Спеши любить

В начале декабря, спустя две недели после начала репетиций, Воля отпускал нас затемно, и однажды Дима спросил, не могу ли я проводить его домой. Не знаю, с чего ему это взбрело в голову. Питер в те годы трудно было назвать криминальным городом. Единственное на моей памяти убийство совершилось шесть лет назад – какого-то парня пырнули ножом. Началась страшная суматоха; перепуганные женщины звонили в полицию и спрашивали, не бродит ли по округе вооруженный псих в поисках невинных жертв. Запирали двери, заряжали ружья; мужчины засели у окон, высматривая на улице подозрительную личность. Но все разъяснилось еще до утра, когда виновник сам явился в полицию и сдался, сообщив, что это была обыкновенная пьяная драка. Судя по всему, жертва попыталась смыться, не заплатив. Парень получил шесть лет за непреднамеренное убийство. Наверное, самое скучное занятие на свете было работать полицейским в нашем городе; впрочем, эти парни важно бродили по улицам, часами торчали в кафе и рассуждали о «преступлениях» с таким видом, как будто, сами раскрыли дело. Фишера. Но нам было по пути, и я не мог сказать «нет», не обидев Диму. Не то чтобы он мне совсем не нравился или что-то в этом роде — поймите меня правильно, — но когда приходится проводить с каким-то человеком по нескольку часов ежедневно (и предстоит делать это по крайней мере еще неделю), ты невольно боишься сотворить что-нибудь такое, что испортит следующий день для вас обоих. Спектакль должен был состояться в пятницу. Паша все время восторгался нашими успехами и произносил свое любимое «великолепно!» — Это будет великолепное представление, — объявил он. — Что-то потрясающее. Накануне он сообщил нам, что в актовом зале поставят дополнительные стулья, чтобы вместить побольше зрителей. Мы охали и ахали, как будто и впрямь предстояло значительное событие. Не забывайте, среди нас были и такие, как Артем. Наверное, он думал, что это единственный в его жизни шанс обратить на себя внимание. И скорее всего, увы, был прав. Если вы подумаете, что я с нетерпением ждал пятницы, то сильно ошибётесь. Приятели по-прежнему не давали мне проходу, а свободного вечера не выдавалось уже целую вечность. На плаву меня поддерживала лишь мысль о том, что я поступаю «правильно». Конечно, это не бог весть какое утешение, но в данном случае оно было единственным. Иногда я чувствовал себя вовсе даже не плохо, хотя никогда и никому в этом не признавался. Я буквально видел ангелов на небесах, которые с надеждой смотрят на меня, украдкой вытирают слезы и говорят, какой я замечательный и великодушный. Я провожал Диму, размышляя обо всем этом, когда он вдруг спросил: — Правда, что вы с друзьями иногда ходите на кладбище ночью? Я удивился, что его интересуют подобные вещи. Хотя трудно было назвать наши похождения секретом, Диме вряд ли полагалось об этом задумываться. — Да. — Я пожал плечами. — Иногда. — И что вы там делаете? — Не знаю… — сказал я. — Болтаем… шутим. Просто нам нравится там бывать. — И тебе не страшно? — Нет. А разве тебе было бы страшно? — Не знаю… — ответил он. — Возможно. — Почему? — Я бы все время боялся поступить неправильно. — Мы не делаем там ничего плохого. Ну, то есть не переворачиваем надгробия и не оставляем за собой мусора, — сказал я. — А вам доводилось когда-нибудь просто сидеть и слушать, как стрекочут сверчки, шуршит листва, дует ветер? — спросил он. — Или лежать и смотреть на звезды? Дима, сам будучи подростком, не знал о подростках ничего. — Нет, — сказал я. Он кивнул: — Наверное, именно этим я бы и занимался, если бы однажды пришёл туда. Смотрел бы по сторонам или тихонько сидел и слушал. Разговор показался мне странным; на продолжении я не