Gelé dans le temps

Гертс было всего восемь лет, когда её мать умерла. Она плохо помнила тот день — только обрывки: Мягкие руки, что обнимали её перед сном. Запах лаванды, пропитавший дом. Голос, который напевал колыбельную. А потом… пустота. Её отец сообщил ей о смерти матери спокойно, без эмоций. «Несчастный случай», — сказал он, даже не удосужившись посмотреть в глаза маленькой девочке, которая ничего не понимала. «Она попала в аварию». Гертс тогда не осознавала, что-то в его словах казалось странным. Ей было больно, но она привыкла не задавать лишних вопросов. Отец никогда не был человеком, который терпел слабость. После смерти матери он изменился. Нет, он всегда был строг, но после этого стал ещё холоднее. Он окружил себя жестокими людьми, мрачными фигурами, которые приходили в их дом по ночам, ведя серьёзные разговоры. Гертс с детства росла среди оружия, угроз и приказов. Она не понимала этого мира, но знала одно — её отец был не таким, как другие. ---- Это был обычный день в японской школе, где она училась. Девятилетняя Гертс сидела в углу двора, обхватив колени руками. У неё был синяк на щеке — результат драки с мальчишками, которые решили, что раз она одна, то её можно сломать. Но Гертс не ломалась. Просто в тот день она впервые почувствовала, что ей не хватает чего-то. Или кого-то. — Эй! Она подняла голову. Перед ней стояла девочка, чуть ниже её ростом, с коричневыми волосами, заплетёнными в два косички. На её губах играла улыбка, а в руках была пачка цветных карандашей. — Почему ты тут одна? Гертс ничего не ответила, просто посмотрела на неё холодно. — Меня зовут Хамза, — девочка присела рядом, будто так и должно быть. — Хочешь, я нарисую тебя? Гертс нахмурилась. — Зачем? — Потому что ты интересная. Это прозвучало так просто, так искренне, что Гертс впервые за долгое время не знала, что сказать. Хамза достала свой блокнот и начала рисовать. Гертс молча смотрела, как карандаш скользит по бумаге, как появляются черты. — Всё готово! Хамза развернула блокнот и показала ей рисунок. Гертс посмотрела на него, потом на Хамзу, потом снова на рисунок. — Это не я. — Это ты. Просто ты забыла, какая ты на самом деле. Гертс впервые после смерти матери смеялась — её заставила смеяться маленькая человечка с милым личиком. С того дня Хамза не отходила от неё. Она болтала о всякой ерунде, смеялась, рисовала её снова и снова, будто пыталась поймать её сущность на бумаге. Гертс не понимала, почему позволяла ей это. Она не привыкла к доброте. Она не знала, как реагировать на тепло. Но рядом с Хамзой… Рядом с ней она впервые за долгое время чувствовала, что жива. Хамза была её противоположностью — мягкая, добрая, открытая. Но почему-то Гертс чувствовала, что именно она её панацея. Единственное лекарство от той пустоты, что сжирало её изнутри. Она была первой, кто научил её улыбаться. Первой, кто показал, что мир не такой тёмный, каким она привыкла его видеть. --- Отец Гертс начал замечать перемены. Он не был человеком, который упускает детали. Гертс всегда была строгой, серьёзной, жёсткой — точной копией того, кем он хотел её видеть. Она не плакала, не капризничала, не просила ничего. Она знала правила этого мира: или ты сильный, или ты ничто. Но потом появилась эта девочка. Хамза. Она была как луч света, прорезавший тьму. Гертс стала мягче, её взгляд уже не был таким холодным, в ней появилось что-то… живое. Это раздражало. Это было неприемлемо. Он долго наблюдал. Ждал. А потом решил, что пора действовать. ---- Всё произошло в один вечер. Отец Гертс пришёл к ним в дом. Он не поднимал голоса, не делал резких движений — он просто сидел в их гостиной, спокойно размешивая ложечкой чай в фарфоровой чашке. — Ваша дочь… слишком близка к моей, — произнёс он, не отрывая взгляда от золотистой жидкости. Отец Хамзы нахмурился. — Что вы имеете в виду? — Моя дочь не должна быть слабой, — продолжил он, делая глоток. — Но эта дружба делает её именно такой. Мать Хамзы сжала руки на подлокотнике кресла. — Гертс счастлива рядом с нашей дочерью. Они… — Они дети, — перебил он, наконец поднимая глаза. Его взгляд был стальным. — И пока они дети, мы, взрослые, должны принимать правильные решения. Отец Хамзы выпрямился. — Если вы хотите, чтобы наша дочь перестала дружить с вашей… — Я не хочу. Я требую. В комнате повисла напряжённая тишина. Отец Гертс отставил чашку на блюдце и медленно наклонился вперёд. — Я уважаю вас и ваш бизнес. Вашу семью. Но вы должны понимать, что не всё в этом мире решается деньгами и статусом. Есть вещи, которые решаются иначе. Отец Хамзы смотрел на него с холодной яростью. — Это угроза? — Это предупреждение. Родители Хамзы были людьми влиятельными, но даже их статус не мог защитить их от угроз, если они исходили от правильных людей. Он поднялся на ноги и направился к выходу. Но перед тем, как исчезнуть за дверью, бросил через плечо: — Вы же любите свою дочь, не так ли? Это был последний удар. Родители Хамзы любили её. Она была их сокровищем, их бриллиантом, их светом. Они всегда оберегали её, давали ей всё, что могли. Но впервые они столкнулись с тем, от чего не могли защитить её. Им было жалко Гертс. Они знали её — эта девочка с печальными глазами и сдержанными улыбками была частью жизни их дочери. Хамза рассказывала о ней каждый день, с восторгом, с нежностью. Но они не могли рисковать. Не могли позволить, чтобы Хамза оказалась втянутой в тьму, окружавшую семью Гертс. Решение далось тяжело. Им пришлось сказать Хамзе, что они переезжают. Они не объяснили почему. Не сказали, что это ради её же безопасности. Хамза не понимала. Она плакала, умоляла их остаться, спрашивала, в чём дело. Но ответа не было.

