совета и благословений, просил отпустить грехи, такие, какие любой другой прихожанин не считал даже грехами. Злые языки шептались, что молодой человек метит в святые, не иначе. Другие поговаривали про фанатизм, которым якобы этот прихожанин страдал. Но сам Ростислав был лишь вдохновлён тем, что его священнический долг приносит пользу хотя бы одному человеку из сотни собравшихся. Раз есть хоть один благодарный, значит, всё не зря.       И этого прихожанина не стало. Оглядывая собравшихся, Ростислав не заметил знакомого шатена с голубыми глазами, всегда занимавшего скамейку в первом ряду. Даже замялся на пару секунд, читая проповедь. У подходивших после спрашивал, куда мог подеваться этот человек. Все лишь пожимали плечами.       Тогда и Ростислав оставался подолгу после службы. Опускался на колени перед деревянным крестом, висевшим на стене. Складывал руки и молился. Молился, чтобы у этого человека всё было хорошо, где бы он ни был. Молился, чтобы тот обязательно вернулся, хоть когда-нибудь, но вернулся.       Вот снова он видел, как к нему подбегает этот радостный молодой человек. Рассказывает, как его повысили на работе, потому он так долго не появлялся — был занят. Просит благословить перед важной и тяжёлой рабочей неделей. Шутя, обещает бросить всё и пойти в семинарию, чтобы быть ближе к церкви.       Ростислав проснулся в слезах.

***

      Отвыкший от такого долгого сна, Ростислав хмуро шёл по лужам. Этой ночью был мокрый снег, и теперь весь пейзаж вокруг напоминал картины художников-абстракционистов, написанные чёрной, белой, серой и коричневой краской. Священник пинал попадавшиеся под ноги камни и продолжал идти по маленькому двору храмового комплекса. Казалось, сил не хватит даже на путь в несколько сотен метров от дома до храма.       — Доброе утро! — услышал Ростислав рядом с собой. Повернулся и увидел одного из пасторов.       — Доброе утро, — ответил Ростислав. Не процедил, а спокойно выложил слова, растягивая ударные слоги.       — Благословите проповедь прочесть, отец Ростислав! — продолжал пастор, когда они дошли до храма.       Ростислав помолчал, глядя в потолок.       — Благословляю, — ответил он. Улыбнулся пастору.       Пастор, довольный, засеменил к прихожанам в зал. Ростислав, оставив пальто, поправил перед зеркалом рукава рубашки и, нащупав в кармане брюк свой талисман — маленькое ангельское перо, пошёл облачаться.       Эта служба прошла гораздо легче. Сегодня было задействовано почти всё младшее духовенство, Ростислав же на себя взял только самые важные моменты. После последней молитвы он долго беседовал с прихожанами, почти что прочитав ещё одну проповедь. Казалось, вот он, потерянный порядок. Но, вспомнив о своём странном сновидении, священник вновь перестал улыбаться. Поднял голову вверх, чтобы посмотреть на витражи с библейскими сюжетами. Сегодня снова было пасмурно, снова цветные стекла не переливались яркими красками на солнце.       — Вот так и должно быть. Вот это — прекрасная служба с начала года. Как приятно видеть, что священник не закатывает глаза, утомлённый своими обязанностями, а улыбается прихожанам, внимательно их слушает, — ангел был уже тут как тут.       — Я всё ещё думаю, что ты бес, — хмыкнул Ростислав, повернувшись к нему.       — Заботиться о себе — это не грех. Ненавидеть ближнего — вот грех, — ответил ангел.       — Твоя правда, — кивнул Ростислав. Поправил рукав чёрной мантии и чуть съехавший конец розового шарфа.       — Предположим, я бес. Ты всё равно мечтал попасть в ад. Что не так? — усмехнулся ангел. — Ладно, не будем об этом. Что тебя опечалило?       — Ты же мой ангел-хранитель, должен знать, — чуть дерзил Ростислав. — Прихожанин мне приснился, которого я полтора года не видел. Имя не могу вспомнить, почти ничего не помню про него, как ножом отрезало. Какие-то куски воспоминаний друг на друга накладываются и с тобой перемешиваются. Может, поэтому я и не спал ночами. Чтобы мыслями к этому человеку не возвращаться. А ты напоминаешь и напоминаешь мне про него, сидишь на его любимом месте и разговариваешь со мной после службы.       Ангел молча выслушал священника.       — Попробуй вспомнить меня, — вдруг сказал он.       — Как? Я тебя вижу в четвёртый раз в своей жизни! — воскликнул Ростислав.       — Ты меня должен помнить. Я в этот храм давно хожу. Ещё пастором тебя помню. И твоё восхождение по службе хорошо помню. Может, не всегда ангелом был, но это уже мелочи, — продолжал ангел. Прибрал рукой за ухо свои мешавшие каштановые волосы. — Ты каждого своего прихожанина помнишь, чему я удивляюсь. А тут вдруг забыл.       Ростислав сел на скамейку. Обхватил голову руками. Пытался вспомнить, где мог видеть лицо, похожее на лицо ангела. Пытался вспомнить голос. Но память словно придавила эти воспоминания тяжёлой каменной плитой. Ничего не получалось вытащить. Только тянуть и надеяться, что что-нибудь да выскользнет. Главное не надорваться, перестаравшись.       Ангел смотрел на него. Сам погрустнел, чувствуя печаль своего оберегаемого. Неужели не вспомнит? Вот ведь человеческая память, подлая вещь! Но ангел не спешил давать подсказок. Был уверен, что святой отец вспомнит сам. Небыстро, но вспомнит. Только вот ангел встрепенулся, услышав тяжёлый вздох. Священник закрыл лицо руками, убрав очки на лоб.       — Это же ты… Боже, как я сразу не догадался, — прошептал Ростислав, покачав головой. — Спасибо, Господи, что услышал мои молитвы, — снова глянул на картину с библейской сценой, стоявшую у стены под деревянным крестом, раскрасневшимися глазами. Закрыл глаза и сложил руки в молитвенном жесте.       — Ты правда молился? — удивился ангел. Чувствовал, как кровь приливает к щекам.       — Я молился, чтоб ты вернулся. Хоть когда-нибудь, — улыбнулся Ростислав. Повернулся к ангелу, вытирая слёзы сгибом кисти. — Слава Богу, ты вернулся. Здравствуй, Саша.       Ангел сам расчувствовался. Как и в прежней жизни, когда был человеком, не мог держать эмоции в себе. Не то плакал, не то смеялся. В порыве эмоций схватил священника за руки.       — Ты и имя моё вспомнил! — воскликнул он. — А я-то думаю, как ты мог забыть Сашку-прихожанина. Вон тут всегда сидит, всегда улыбается, когда похвалы возносят, всегда рыдает, когда мессы за упокой.       — Где ты был всё это время? — спросил Ростислав.       — Не могу сказать. Только скажу, что теперь я не человек. И видишь меня только ты. И это не наказание тебе, нет. Это наоборот — высшая похвала. Ты мой духовник, и я выбрал являться тебе, а не кому-то ещё. Потому что… Потому что я почувствовал, что так нужно, — продолжал ангел, как оказалось, Александр. — Если тебе нужна веская причина, то вот она: я не хотел, чтобы ты продолжал чувствовать одиночество.       — Это большая честь для меня, — произнёс Ростислав. Щёки горели от смущения.       — Если б не ты, я бы ни за что сюда не приходил. Ты вернул мне веру в веру, вдохновил жить в соответствии с заповедями. Я вообще жил как получится, ненавидел всё вокруг. И вдруг услышал от коллег про эту церковь. Проникся, стал ходить чаще. Я не представлял своей жизни без твоих проповедей, они были моей надеждой на каждую предстоящую неделю. И потому, заметив, как тебе недостаёт того же, чего не хватало мне, я пришёл. Пришёл, хотя мог оставаться в раю, в вечном покое, и радоваться вечности. Там нет ни дней, ни ночей. Вся жизнь просто течёт, как течёт река. Я не смог полностью забыть земное и выбрал посетить то место и того человека, которые дали мне надежду, когда я больше всего в ней нуждался, — Александр всё говорил и говорил. Словно хотел возместить полтора года своего отсутствия.       А Ростислав его слушал, как и в былые времена. Не перебивал. Только с каждой фразой становилось всё более горько. Горько из-за того, что он не ценил эти беседы раньше. Задумался об их важности только тогда, когда Александр исчез полностью из его жизни, забрав с собой эти разговоры о вечном. Теперь же душа ангела манила священника. Кому-то в самом деле не всё равно, как он живёт свою жизнь, как себя чувствует и почему не спит ночами. И этот кто-то — это ангел. Не человек, равный ему во всём, с такими же неидеальными взглядами на жизнь, с недостатками характера и раздражающими привычками (у Ростислава, например, это была привычка слегка топать ногой или закатывать глаза, когда его что-то выводило из себя). А ангел, сохранивший от человеческого только, кажется, имя и внешность. Всё же Александр был немного другим. Не таким скромным. И разговаривал по-другому, мог позволить себе язвительные замечания даже несмотря на то, что в общем-то никому ничего плохого не желал. А его ангельская версия была воплощением какого-то идеала, может, даже и не божественного. Какого-то другого, но чистого и светлого.       И потому душа священника обливалась кровью. Он слишком тяжёл, слишком греховен, слишком мрачен для этого светлого создания. Ростиславу казалось, что каждая минута их с Александром беседы пачкает тому его белоснежные крылья чёрным мазутом. Вязким и грязным, портящим всё вокруг. Ещё немного откровений, ещё одна его, Ростислава, исповедь — и ангел больше не взлетит на свои небеса. Никогда. И Ростислав будет проклинать себя за это всю свою оставшуюся жизнь — только Бог знает, сколько ему ещё топтать эту землю и носить на плечах тяжесть собственных пороков.       Только душа всегда тянется к свету. Стремится к нему, как всё живое стремится поближе к солнечным лучам. И напуганная, мучащаяся от своих собственных противоречий душа священника тянулась к этому ангельскому свету. Хотела погреть руки над этим пламенем надежды. Обжечься, но согреться.       — Будь у меня крылья, я бы улетел отсюда. Хоть ты и приободряешь меня, я чувствую, что во мне не осталось ничего, что хотело бы быть здесь и впредь. Я хотел бы освободиться от всех этих забот и просто вдохнуть воздух полной грудью. Но я этого не заслужил, — Ростислав закрыл лицо руками, тяжело вздохнув. Снова предался мыслям о том, как ему всё надоело. Ведь ангел всё же его покинет рано или поздно, а в окружении больше не было настолько близких друзей, чтобы поделиться с ними этим горем.       Александр вздрогнул, дёрнул крыльями.       — Я тебя не брошу. Даже не смей думать об этом! — произнёс он. — В раю грустно, на земле — ещё хуже, так что ж теперь, предаваться унынию? Нет! Только, прошу тебя, не вздумай сводить счёты с жизнью! От этого быстрее ты свободу не обретешь. Наоборот, мучения твои будут вечны. Вечно будешь землю топтать.       — Я всё равно не заслужил больше ада, терять нечего, — горько усмехнулся Ростислав.       