настаивал, и несколько минут мы шли молча. Поскольку Дима начал расспрашивать, я вроде как почувствовал себя обязанным сделать то же самое. — А чем ты занимаешься? — спросил я. — Помимо поездок в приют, помощи животным и чтения Библии? Мне самому казалось это нелепым, но Дима действительно так и жил. Он улыбнулся. Наверное, его удивил подобный вопрос, и еще более — мой интерес. — Ну, я много чего делаю. Делаю уроки, провожу время с папой. Мы играем в карты. — Ты когда-нибудь гулял с друзьями? Просто слонялся без дела? — Нет, — признался он. Судя по тону, сам Дима прекрасно понимал, что никто не горит желанием гулять в его обществе. — Тебе, наверное, очень хочется в колледж, — сказал я, чтобы сменить тему. Дима ненадолго задумался. — Сомневаюсь, что я вообще буду поступать, — равнодушно отозвался он. Эти слова застали меня врасплох. Дима был одним из лучших учеников и вполне мог удостоиться чести произносить прощальную речь при выпуске. Кстати сказать, мы уже держали пари, сколько раз она упомянет в этой речи волю Божью. Я утверждал, что четырнадцать (на выступление отводилось всего пять минут). — А как же СПбГУ? Тебе бы там, наверное, понравилось, — сказал я. Дима лукаво взглянул на меня: — Хочешь сказать, мне там самое место? Он порой попадал не в бровь, а в глаз. — Я не то имел в виду, — торопливо поправился я. — Говорят, ты хотела туда поступить. Дима пожал плечами, не ответив; честно говоря, я не знал, как это понимать. Мы дошли до его дома и остановились напротив крыльца. В окне гостиной сквозь занавеску я разглядел силуэт Тимура. В комнате горел свет; Тимур сидел на кушетке у окна, наклонив голову, как будто что-то читал. Вероятно, Библию. — Спасибо, что проводил, Сережа. — Дима окинул меня взглядом, прежде чем подняться на крыльцо. Наблюдая за ним, я не мог удержаться от мысли, что сегодня состоялся самый странный из всех наших разговоров. Пусть некоторые ответы Димы и звучали необычно, он казался абсолютно нормальным. На следующий день, когда я снова провожал его, Дима спросил, как поживает мой отец. — Нормально, наверное, — ответил я. — Он тут редко бывает. — Ты скучаешь? — Иногда. — Я тоже скучаю по маме, — сказал он, — хотя и никогда её не видел. Тут я впервые осознал, что у нас с Димой есть нечто общее, и задумался. — Тебе, наверное, трудно, — искренне произнес я. — Мой отец для меня практически чужой, но он все-таки есть. Дима взглянул на меня искоса, затем снова отвел взгляд и принялся поправлять кофту. Я уже давно заметил: он делал это, когда нервничал. — Пойми меня правильно, я очень люблю папу, но иногда все же задумываюсь: каково это — иметь мать? Наверное, с ней мы могли бы разговаривать о тех вещах, которые невозможно обсуждать с отцом. Я решил, будто он имеет в виду отношения. И далеко не сразу понял, что ошибаюсь. — А как тебе живется с отцом? Дома он такой же, как в церкви? — Нет. У него отличное чувство юмора. — У Тимура? — выпалил я. Трудно было даже представить себе такое. Наверное, Дима неприятно удивился, когда я назвал его отца просто по имени, но не возразил. Помолчав, он заметил: — Не удивляйся. Ты полюбишь его, если узнаешь получше. — Сомневаюсь, что однажды мне это удастся. — Как знать, Сережа. — Дима улыбнулся. — Возможно, таков Божий промысел. Я терпеть не мог, когда он так говорил. Общаясь с ней, люди буквально чувствовали, что он каждый день беседует с Богом. — Интересно, как бы его узнать? — поинтересовался я. Дима не ответил, только улыбнулся собственным мыслям, как будто хранил некий секрет. Я уже сказал, что терпеть не мог, когда он так делал. На следующий вечер мы заговорили о Библии. — Зачем ты всегда носишь ее с собой? — спросил я. Я думал, Дима носит Библию