MEEFF-dream

Много лет прошло, но запах кожи Минхо все еще сводил Джисона с ума. Густой, как мед, с горьковатой ноткой янтарной капли смолы, въевшийся в подушку и простыни. В саму кожу Джисона, ставший синонимом слова «дом». Он лежал на боку, упираясь лбом в спину Минхо, дышал ровно и глубоко в такт его дыханию, и рука его лежала на остром бедре. Пальцы впивались в старую татуировку, выцветшую и знакомую до каждой линии. Шесть лет. И все еще казалось, что этого мало. Что впереди должно быть еще сто таких же, и еще, и еще, чтобы наконец насытиться теплом его спины, тишиной утра, и этим абсолютным и непоколебимым знанием, что он здесь. Навсегда. Джисон потянулся к Минхо, провел пальцами по его спине, ощутил подушечками легкую дрожь, отчего тот повернул к нему голову, и в его темных глазах плавала та же самая мысль — слишком хорошо, чтобы останавливаться. Слишком мало. — Кажется, я не могу насытиться тобой, — будто простуженный прохрипел Джисон. — Это ненормально. Минхо хихикнул, перекатившись на бок, уперся подбородком ему в грудь. Глядел своими хитрыми знающими глазенками так пронзительно, что по телу пошли мурашки. — Я же говорил, что ты сладенький. Сладенькие всегда ненасытны. Его рука скользнула вниз по животу Джисона, ладонь легла на его подающий признаки жизни член, но Джисон поймал его пальцы, не давая двигаться дальше. Идея, устроившая захват всех мыслей в его голове, была слишком пугающей, чтобы молчать. — Я хочу… — он замолчал, сглатывая. — Я хочу отдать тебе все. Без остатка. Минхо приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто ждал, и в его молчании была вся мощь его дьявольского спокойствия, что лишь сильнее выводила Джисона из себя. — Я хочу почувствовать то, что чувствуешь ты, когда я внутри, — выдохнул Джисон, заглядывая в его глаза. Искал там либо понимание, либо насмешку. — Я хочу, чтобы ты сделал это со мной. Воздух перестал поступать в легкие. Минхо замер, его играющая улыбка сползла с губ, сменилась серьезностью, почти суровостью. — Ты уверен? — уточнил низко и ровно, без привычных игривых ноток. — Это не похоже на простое веселье. Это совсем другая история. — Я никогда не был так уверен ни в чем, — соврал Джисон. Он не был уверен. Он был в ужасе. Но желание было сильнее. Минхо медленно сел на кровати, показывая голую спину, прямую и напряженную. Потянулся к полу и вытащил ящик из-под кровати. Скрип дерева прозвучал оглушительно громко. Когда он повернулся, в его руках был ремешок и страпон. Гладкий, черный, с изгибом, который заставил сердце Джисона уйти в пятки. — Он, наверное, лежал в ящике сто лет для этого случая, — просто сказал Минхо. — Зачем ты его вообще купил? Джисон не мог отвести глаз. Он смотрел, как Минхо превращает простые действия в гипнотический ритуал. Движения его были лишены суеты, полны выверенной и хищной грации. Сначала он встал во весь рост, и его пальцы скользнули под тонкую резинку кружевных трусиков. Он стянул их медленно и с непереносимым давлением, позволяя взгляду Джисона упиться смуглой кожей внутренней поверхности бедер и упругой линией ягодиц. Он не просто снял их, он одним движением бедра вышагнул из них. Затем он провел ладонью между своих ног, и тихий влажный звук заполнил пространство комнаты. Его пальцы погрузились внутрь, собрали соки, которые блестели на коже половых губ перламутровыми дорожками при тусклом свете. Не отрывая темного, пристального взгляда от Джисона, он перенес эту влагу с себя на холодный черный силикон страпона. Минхо смазывал его, совершая долгие, скользящие движения снизу вверх, смешивая прозрачную слизь из своего нутра с искусственным блеском игрушки. Смотрел в глаза интимно и неприлично откровенно. Только после этого его уверенные пальцы принялись за ремешки. Пристегнул их вокруг своих бедер. Тонкими красивыми пальцами, которые Джисон хотел пососать, обвивал кожаные полоски вокруг себя медленно, почти ласково, затягивая пряжки с тихим шелестом. Каждый щелчок отзывался в тишине комнаты, как удар крошечного молоточка по наковальне. Он постанывал низким грудным звуком, когда жесткая пряжка врезалась в плоть живота, а центральная часть страпона плотно ложилась