И встретился взглядом с Александром. Тот, хоть и силился хмурить свои светлые брови, всё равно выдавал свой страх. И свою грусть. Голубые глаза, наполненные слезами, были двумя тусклыми сапфирами. Ростислав, видя это, прикусил верхнюю губу до крови. С силой зажмурился, пытаясь удержать слёзы. Закрыл лицо рукой. Какой чёрт только тянул его за язык!       — Меня ты потеряешь. Меня, — прошептал Александр. Обхватил голову Ростислава, прижал к себе. — Ты меня вытащил из ужаса повседневной жизни, протянув руку и сказав нужные слова. И я тебя вытащу из ада, в который ты упорно пытаешься себя привести. За что, спросишь ты. Да просто так. В знак особой благодарности. Называй это как хочешь.       Как хрупок человек, думал Александр. Скован своими убеждениями и верен им, даже если понимает, что заблуждается. Проще держаться за знакомое и понятное, чем делать шаги по дороге, которую никто не осветил заранее. Тогда спасает только свет надежды или руки, осторожно касающиеся всего, что попадается по пути, пока глаза не привыкли ко мраку. Ангел себя видел в роли проводника. Он знал местность. И пока священник думал, что своим несовершенством оскверняет ангела, лишает его возможности вернуться обратно в свой рай, ангел твёрдо знал: он спасает одного, а не десять, и даже не сотню грешных. А одному, особенно такому, как Ростислав, нужно очень постараться, чтобы лишить ангела крыльев, переубедить его, погубить его. Он не дьявол, а просто человек. В нём столько грязи попросту быть не может. Хотя, возможно, учения святых отцов о таком и не знают. Скорее всего, не знает и сам Ростислав, твердящий про ад так, будто окажется там прямо завтра.       — Неужели я так смог помочь тебе? — спросил Ростислав.       — Ты даже не представляешь, от чего ты меня спас, — улыбнулся Александр.       Ростислав и не представлял. Про мрак своей жизни Александр не говорил. Просил совета, но не рассказывал все подробности. Слова исповедей священник в голове не держал. Это не его забота, а забота Бога, знать, кто и в чем кается. Александр говорил с упоением только про свои успехи. А Ростислав в такие моменты чувствовал особенное тепло в груди. Душа радовалась. Вот, чем это было. То же чувствовал и Александр. Ни у кого прежде не было такого ощущения радости от рутинных вещей.       — Продолжай жить, как живёшь сейчас. Я не назову тебе конкретного дня, чтобы ты не занимал все свои мысли ожиданием, — произнёс Александр. И покинул священника.

***

      Службы на неделе вновь проходили в основном силами младшего духовенства. Но, как и прежде, под пристальным взором Ростислава, сжимавшего в одной руке молитвослов, другой же активно показывавшего, куда и что нужно нести.       — Бог даст, будет в этом храме новый священник, — произнёс с улыбкой Ростислав, довольный успехами одного из пасторов.       — Да что вы такое говорите, святой отец, побойтесь Бога! — отвечал пастор.       — Я вас похвалил, а вы что услышали? — священник глянул поверх очков на пастора.       — Какой-то вы слишком добрый, отец Ростислав, как бы чего не вышло… — крестясь, напуганный пастор убежал подальше.       «Слишком добрый», — усмехнулся Ростислав, вспоминая этот разговор в трапезной. Вроде бы ничего особенного не сказал, а пастор отреагировал так, будто тот предложил ему повторить опыт Адама и Евы. Да и почему «слишком добрый»? Неужели он держит всё младшее духовенство в чёрном теле и даже не подозревает об этом? А почему молчат? И давно ли доброе слово стало каким-то неожиданным событием?       На все эти вопросы Ростислав ответов не знал. Вечернюю службу решил провести сам. Читая строки Библии, услышал чьи-то всхлипы. Поднял голову и увидел, как одна из женщин силится успокоиться, вытирая слёзы мокрым насквозь платком       — Простите, святой отец… — протянула она, тяжело вздыхая.       Во время проповеди, вновь доверив её кому-то из пасторов, Ростислав, поправляя свой расшитый золотом фиолетовый шарф, направился к расчувствовавшейся прихожанке. Сел рядом, чтобы разбавить её одиночество (в будни на службу ходило очень мало людей, и каждую длинную скамейку занимало от силы человека два). Закрывал её своей спиной от взгляда пожилого пастора, недовольного тем, что его не слушают, а ищут в зале более родную фигуру священника, пусть и молодого, но более авторитетного.       — Могу чем-то помочь? — спросил Ростислав после службы.       — У меня муж умер, не могу сдержаться, простите, — почти прошептала прихожанка.       — Соболезную вашей утрате, — произнёс Ростислав, опустив взгляд в пол. — Могу отслужить панихиду, если хотите, — поднял взгляд на прихожанку снова.       — Да уже отслужили, в другой церкви. Какой же священник грубый попался, прости, Господи! — рыдала прихожанка. — Люди добрые сказали, что в вашей церкви к нам, простым смертным, как-то добрее относятся. Я пришла найти утешение.       — Конечно, — кивнул Ростислав. Продолжил своим бархатным голосом, в котором уже не сквозил холод, как бывало ещё где-то месяц назад: — Грубиян получит своё за то, что вас обидел в таком горе. А муж ваш, будьте уверены, в раю. С ангелами смотрит на вас и верит в вас. Не забывайте поминать его в своих молитвах. И я за него помолюсь, скажите только имя.       Прихожанка не сдержалась, обняла священника.       — Храни вас Господь, святой отец! Знала бы я, что могу найти более участливого священника, побежала бы, не раздумывая, сюда! — продолжала она уже более бодрым голосом.       