просто потому, что он сын священника. Не трудно было это предположить, учитывая то, как относился к Писанию сам Тимур. Но книга была старой и потрепанной, а Дима казался мне человеком, который будет каждый год покупать себе новую Библию лишь затем, чтобы увеличить количество продаж. Он молча прошёл несколько шагов, а затем ответил: — Это мамина Библия. — Оу!.. — Я почувствовал себя так, как будто раздавил ручную черепашку. Дима взглянул на меня: — Ничего страшного, Серёж. — Прости, что спросил. — Не стоит. Ты ведь не имел в виду ничего такого. — Он помолчал. — Маме и папе подарили эту Библию на свадьбу, но мама попросила ее себе. Она часто ее читала, особенно когда приходилось нелегко. Я вспомнил о выкидышах. Дима продолжал: — Она любила читать Библию по вечерам перед сном и взяла ее с собой в больницу незадолго до родов. Когда папа узнал, что мама умерла, он забрал Библию из больницы вместе со мной. — Сочувствую, — отозвался я. Когда тебе рассказывают что-нибудь грустное, больше ничего, пожалуй, и не скажешь. — Эта книга как будто… часть мамы. Ты меня понимаешь? — В голосе Димы не звучало грусти, и оттого мне сделалось еще хуже. Услышав эту историю, я снова подумал о том, что его вырастил Тимур, и не нашел слов. Раздумывая над ответом, я услышал, как позади сигналит машина; мы с Димой остановились и обернулись одновременно. В машине сидели Арсений и Антон. — Поглядите-ка, кто это, — сказал Арс, перегибаясь со своего места. До сих пор я не рассказывал ему, что провожаю Диму домой; у подростков мозги устроены таким образом, что все чувства, охватившие меня после истории с Библией, точно рукой сняло. — Привет, Арсений, Антон, — весело сказал Дима. — Провожаешь его, Серый? – спросил Арс с дьявольской усмешкой. — Привет, Арс, — отозвался я. — Отличная ночь для прогулок, — продолжал он. Дима улыбнулся: — Да, ты прав. Арс огляделся с задумчивой улыбкой и сделал глубокий вдох. Я готов был поклясться, что он притворяется. — Старик, да здесь и в самом деле прекрасно. — Он вздохнул, уставился на нас и пожал плечами. — Я бы подвез вас, но ведь сидеть в машине не так приятно, как бродить под звездами. Ни за что не стану лишать друзей такой возможности. Он сказал это так, будто оказал нам огромную услугу. — Мы уже практически дошли, — сказал Дима. — Я собирался предложить Сереже стаканчик сидра. Не хочешь присоединиться? Сидр? У него дома? Он об этом не говорил… Я сунул руки в карманы, гадая, может ли дело обернуться еще хуже. Машина медленно тронулась с места. Дима, видимо, подумал, что Арс — аккуратный водитель. Ничего подобного, хотя он всегда умудрялся избегать неприятностей, если попадал в аварию. Помню, однажды, помяв бампер, он соврал матери, что на дорогу прямо перед машиной выскочила корова. «Все произошло так быстро, ма, она взялась буквально из ниоткуда – вылетела на дорогу, и я не успел затормозить». Конечно, все знают, что коровы не берутся из ниоткуда, но мать ему поверила. Когда они отъехали, Дима с улыбкой обернулся ко мне: – У тебя хорошие друзья, Сереж. – Да, конечно. Заметьте, как осторожно я подбирал слова. Проводив Диму до дому и отказавшись от сидра, я угрюмо зашагал к себе. Утром вся школа знала, что я провожаю Диму домой. Пошли новые сплетни – на сей раз еще хуже, чем прежде. Я не выдержал и просидел всю перемену в библиотеке, лишь бы ничего не слышать. Вечером состоялась репетиция в театре, последняя перед спектаклем, поэтому у нас было много дел. Сразу после уроков Паша попросил мальчиков, то есть нас с Артёмом, перенести весь реквизит из класса в грузовик. Проблема состояла в том, что Артем был страшно неуклюж. Мы протаскивали в коридор одну из самых тяжелых вещей; в критический