Последний день

Гертс не знала, что её подруга уезжает. Она пришла к ней, как обычно, но застала дом Хамзы опустевшим. Двери были закрыты, окна тёмные. Ни одного знакомого силуэта за занавесками. Только дворник, подметающий улицу, бросил короткую фразу: — Они уехали. Гертс застыла. — Как… уехали? — Собрали вещи и уехали. Вчера вечером. Она не помнила, как оказалась в своём доме. Как поднялась в свою комнату и села на кровать, глядя в пустоту. Хамза не сказала ей ни слова.Не попрощалась. Просто исчезла. Как и все, кого она любила. И тогда Гертс поняла: слабость нужно искоренять. Любовь делает тебя уязвимым. Она не даст себе больше привязываться. Никогда. После ухода Хамзы Гертс почувствовала, что мир стал тише. Не потому, что вокруг вдруг исчез шум улиц или звук ревущих моторов, а потому, что внутри неё самой что-то затихло. Как будто кто-то выдернул последние нити, связывающие её с прошлым, и теперь ей оставалось лишь идти вперёд — одной. Не потому что у неё не было друзей, она сама больше не хотела привязываться.

Прошёл год

Она привыкла к одиночеству. Оно стало её защитой, её щитом. В этом мире нельзя быть слабой. Отец научил её этому ещё в детстве. Гертс никогда не знала, кем её отец был на самом деле. Для неё он всегда оставался строгим, но справедливым человеком. Он не сюсюкался с ней, как другие отцы с дочерьми, не приносил плюшевых медведей и не говорил о сказках. Он говорил о реальности. О мире, где выживают только сильные. Её детство прошло в тренировках. Пока другие девочки учились танцевать или играли с куклами, Гертс училась драться. Отец заставлял её вставать раньше всех и делать пробежку, а затем часами отрабатывать удары. «Ты не имеешь права быть слабой», — говорил он, когда она падала, тяжело дыша от усталости. Но она не понимала, зачем всё это. Пока однажды не увидела, кто её отец на самом деле. Гертс было десять, когда она случайно подслушала разговор. Отец разговаривал с каким-то мужчиной, голос которого звучал грубо и низко. Она не помнила слов, но помнила ощущения. Страх, который сковал её, когда она увидела пачки денег на столе. Запах сигарет, которым пропахли бумаги. Лёгкую усмешку отца, когда он сказал что-то вроде: — Ты знаешь правила, кто-то должен заплатить. В тот день она впервые задумалась: чем занимается её отец? Позже, когда она стала старше, слухи начали доходить до неё. Глава мафии. Человек, чьё имя знали все в преступном мире. Человек, который мог одним словом решить судьбу любого. Но он оставался её отцом. Человеком, который лично лечил ей раны, если она падала. Который заставлял её тренироваться, но никогда не кричал на неё. Который всегда говорил: — В этом мире у тебя только два выбора: либо ты охотник, либо добыча. И Гертс выбрала быть охотником. ---- Когда она выросла, отец начал запрещать ей всё. Он не хотел, чтобы она участвовала в гонках, не хотел, чтобы она рисковала. Она знала, что он желал ей лучшего. Но лучшего для кого? Для него? Гертс не могла принять жизнь в клетке, пусть и золотой. Она сбегала, она делала то, что хотела, и она выиграла свой первый заезд, доказывая, что может справиться сама. Но отец не хотел видеть её гонщицей. Он не хотел, чтобы она стала кем-то, кого он не мог контролировать. Он устроил ей ловушку. Гертс узнала об этом слишком поздно. Дождь лил стеной в тот день, когда она потеряла контроль над машиной. Гертс помнит лишь секунды — руль, который не слушается. Свет фар, вспыхнувший перед глазами. Грохот удара, звук ломающегося стекла. Боль. Она выжила. Но что-то в ней умерло. Гертс пришла в сознание после аварии, она поняла всё сразу. Тело болело, но разум оставался таким же острым. Она помнила каждую секунду гонки, помнила звук удара, помнила, как машина перевернулась, как металл скрежетал по асфальту, как огонь охватил капот… Но когда глаза привыкли к свету, когда она снова услышала этот голос — холодный, властный, голос отца — Гертс впервые осознала, что этот мир никогда не изменится. Она поняла, что, если останется той же, он никогда не оставит её в покое. Тогда и родилась её ложь. — Она потеряла память. Частично, — сказали врачи. — Скорее всего, временно. Гертс не исправила их. Просто