Ростислав, не привыкший к прикосновениям больше, чем рукопожатия, обнял её в ответ. Ещё долго говорил несчастной слова утешения, да и благословил на прощание.       — Слишком добрым, значит, назвали. Интересно, что в их понимании добро, — Ростислав услышал уже знакомый голос. Александр сидел на скамейке и перелистывал в руках Библию, которую священник обычно носил с собой на все богослужения.       — Пасторы сегодня как-то слишком остро меня воспринимают, но все мы не без греха, — ответил на это Ростислав.       — Зато вот несчастной женщине протянул руку помощи. Пусть берут пример, — добавил Александр. — А их Бог простит. И ты их прости, что с них взять.       — Я простил и отпустил, — Ростислав кивнул. — Не мне их судить.       Шестое воскресенье Поста начиналось не с привычного утреннего тумана и пасмурного неба. Светило солнце. Птицы пели переливистыми голосами. Внутри храма же цветные пятна света от витражей растекались по скамейкам и стенам.       И прихожан стало на одного человека больше. Вдова, в начале недели пришедшая найти поддержку, сегодня тоже пришла на службу. Даже поладила с другими прихожанами, которые ходили в этот храм на протяжении долгих лет.       — Отец Ростислав очень милосердный, но прячет это своё качество под строгостью и резкостью. Должно быть, не каждый удостоен увидеть его таким, — рассказывал кто-то вдове про молодого священника. — Однако же его проповеди больше за душу берут, чем у пасторов, хотя те и старше. Бог знает, кого в священники назначать.       Ростислав появился на службе в назначенный час. Снова взял все её части на себя, разогнав пасторов заниматься другими мелкими делами, с которыми не управлялись монахи. Сам священник, несомненно, тоже помогал как мог, но успеть всюду у него не получалось в силу своего единственного числа.       Хор распевал свои псалмы, птицы, чирикавшие за окном, ему вторили. Вторили и прихожане, заметно оживившиеся при виде священника. Хоть он и казался им невыспавшимся и уставшим, они всё равно всем сердцем благодарили его за сегодняшнюю службу. Ростислав же излишне смущался, щеки окрашивались под цвет красного шарфа, расшитого золотом. Освящал вербу и радовался вместе с людьми тому, что они все вместе стоят на службе в честь такого праздника.       — Вы так много для нас делаете, святой отец, а чем мы вам можем помочь? — спрашивали прихожане, подходя к нему после службы.       — Будьте спокойны, я не одинок, — отвечал им Ростислав, искренне улыбаясь. — Бог всем нам поможет, когда посчитает нужным.       Только его слова людей не приободрили. Прихожане уходили, опустив глаза в пол. Прихожанки кусали губы. Священник приподнял брови в удивлении. Он не сказал ничего такого, но люди уходили, потрясенные его словами.       — У меня всё хорошо, братья и сестры. Вы — моя семья, и я не стану вам врать ни при каких обстоятельствах, — говорил Ростислав. Только прихожане совсем убегали, зажмуривая глаза, пытаясь удержать слёзы.       — Вам бы отдохнуть, святой отец, вы ещё слишком молоды, — вздохнул один из пасторов, вернувшийся после выполнения мелкой работы. — В трапезной обед готов, если что.       Ростислав нахмурился. Неужели он говорит настолько страшные вещи и сам не осознает этого? И даже ведь спросить не у кого, все разбежались. А кто не разбежался, те шепчутся и как-то поглядывают на него, как на фарфоровый сервиз, стоящий на самом краю полки. Поглядывают, в тревоге ожидая, упадёт этот фарфор и разобьётся, или устоит и удержится.       — Не переживай. Они слышат ровно то, что ты им говоришь. Однако воспринимают это иначе, — по плечу похлопал Александр. — Не впадай в уныние.       Ночами спалось и правда не очень. Однако Ростислав не замечал каких-то изменений в своей внешности. Ему казалось, что он выглядит даже лучше, чем неделю, две и месяц назад. Конечно, Пост имел свои лишения, но обычно жуткими последствиями не оборачивался. А бессонница священника мучила почти постоянно, особенно в дни важных праздников в церкви.       Когда долго не получалось уснуть, Ростислав садился у окна и, вглядываясь своими близорукими глазами в тёмный пейзаж, вспоминал всех людей, которых повстречал в своей жизни. Мысленно перечислял имена и род занятий, пытался вспомнить какую-то яркую особенность того или иного человека. Надеялся, что в какой-то момент это занятие его утомит, и он, зевая, вновь пойдёт спать и наконец сможет хотя бы вздремнуть.       Но утомление не приносило за собой сонливость. Просто ложилось тяжёлым грузом на плечи. И Ростислав вновь закатывал глаза, осознавая собственную усталость. Возвращался в постель и, укрывшись одеялом, смотрел в потолок. Вновь думал о людях. Корил себя, что делает меньше, чем может. Сейчас даже и приободрить не может, люди расходятся в слезах и тяжело вздыхают, когда его слышат.       — Если ты будешь делать всё, что можешь, тебя посчитают сумасшедшим. Скромно и помаленьку — вот, где истина, — услышал Ростислав. Александр сидел рядом с ним.       — Ты точно не бес? — устало спросил Ростислав.       — Если дьявол призывает к здравому смыслу и альтруизму без излишнего фанатизма, то да, я бес, — с улыбкой ответил Александр. — Нет, я лишь спасти тебя хочу. Впереди очень важная неделя, а ты выглядишь так себе. Выспаться тебе надо.       — Если ты бес, то мне уже не спастись, — чуть усмехнулся Ростислав.       — Зато мечта сбудется, попадешь в ад, как и хотел, — острил Александр. — Спокойной ночи.