момент, когда мне требовалась его помощь, чтобы удержать равновесие, он запутался в собственных ногах и мои пальцы буквально вдавились в косяк. Боль была нестерпимая. – П-п-п-прости, – выговорил Артём. – Тебе б-б-б-больно? Я проглотил ругательства и предупредил: – Больше так не делай. Но Артём упорно продолжал спотыкаться – с тем же успехом я мог бы приказать дождю «Перестань!». Возня с реквизитом заняла три часа; мы расставили все по местам лишь за пару минут до того, как приехали остальные. Настроение у меня было прескверное. Я читал свою роль, даже не задумываясь над словами, и Воля не сказал «великолепно» ни разу за вечер. У него был крайне озабоченный вид, но Дима улыбался и советовал ему не беспокоиться – все будет в порядке. Я понимал, что Дима пытается обернуть ситуацию в мою пользу, но тем не менее отказался, когда он попросил проводить его до дому. Театр находился в центре города — чтобы проводить Диму, пришлось бы сделать изрядный крюк. Кроме того, мне не хотелось, чтобы нас снова застукали вместе. Но Паша услышал его просьбу и твердо заявил, что я буду просто счастлив. – По пути вы можете обсудить пьесу, – сказал он. – Может быть, тогда станет понятно, в чем проблема. Под проблемой, конечно, подразумевался я. И вот я снова провожал Диму домой; на этот раз он понял, что я не расположен болтать. Я зашагал впереди, сунув руки в карманы и не удосуживаясь даже взглянуть, следует ли он за мной. Прошло несколько минут, а мы еще не обменялись ни словом. – У тебя плохое настроение? – наконец спросил Дима. – Ты сегодня совсем не старался. – Интересно, с чего бы? – саркастически поинтересовался я, не глядя на него. – Может быть, я смогу помочь? Дима сказал это так бодро, что я разозлился еще сильнее и огрызнулся: – Сомневаюсь! – Но если ты объяснишь, в чем дело… Я не дал ему договорить. – Слушай, – сказал я, останавливаясь и глядя на Диму, – я потратил целый день, таская всякий хлам, ничего не ел с утра, а сейчас вынужден переться через весь город, чтобы доставить тебя домой, хотя оба мы знаем, что в этом нет нужды! Я впервые повысил на него голос. Честно говоря, мне стало легче, а Дима был слишком удивлен, чтобы говорить, поэтому я продолжал: – Я делаю это исключительно ради твоего отца, который меня терпеть не может. Вся затея – просто идиотизм, и я жалею, что вообще согласился участвовать! – Ты так говоришь, потому что волнуешься из-за спектакля… Я прервал его, тряхнув головой. Если уж я завелся, то остановиться мог с большим трудом. Оптимизм и бодрость хороши до поры до времени, а сегодня явно был не тот день, чтобы испытывать мое терпение. – Ты что, не понимаешь? – сердито спросил я. – Я не волнуюсь из-за спектакля, а просто не хочу во всем этом участвовать! Не хочу провожать тебя домой, не хочу, чтобы люди обо мне болтали, не хочу проводить с тобой время! Ты ведешь себя так, будто мы друзья, но мы не друзья! И пусть все это поскорее закончится, чтобы я мог вернуться к нормальной жизни! Дима, кажется, расстроился – если честно, я не мог его винить. – Понимаю, – тихо сказал он. Я ожидал, что он возмутится, начнет оправдываться и так далее, но Дима молчал. Смотрел в землю, и все. Наверное, ему хотелось заплакать, но он сдержался. Я пошел вперед; немного погодя Дима двинулся следом. Всю дорогу он держался в нескольких метрах позади и не пытался завязать разговор, пока мы не добрались до дома. Я уже собрался уходить, когда он сказал: – Спасибо, что проводил, Серёж. Дрожь пробежала по моему телу при звуках его голоса. Я был груб с ним, говорил самые обидные вещи, но Дима все-таки нашёл повод поблагодарить меня. Таким уж он был, и я, наверное, по-настоящему ненавидел его за это. Точнее, ненавидел себя.