Спеши любить

Центром нашей жизни всегда являлась церковь — а их только в пределах города стояло около двухста. Во времена моего детства церкви возвышались буквально на каждом углу — и каждая считала себя лучше остальных. В те времена одна из местных церквей, — объединившись с местной средней школой, взялась оказывать помощь в различных мероприятиях. От дня города, до Пасхи, Масленицы и прочего. Главным в этой церкви был богослужитель — Тимур Позов, который служил здесь, наверное, со времён Моисея. Это, конечно, преувеличение, но от старости Тимур сделался каким-то прозрачным. Кожа у него была очень тонкая — честное слово, было видно, как кровь бежит по венам, а синяки под глазами были больше самих глаз. Не исключено, что всё это от усталости. Как-никак человек бывалый, много людей на своём пути встретил. Но таких плохих детей как мы — никогда. Он сам нам об этом сказал. В детстве мы с приятелями прятались за деревьями, когда видели мужчину на улице, орали ему вслед «Позов — прелюбодей!», хихикали как идиоты (таковыми мы и являлись, и являемся до сих пор) и, конечно, считали себя самыми умными существами из всех, что когда-либо населяли нашу страну, хотя не то что бы страну, планету! Старина Позов замирал как вкопанный и навострял уши — клянусь, они действительно шевелились! Он густо краснел, будто хлебнул бензина. (иногда мне казалось, что только его он и пил) Прищурившись, он оглядывался в поисках хулиганов, а потом столь же внезапно вновь начинал бледнеть, пока кожа не обретала прежний безжизненный оттенок. Клянусь, на это стоило посмотреть. Повторяю, мы прятались за деревом, а Тимур (надо же было родителям дать ему такое имя!) стоял и ждал, пока мы не выдадим себя, — видимо, он считал нас дураками. (таковыми мы и являлись) Мы зажимали рты руками, чтобы заглушить смех, но в конце концов Тимур неизменно нас вычислял. Он поворачивался, пока не оказывался лицом к нашему укрытию, и устремлял взгляд своих блестящих глаз прямо на меня. — Я знаю, что это ты, Сергей Матвиенко, — говорил он с диким презрением — И Бог тоже знает. Подождав минуту для эффекта, он шагал прочь, а во время воскресной проповеди указывал на нас и говорил что-то вроде: «Бог милостив к детям, но и дети не должны Его разочаровывать». Мы сползали под скамью не от стыда, а чтобы скрыть новый приступ смеха. Странно, но Позов совершенно нас не понимал — а ведь у него у самого был ребёнок. Сын. Хотя об этом позже. Мой отец — был большой шишкой, и все, включая Тимура Позова, его знали. Эти двое не ладили, пусть даже отец ходил в церковь всякий раз, когда был в городе, а такое, случалось редко. Возвращаясь домой после церковной службы, папа обычно говорил: «Позов сегодня в прекрасной форме. Надеюсь, ты слышал ту часть проповеди, которая касалась бедных…» Да, папа, конечно. Отец старался разряжать ситуацию по мере возможности. Подозреваю, что именно поэтому он продержался в бизнесе так долго. Этот человек мог посмотреть на самого безобразного в мире ребёнка и сказать что-нибудь приятное. «Какой изящный малыш», —говорил он, когда ему показывали младенца — гидроцефала, а если у малышки оказывалось родимое пятно на пол лица, он восклицал: «Держу пари, это самая прелестная девочка на свете!» Однажды к нему подвезли мальчика в инвалидном кресле. Отец взглянул на него и произнёс: «Готов поклясться, ты самый умный парень в классе». И он не ошибся! Да, подобные трюки ему отлично удавались, он частенько выходил сухим из воды. Мой отец не был уж таким плохим человеком — в конце концов, он меня не бил, и всё такое. Просто его не было рядом, когда я рос, мне неприятно так говорить, потому что в наши дни люди повадились оправдывать этим своё дурное поведение. «Мой отец меня не любил, и поэтому я стал стриптизером». Я же не оправдываюсь, а просто констатирую факт, хотя оправдываться было чему. Дедушка брал моего отца на охоту и рыбалку, учил его играть в футбол, устраивал праздники в честь дня рождения и так далее. Для меня же отец наоборот был чужаком — человеком, которого я почти не знал. В первые пять лет своей жизни мне казалось, что у всех детей отцы живут где-то в другом месте. Я считал так до тех пор, пока мой лучший друг Антон Шастун не спросил, кто этот тип, который приехал к нам недавно. — Мой папа, — Гордо ответил я. — Ого, — сказал Антон, открывая очередную шоколадную конфету. — Не знал, что у тебя есть папа. Это было равносильно пощёчине. Итак, меня воспитывала мама. Славная женщина добрая и милая, о такой матери мечтает большинство людей. Но она не была и не могла быть образцом для подражания. Этот факт + разочарование в отце сделали меня из зарядным бунтарём в самом нежном возрасте. Впрочем, не то чтобы совсем пропащим. Мы с прятелями тайком удирали из дома по вечерам пачкали чужие машины. И щёлкали семечки на церковном дворе. Но все эти вещи заставляли взрослых качать своими головами и шептать собственным детям: «Ты ведь не хочешь стать таким, как Матвиенко? Ему прямая дорога в тюрьму!» Да, я плохой парень, который ест семечки. Вообразите себе. Короче говоря, мой отец и Позов не ладили. Судя по всему они знали друг-друга давным-давно. Позов был лет на десять старше отца. Позову стукнуло тридцать три, когда он женился; в сорок пять родился сын, Дмитрий Позов. Его супруга, маленькая, худенькая женщина. До появления Димы она пережила шесть выкидышей. Она умерла от родов, оставив Тимура одного, с сыном на руках. Вот