***

      В начале недели службы вновь вели пасторы. Ростиславу полагалось явиться в другой храм, к священнику саном постарше, и вновь принести свой обет. Дорога предстояла неблизкая, а к вечеру четверга нужно было вернуться обратно.       Среди коллег по сану он чувствовал себя спокойнее, чем обычно. Конечно, пожилые священники всё ещё не воспринимали его, как равного себе, даже спустя три года после его рукоположения, но Ростислав был обеспокоен их мнением не больше, чем погодой за окном. Какая-то внутренняя сила придавала уверенности в этот раз.       — Молодёжь совсем не уважает каноны, — шепнул один священник другому, заприметив Ростислава в скромном, как всегда, облачении. Вновь чёрная мантия до пола, и серебряный крест вместо золотого. На плечах лежал белый шарф с золотой вышивкой. — Ростислав, а ты знаешь, что сегодня цвет — белый?       — Мой приход скромен, и я не могу позволить себе белую мантию в золоте и жемчуге, — ответил Ростислав.       — В скромности сила, — заметил ещё один священник, обычно не слушавший перепалки и изредка вставлявший свои пять копеек в разговор.       Впрочем, обряды прошли без особых проблем. Ростислав не пререкался с другими священниками, лишь поблагодарил за встречу. И поспешил на ночной поезд до своего маленького городка.       — Не поддался искушениям. Молодец, — Александр сел рядом. В пустом сидячем вагоне было бы совсем одиноко без него.       — Это далось мне нелегко, — ответил Ростислав.       — Знаю. Потому хвалю. Хотя на твоём месте, честно говоря, я бы подрался, — усмехнулся Александр. Сложил крылья за спиной поудобнее. — Они же слова доброго не сказали за столько лет. А потом сами же бухтят, что молодёжь в храм не ходит.       — Что поделаешь, кого как воспитали, — пожал плечами Ростислав. Зевнул, прикрывая рот ладонью.       — Но белый цвет я тебе найду, думаешь, откуда я этот костюм взял? — Александр похлопал его по плечу. — Просто доверься мне.       — Я недостаточно тебе доверяю? — зевая, спросил Ростислав.       — Ты меня бесом называешь каждый раз, когда я говорю тебе позаботиться о себе и лишний раз себя не упрекать. Шутки шутками, а мне, знаешь, немного неприятно, — неловко улыбнулся Александр.       — Эгоизм в церкви просто не поощряется ни в каком виде, даже в самом безобидном, — оправдывался Ростислав.       — Если б все были такими альтруистами и скромниками, какими всех хотят видеть, все бы ходили замученные и с кругами под глазами. Но, как ты уже заметил, не все священники ходят худые, как соломинки, и сонные, как дети, которым к первому уроку. Так что все вокруг лицемерят. Главное, перед собой и богом не быть лицемерным. Уверяю тебя, они с этим не справляются. Богу так-то плевать, кто и как одет, но он не прощает такие горделивые взгляды свысока, — чуть ворчал Александр. Откуда-то из-за спины достал мягкий плед. — Держи, это тебе. А то утром еле поднимешься с места.

***

      К вечеру Ростислав пришёл в себя после ночной дороги. Едва выйдя с поезда утром, он даже не мог сделать пару шагов со станции в сторону своей обители. Ноги были как деревянные, и спина сильно болела. Благо, на помощь пришёл Александр. Который в последнее время стал появляться намного чаще.       — На вечерней службе будешь в белом. Ничему не удивляйся, просто действуй, как должно, — говорил Александр, под руку ведя Ростислава со станции, находившейся на высоком холме, в сторону храмовых построек. — Ты меня на целую голову выше, а смотри, как я легко тебя веду. Вот, что твоя вера делает.       — Как мне благодарить тебя? — спросил Ростислав. Помощь ангела всегда была очень кстати. И священник чувствовал, что без присутствия ангела в своей жизни он бы давно завял, как цветы без воды. Хотелось и для него сделать что-то хорошее, что-то доброе. Чтобы не ощущать себя нахлебником и действительно поблагодарить.       — Ты меня отблагодаришь, когда проведёшь все службы этого великого праздника. А потом… Знаешь, если ты хочешь в ад, я спущусь туда первым и протяну тебе руку. Ты моё существование наполняешь смыслом, и я не представляю, как я могу уйти обратно туда, откуда бежал, чтобы найти тебя, — ответил Александр.       Ростислав закрыл краснеющие щеки рукой.       — Ты достоин этого. Даже если думаешь, что нет. Даже если думаешь, что думать об этом — грех, — Александр приобнял его за плечи. — Я знаю, что ты каждый вечер думаешь, как поминать меня в молитвах. И ты всегда молился о моем здравии. Другие священники посмотрели бы на тебя как на идиота. А я тебя благодарю. И говорю: я жив. Но, увы, не в человечьем обличии.       — Пожалуй, и ты принёс в мою жизнь её недостающий смысл, — смущаясь, улыбнулся Ростислав. — И как я могу молиться за упокой, если я вижу, как ты стоишь передо мной?       — Кому-то это не мешает, — усмехнулся Александр. — Вот мы и дошли.       Вечерняя служба шла относительно спокойно, если не считать изредка появляющуюся от долгого стояния на месте боль в ногах. Но Ростислав не жаловался, перед тем, как идти в храм, натёр мышцы и суставы мазью. Кто, если не он, проведёт эту службу? Пасторы не имеют права, а приглашать священника из другого храма — лишние расходы, которые себе позволить приход не мог.       