приняла это как щит. И отец поверил. Это было первое её настоящее поражение, но и её первая победа. Она посмотрела ему в глаза и поняла: он действительно так думал. Он действительно считал, что, разрушив её мечту, он спас её. С тех пор что-то в ней сломалось. Она стала холодной. Закрытой. Она больше не говорила о своих чувствах. Не показывала слабости. Она научилась жить так, как её учили. И с того дня, когда её машина разбилась, Гертс дала себе обещание. Она никогда больше не позволит никому управлять своей жизнью ---- После выписки всё изменилось. Отец перестал контролировать её так сильно, но не потому, что перестал интересоваться, а потому что разочаровался. — Ты больше не та, — сказал он однажды, изучая её. — Разве ты не рад? — усмехнулась Гертс. Но внутри ей было страшно. Она знала, что это временно. Она знала, что если он заметит что-то подозрительное, всё вернётся. Поэтому создала новую себя. Она перестала быть прежней, не выражала эмоции,не проявляла слабость. Она всегда была в окружении людей, которых могла контролировать. С двумя парнями рядом, всегда, чтобы отец видел, что у неё есть защита. Или ебанутые друзья. Она стала той, кого он не мог просчитать. И это работало. --- Учёба для Гертс никогда не была важной. Она оказалась в этом элитном университете не потому, что мечтала о нём, а потому, что так решил её отец. Он перевёз её в Нью-Йорк, выбрал университет, и Гертс просто приняла это как данность. Два года здесь пролетели быстро. За это время она успела стать известной не благодаря учёбе, а благодаря своему имени, дерзости и, конечно же, гонкам. В университете учились дети богачей — те, кто привык получать всё на блюдечке и считал себя выше других. Многие из них скрывали свою сущность, заботясь о репутации своих родителей. Но Гертс была другой. Ей было плевать. Она жила так, как хотела. Она могла прийти на занятия — или не прийти. Делала то, что вздумается, и не спрашивала разрешения. Преподаватели давно привыкли к её хаотичному расписанию, а студенты — к её выходкам. Кто-то восхищался, кто-то осуждал, но никто не оставался равнодушным. Она была обсуждаемой фигурой. После недели перерыва Гертс снова вернулась в университет.

Библиотека.

Тишина, нарушаемая только шелестом страниц. Обычно Гертс не приходила сюда. Ей не нужно было это место. Но сейчас она стояла у входа, глядя на девушку, чьи волосы слегка спадали на страницу учебника, пока та что-то сосредоточенно читала. Она знала, кто это. Конечно, знала. Хамза. Имя, которое Гертс никогда не забывала. Долгое время она смотрела, не двигаясь. Как глупо. Как глупо было надеяться, что прошлое останется прошлым ,думать, что встреча не вызовет в ней ничего. Но это вызвало. Тёплое, почти забытое чувство, которое она тут же затоптала внутри себя. Нет. Не сейчас. Не с ней. Не в этом мире. Шаги прозвучали глухо по деревянному полу, когда она подошла ближе. Хамза не сразу заметила. Но потом подняла голову. И Гертс увидела её глаза. Широкие, наполненные чем-то, что она не хотела сейчас анализировать. Её взгляд скользнул вниз. Пальцы Хамзы сжали край стола. Гертс поняла. Она увидела Она вспомнила. Проклятье. Нужно было что-то сказать. Что-то, что разорвёт этот момент. — Ты заняла моё место. Голос прозвучал ровно, спокойно, но с вызовом. Она видела, как Хамза сжалась, как её дыхание перехватило, как в глазах промелькнула растерянность. И затем... — Гертс?.. Как удар в грудь. Секунда. Долгая секунда. Хамза узнала её. Конечно, узнала. Но Гертс не могла себе позволить этого. Её отец. Его люди. Все они. Если он узнает, кто такая Хамза, он не оставит её в покое. Нет. Она не допустит. Поэтому она сделала единственное, что могла. Она посмотрела прямо в глаза той, кого когда-то защищала, той, чьё детство было связано с её собственным… и разрушила всё. — Ты кто? Она увидела, как что-то сломалось в Хамзе. Как искра надежды в её глазах медленно гасла. И всё же, Гертс не позволила себе дрогнуть. — Никто, — тихий ответ, будто нож в сердце. — Отлично. Тогда в следующий раз не мешай, заняв моё место. Она развернулась и ушла, сделала единственное, что могла. Сделала вид, что не узнала. Но как долго она сможет играть в эту игру?