собственно и история его жизни. Мы жили с ним в одном районе и я знал его как облупленного. Он тоже знал меня как облупленного. Он любил мою мать и искренне верил, что плохой характер я наследовал от отца. Скорее всего так оно и было. Дима Позов учился со мной в одном классе. Он был тихим и спокойным мальчиком. Носил очки, видимо любил читать. По наказу отца ходил в театральный кружок, и просто был хорошим человеком. Ходить на театральный кружок было хорошей идеей, особенно для школьника. Занятия обычно происходили во время уроков, поэтому лучше было перетерпеть занятие, чем ненавистную химию, ей богу. Лично я не собирался изучать драматургию — честное слово, не собирался, но выбирать пришлось между ней и химией. Я думал, это будут не уроки, а сплошной праздник, особенно со вторым вариантом. Ни тетрадок, не контрольных, не лабораторных работ; никаких протонов, нейтронов и формул — что может быть лучше для старшеклассника? Я был абсолютно в этом уверен и записался к руководителю кружка — Павлу Воле, ничуть не сомневаясь, что на уроках буду спать, положив под голову что-то мягкое, (например болт, который я положил на химичку: }) я любил поздние прогулки и изрядно не высыпался. В первый же день я опоздал, войдя в класс через несколько минут после звонка, я сел на заднем ряду. Воля стоял к нам спиной и выводил свою фамилию на доске, довольно размашистыми буквами, как будто мы виделись впервые. Его знали все, и не знать было просто невозможно. Он был довольно высоким, стройным и скорее всего даже мускулистым. Вся школа знала, что он ходит в зал заниматься. Почти все девушки (и несколько парней нетрадиционной ориентации) пускали на него слюнки. Он любил официальные костюмы, хотя иногда приходил в пресловутых кофтах и домашних штанах. При встрече он говорил всем «Приве-е-ет», специально растягивая последний слог. Воля знал себе цену и до сих пор не женился, что усугубляло ситуацию. Каждая девушка из школы хотела стать его будущей женой, а он в свою очередь испытывал к ним сочувствие. Под своей фамилией он написал перечень целей, которые нам предстояло достичь в течение года. Номером первым значилось «самовнушение», далее «самоанализ» и, наконец, «самореализация». Павел Воля был слегка помешан на всевозможных«Оставьте отзыв, молюсамо» и, возможно, даже опередил своё время в вопросах психотерапии. Но я опять-таки отклоняюсь от темы. Лишь когда начался урок, я заметил нечто странное. Мальчиков и девочек в моей школе было примерно поровну; поэтому я страшно удивился, когда обнаружил, что девяносто процентов моих нынешних одноклассников - девочки. В классе помимо меня сидел ещё один парень, тот самый Дима Позов; я счёл это хорошим предзнаменованием и даже ощутил что-то вроде эйфории. Девчонки, девчонки, девчонки; — и никаких контрольных. Вот всё, о чём я мог думать Признаюсь, что никогда не отличался проницательностью. Димка Позов как я уже говорил, был хорошим парнем. Честное слово. Мы всю жизнь проучились вместе, поэтому не могу сказать, что я ни разу не перекинулся с ним и парой слов. Когда то во втором классе, он целый год сидел со мной за одной партой, и мы даже иногда болтали, но отнюдь не проводили свободное время в одной компании — скорее наоборот. В школе я общался с одними, а после уроков — совсем с другими, так что Дима вообще не стоял на повестке дня. Не то чтобы Дима был непривлекателен или откровенно некрасив — поймите меня правильно. К счастью, он походил на мать — та судя по фотографиям не была дурнушкой (хоть и вышла в итоге бог весть за кого). Но с другой стороны, красивым я его тоже не считал. Худой, темноволосый, кареглазый, Дима по большей части казался таким… Простым, что никто не обращал на него внимания. Он не заботился о своей внешности, потому что предпочитал «внутреннюю красоту», и выглядел соответственно. Сколько я его знал — учтите, не так уж мало, — Дима постоянно ходил в одном и том же, в своих тёмных штанах и белой рубашке. Мы думали, что это очередная фаза и Дима рано или поздно повзрослеет, но ничего подобного не произошло. За три года в старшей школе он ничуть не изменился. Менялся только размер одежды. Не только внешность отличала Диму от других парней; он вёл себя иначе. Не ходил по кафешкам, не бродил по клубам и дружкам. Я знал, что у него никогда не было девушки, иначе его отца хватил бы удар. Но даже если бы он вдруг сошёл с ума и позволил сыну ходить на свидания, он бы все равно не стал бы этого делать. Дима всегда носил с собой Библию; если одного Тимура было недостаточно, чтобы держать девушек на расстоянии, то Священное Писание казалось мощным оружием. Лично я относился к Библии как самый обычный подросток, а Дима извлекал из неё удовольствие, совершенно мне непонятное. Он постоянно читал Библию на переменах в школе. В моём представлении это было слишком даже для сына священника. Как угодно, но штрудировать послания апостола Павла куда менее увлекательно, нежели флиртовать Однако Дима и не думал останавливаться. То ли из-за Библии, то ли из-за отцовского влияния он искренне полагал, что нужно помогать ближнему, и именно этому посвятил свою жизнь. Добровольной работы в сиротском приюте ему было мало. Он вечно собирал пожертвования и тратил их на сирот. На свои карманные деньги он покупал приютским детям игрушки или просто опускал сбережения в церковную корзинку для пожертвований. Иными словами, это был парень, рядом с которым все мы казались плохими.