И нужная мантия нашлась. Новая, ослепительно-белого цвета. Её Ростислав и надел на службу, как и полагалось. Белый шарф тоже не остался в стороне. Чёрная же мантия осталась на другой случай.       — Слава Тебе, Господи, слава Тебе, — тихо молились пасторы. Видели священника и опускали взгляды в пол. Совсем тяжело было смотреть на святого отца, казалось, он несёт в себе все печали мира, даже несмотря на его сдержанную улыбку.       Пожалуй, только пасхальные и рождественские службы отличались своей пышностью. Остальные проходили строго и без излишнего пафоса. В Пасху и на Рождество же по возможности всё духовенство облачалось в новое, и в самом храме старались украсить помещение цветами и бумажными гирляндами.       Сегодня и кантор принимал участие в службе. До субботы ему не нужно было использовать инструмент, и потому он, спустившись с балкона, помогал священнику и пасторам с проведением нужных обрядов. Не забывая руководить хором, которому нужно было петь а капелла в ближайшие три дня.       Двенадцати прихожанам омыли ноги. Ростислав поднялся с колен, хватаясь за спину. После поездки в таких спартанских условиях все мышцы были не мягче деревянного бруска. И священник, выспавшийся, но не отдохнувший, ощущал боль в каждой части тела вонзающимися ножами. Будь он хоть сколько-нибудь сонный, он не обращал бы внимания на этот дискомфорт. Но сегодня был не тот случай. Видимо, для должного понимания библейских эпизодов нужно почувствовать хоть каплю боли.       — Вам плохо? — обеспокоенно спросил пастор.       — Нет, всё нормально, — отмахнулся Ростислав.       Пастор лишь пожал плечами и перечить не стал. Только держался за сердце, видя, как священник во время обрядов опускается на колени и, стиснув зубы, поднимается с них. Торжественное шествие до часовни ощущалось, как заупокойная месса. Прихожане то и дело шептались, что священник выглядит неважно и слова его полны скорби. В тишине смотрели, как Ростислав, вернувшись, чёрной тканью покрывает висевший на стене крест, до которого только сам и мог дотянуться, встав на табуретку, раз был самым высоким в приходе.       — Да вроде ж на Пасху он всегда такой, — пожимали плечами пасторы, расходясь по своим обителям.       — Он с начала прошлой недели такой, — говорили другие пасторы.       — Довольно толковать, братья, велено молчать этим вечером, — прервал их кантор.       Ростислав не слышал этих пересудов. Бродил по двору, глядя на тёмное небо, усеянное звёздами. Луна отражалась в линзах очков. Священник сложил руки и смотрел на небо. Удивлялся самому себе, что не обращал внимание на такую красоту. «Лучше б ходил на такие прогулки, чем ворочался ночами, думая, когда наконец усну», — чуть упрекал себя. Покачав головой, всё-таки пошёл домой.       Пятница была в чёрном цвете. И, как казалось прихожанам, чёрный цвет мантии и красный шарф оттеняли и без того бледное лицо священника. Проповедей не было, а бодрый голос святого отца, читавший молитвы и распевавший псалмы вместе с хором, казался тихим и слабым.       — Святой отец, что ж вы так себя мучаете? — вздыхала пара прихожан. — Бог не оценит, если вы себя ему в жертву принесёте.       Ростислав прищуривал глаза, хмурил брови в недоверии.       — Какую жертву? Я в порядке, жив, здоров. Бог избавился бы от меня уже давно, если бы хотел. Он не в восторге от мучений, — отвечал Ростислав.       В ответ было лишь заботливое отеческое похлопывание по плечу от прихожанина, уводившего свою растрогавшуюся жену из храма.       — Да, отец Ростислав, вам бы отдохнуть. Вы не виноваты в смерти Его, не виноваты в том, что люди отрекаются от веры. Ни в чем вы не виноваты. Не нужно нести на себе вселенскую скорбь, — один из пасторов заметил, как блеснули от слёз глаза молодого священника.       — Да я… — хотел возразить Ростислав. Но отмахнулся. — Ладно.       И ушёл на улицу. Свежий воздух после душного зала храма был очень кстати. Пасторы же остались стоять, о чем-то размышляя.       — Нам нужен новый священник? — спросил один из них.       — У нас свой есть. Только ему бы отдохнуть. Сдаётся мне, не ест, не пьёт, лишь молится и Библию заучивает наизусть, — проворчал другой.       — Зато верит всем сердцем, а не как мы, — заметил третий.       — По-моему, он, в отличие от нас, тонко чувствует, что за службы мы служим. Для нас это определённые псалмы, а для него это — определённое настроение, — вмешался кантор. — Давайте не будем на него напирать со своими переживаниями. Он и так у нас очень чувствительный, хоть и кажется жёстким ёжиком. Посмотрим, как после Пасхи пойдёт. Может, и правда отправим отдохнуть.       — Да как мы жить будем? Он наш храм поднял за три года! Хоть каждый год его и щёлкают по носу старые священники, он всё равно много для нас сделал! Больше, чем эти праведники в золотых рясах сделали для своих прихожан, — в разговор вступили и хористы.       — Давайте доживём до Пасхи. Может, это Пост так его подкосил. Он очень строгий Пост держит, — всё же предложил кто-то из пасторов. На этом и решили.       И этот вечер был тихим. Ростислав встретил Александра во дворе. Сам долго бродил, так и не переоблачившись, и пытался найти ответ лишь на один вопрос: что с ним не так.       — Всё с тобой так. Просто не всем дано понять, — отвечал Александр на немой взгляд священника. — Сам-то ты как себя чувствуешь?       — Я себя хорошо чувствую. Только на душе неспокойно, — вздохнул Ростислав.       — Это всё от твоего одиночества. Всё в себе держишь, даже Богу не рассказываешь. Вот потом мысли и начинают играть в чехарду, — продолжал Александр. Положил руку на плечо Ростиславу, расправил крылья, закрывая одним из них голову священника от внезапного дождя. — Ангелы плачут… — задумчиво глянул на тёмно-синее небо.       — Мои мысли стары, как мир. Я виню себя за всё, что происходит с другими людьми. Один из пасторов сегодня сказал, что я не виноват в этом. Видимо, у меня на лице написано то, что я пытаюсь прятать, — горько усмехнулся Ростислав.       — Пастор прав. Ты не виноват. Ты отвечаешь за себя и свой приход, да, но ты не можешь спасти всех, как ни старайся, — произнёс Александр. — Мы постоянно говорим об одном и том же. Может, хоть сегодня расскажешь мне что-то новое?       — Про меня ты всё и так знаешь. А я про тебя знаю примерно ничего, — возразил Ростислав.       — Мои истории чреваты мне чёрными перьями, — усмехнулся Александр.       — Не думаю, что ты перестанешь быть ангелом от этого, — задумался Ростислав.       Александр посмеялся, опустив взгляд в землю.       — Сегодня нельзя исповедоваться, поэтому поговорим как друзья, а не как прихожанин и священник, — сказал ангел.       — Давно пора, — кивнул священник. — Неужели ты хочешь рассказать что-то такое стыдное?       — Не то, чтобы стыдное, но духовенство считает это грехом, — Александр слегка улыбнулся. — А я не считаю. Никто не считает. Надеюсь, ты тоже не считаешь.       — Даже не знаю, что я должен сейчас услышать, — пожал плечами Ростислав.       — Хоть я и стал ангелом, мои чувства остались со мной. Знаешь, почему я перестал ходить в храм? Прихожане шептались, что я как-то не так на тебя смотрю. И я решил избавить тебя, себя и всех от этой мысли. Исчез, хотя тяжело мне эта разлука далась. Я пытался погрузиться в работу, отвлечься, но только эти бесконечные бумажки меня не отвлекали совсем. Я думал о тебе. Видел тебя во снах. Я считал тебя единственной родственной душой и корил себя за то, что я так считаю. Локти кусал, вернуться хотел, но сплетни про себя я слышал почти на каждом углу нашего маленького городишка. И я не хотел, чтобы тебя тоже в этой грязи полоскали. А потом Господь мою душу грешную к себе забрал, приютил, успокоил. Сказал, что я дурачок. И сказал, что мы всё равно встретимся. А поскольку у ангелов только чистые мысли остаются, я понял, что я сам на себя наговаривал. И храм на меня наговаривал. Я чист, как белый лист бумаги. И чувства мои светлы, как солнечный свет, — говорил Александр. Крылья дрожали вместе с его голосом, брызгая дождевыми каплями на одежду.       Ростислав стоял в изумлении. Не мог подобрать слов и закрыл рукой рот от удивления.       — Так что мы оба одиноки, и в этом одиночестве едины, — пытался улыбаться Александр. Но по щекам текли то ли слёзы, то ли капли дождя.       Ростислав не придумал ничего лучше, как обнять Александра. Пальцами перебирал холодные, мокрые перья крыльев. Вот, кто всё это время должен был быть рядом. Не какая-то праведная верующая, а тот, кто сам пришёл в храм и сам искал этих встреч. Только пасторы бы разворчались, заяви им священник такое. Всё прочили в жёны то одну, то другую прихожанку. Только за красивыми глазами святой отец не видел ничего святого, ничего духовного. Души он там не чувствовал. А Александр был тем, в ком была эта душа. Да только церковные правила так строги, держатся на плечах этих пожилых пасторов и пожилых священников, отвергающих всё, что не вписывалось в каноны. Попробуй только заявить что-то, что перечит правилам. Мигом будешь проклят служителями миролюбивой религии и обязательно окажешься в аду за свои светлые чувства.       — И что теперь, в очередной раз назовёшь меня бесом и ещё зачитаешь Библию на интересном месте? — Александр поднял взгляд на Ростислава.       — Будь ты хоть чёртом, но души в тебе больше, чем в любом праведнике! — воскликнул Ростислав. — Куда ни поведёшь меня — я пойду за тобой. В ад — значит, в ад. В рай — значит, в рай. Только подальше от этой лжи, которой они посмели замарать твоё доброе имя.       Ангел уткнулся в грудь священнику, обнимая его. Крылья так и трепыхались в такт его сердцебиению. Священник же перебирал волосы ангела своими длинными пальцами, другой рукой проводил по перьям крыльев, таких мягких и уже таких родных.       — Я обещал без исповедей, но не получилось, — чуть улыбнулся Александр.       — И крылья твои по-прежнему белые, — заметил Ростислав.       — Чернее твоего облачения точно не будут, — заверял Александр. — Я вновь забыл, что ты ещё человек. Тебе нужно отогреться после дождя, а не то простудишься.

***

      Субботняя служба начиналась ближе к ночи. Пасторы разожгли костёр во дворе храма, бросая туда сухие ветки, поломанную деревянную утварь, жухлые, потерявшие всякий вид бумажные журналы, книги, не составлявшие никакой ценности для церкви. Костёр вспыхнул до самого неба, затем утихомирился, и пламя плясало уже в разумных пределах.       Ростислав зажег белую свечу от этого костра. И, рукой прижимая к себе концы белого шарфа с золотой вышивкой, медленными шагами направился к храму. В таких сумерках не было видно даже собственных рук, когда вытянешь их вперёд. И потому священник, освещая себе дорогу пасхалом, шёл в храм. А за его высокой фигурой в белой мантии следовали пасторы.       И в храме была темнота. Лишь только пламя свечи, которую нёс Ростислав, как яркая звезда на ночном небе сияла в этом мраке. Священник встал у алтаря, держа в руках свечу. Прихожане медленно потянулись со своими маленькими, тонкими свечами, зажигали их от пламени пасхала и возвращались на свои места. Маленькие свечи то тут, то здесь мерцали как светлячки.       Ростислав запел своим бархатным баритоном пасхальный гимн. Ему вторил хор, и весь храм заполнился музыкой. Прихожане тоже не оставались в стороне, как умели, тянули строки вместе с хором. Священник положил руку на сердце. В этот момент ему было радостно находиться здесь так, как никогда прежде.       Бодрым, радостным голосом он зачитывал отрывки Библии. Не пытался вдалбливать каждое слово в голову, как это было в начале Поста, наоборот, будто рассказывал о похождениях старого знакомого. И вновь храм запел торжественный гимн, который теперь дополняла органная музыка, не только эхо.       Но полные радости проповеди вызывали лишь трудно сдерживаемые слёзы у всех собравшихся. Воск свечей капал, обжигая руки. Слёзы капали, оставляя пятна на одежде. Лепестки цветов, украшавших храм, падали на пол. А Ростислав, выпрямив спину, продолжал нести свет в своих проповедях. Чувствовал себя он необычайно хорошо. Только никто не видел этого. Всем он казался чуть ли не стоящим одной ногой в загробном мире.       — Возрадуйтесь же: Христос воскрес! — воскликнул Ростислав.       Ответом была звенящая тишина. Ростислав приподнял брови, оглядев храм. Что он, по их мнению, сейчас говорил? О чём вещал так долго? Неужели вместо пасхальных чтений ещё раз, как в четверг и пятницу, зачитал о страстях и распятии?       — Воистину воскрес, — ответил знакомый голос. Ростислав увидел Александра, стоящим у самого входа в зал.       — Воистину воскрес, — робко ответили и прихожане с пасторами.       До самого рассвета прихожане обменивались подарками. Ростислав, как обычно это и бывало, остался в стороне. Сегодня же его как будто специально оставили без капли внимания. Приняли его скромные угощения, сладости всех видов, пряники, испеченные накануне, но ничем не ответили. Священник, вздохнув, удалился в ризницу. Кажется, нельзя быть сразу со всеми. И здесь он уже не свой.       — С праздником, — услышал он рядом с собой. Александр проникал всюду, не дожидаясь приглашений. Ангел стоял перед священником, сложив крылья за спиной.       — С праздником, — Ростислав поднял взгляд на него, оторвавшись от рассматривания узоров на полу. Улыбнулся сквозь слёзы.       Александр положил ему руку на плечо:       — Ты готов пойти со мной?       Ростислав без колебаний ответил:       — Готов.       И, взявшись за руки, они вышли во двор храма. Шли по знакомым аллеям тянущихся вверх ёлок и сосен. Только аллея, которая должна была перейти в парк с озёрами, всё никак не заканчивалась. Но Ростислава это никак не смущало. Он чувствовал себя нужным, пускай и единственному существу, но нужным. И сам был готов идти за Александром, куда бы тот ни вёл.       А тот продолжал вести его за руку за собой, в цветущие всеми цветами сады. Всюду пели птицы, журчали ручьи. Светило солнце и, по привычке, Ростислав зажмурился. Но свет не бил в глаза, наоборот, согревал озябшие руки. И за спиной вдруг зашелестели крылья.       — Ты в раю, Ростик. Мы в раю, — произнёс Александр.       — Мы в раю, — ответил Ростислав. Прослезился, слыша краткую форму своего имени. Так его называли только родители, о которых он ничего не слышал с тех пор, как ушёл учиться в семинарию.       Только вспомнил про родителей, увидел их перед собой. Кинулся обнимать, чувствуя, как в груди от волнения пылает сердце.       — Не плачь, Ростик, ты с нами, и это важнее, чем прошлые обиды, — приговаривала мать.       — Бог всех любит, и у Бога все живы, — говорил отец.       — Вот, а ты в ад хотел, тоже мне, — шутя, упрекнул Александр, когда они с Ростиславом остались вдвоём.       — Если б я думал, что попаду в рай, у меня был бы ещё более тяжёлый характер, — чуть улыбнулся Ростислав.       — Я бы всё равно нашёл способ, как тебя сюда привести, — сказал Александр, взяв Ростислава за руки.       А на земле вдруг все всполошились. Пасторы забегали по всему храму и всем пристройкам. Засуетились прихожане.       — Отец Ростислав! Святой отец! Простите нас! — всюду искали своего священника.       Но не нашли. Обнаружили лишь ангельское перо, лежавшее поверх Библии.       — Я слышал легенду, что всех священников этого храма забирают к себе ангелы, когда подходит срок, — обмолвился кантор.       — Ангелов не существует! Вздор! — ответил кто-то из пасторов.       — А это тогда что? — кантор поднял белое перо.