на его киску. Провел по основанию игрушки костяшками пальцев, слегка подрагивая бедрами, ощущая, как давление ремней стимулирует его разбухший чувствительный клитор, и на губах его играла чуть заметная улыбка. Потом он взял флакон со смазкой и встряхнул его с резким шлепающим звуком. И легкий щелчок крышки прозвучал как выстрел, возвещающий начало. Прозрачная, блестящая жидкость густой струей потекла на пальцы Минхо, а затем он нанес ее на силикон, уже влажный от него самого, на свои пальцы и кожу своих бедер. Обильно и с избытком, так что капли падали на пол темными пятнами. Длинным и неторопливым движением он смазал каждый сантиметр, доводя черный силикон до неприличного мокрого блеска в тусклом свете. Мягкий и нежный Минхо исчез, превратившись в... — Ассасин, что готовит свой клинок, — выдохнул Джисон, и его хихиканье сорвалось в нервный, сдавленный смешок. — Ложись, — приказал Минхо, не реагируя на шутку. Джисон повиновался. Кожа спины прилипла к прохладной простыне. Он чувствовал, как бешено колотится его сердце и дрожат руки. Страх и желание смешались в ядерную смесь. — Нет, — внезапно сказал Минхо. — Не так. Встань и подойди к окну. Сердце Джисона пропустило удар, но он поднялся и, чувствуя подкашивающиеся ноги, сделал несколько шагов к большому окну, за которым мерцали ночные огни города. Прохладное стекло обдало кожу мурашками. — Обопрись руками о подоконник, — прозвучал следующий приказ. — И прогнись. Хочу видеть, как на тебя смотрит весь город. Стыд, острый и обжигающий, хлынул в Джисона волной жара. Внизу в десятках метров кипела жизнь. Там проносились такси, гуляли люди, в окнах напротив зажигался и гас свет. Любой из них мог поднять голову и увидеть его — сгорбленного, обнаженного и дрожащего в ожидании. Эта мысль заставила его сжаться внутри, но одновременно по телу пробежал разряд такого болезненного возбуждения, что он слабо стонал. Он послушно наклонился, ухватившись пальцами за холодный выступ, подался бедрами вперед, чтобы упереться мокрой головкой в подоконник, а после выгнул поясницу. Поза делала его невероятно уязвимым, полностью открытым. Он слышал, как Минхо подходит сзади, но не видел его, только чувствовал. Сначала его коснулись лишь пальцы, обильно смазанные прохладной, скользкой жидкостью. Один палец, скользнувший вдоль межъягодичной складки, заставил Джисона съежиться. Минхо провел им по его напряженной дырочке медленно, растягивая мгновение. — Такой мокрый для меня, — тихо прошептал Минхо у самого его уха, сам и устроив болото между его ягодиц. — А внизу люди идут ужинать. Они думают о счетах и работе. А ты тут, выставляешь свою мокрую дырку, как последняя шлюха. Постыдная теплота разлилась по низу живота Джисона. Он зажмурился, уткнувшись лбом в стекло. Первый палец вошел легко, но было тесно. Минхо вкручивал его безжалостно, растягивая тугой анус. Боль была острой и непривычной. Затем последовал второй. Джисон застонал, впиваясь пальцами в подоконник. Теперь боль стала ощущаться глубже. Давящая и почти невыносимая. Он чувствовал, как его тело насилуют, и от этого его возбуждение достигало критической точки. — Видишь огни? — Минхо не прекращал движения, пальцами работая внутри него, растягивая и готовя. — Кто-то в том здании, наверное, смотрит в эту сторону. Видит твою спину. Я вот-вот трахну тебя так, что ты захлебнешься слюной. На третьем пальце боль стала разрывающей. Джисон стиснул зубы, чтобы не закричать, а по его вискам струился пот. Ощущал каждую фалангу и сустав, раздвигающий его изнутри. И сквозь боль пробивалось дикое, животное удовольствие от унижения и от того, что его используют на виду у всего города. Он услышал, как Минхо тихо постанывает, почувствовал, как основание страпона трется о его ягодицы. Минхо двигал бедрами, стимулируя свой собственный клитор о ремни упряжи. Влажные и чавкающие звуки пальцев смешивались с его тяжелым дыханием и тихими похотливыми звуками трения силикона и плоти. — Он рвется тебя принять, — констатировал Минхо. — Весь мокрый от моих пальцев и от своего стыда. Готов? Его пальцы выскользнули наружу, оставив Джисона пустым и жаждущим. Но лишь на мгновение. Холодный и обильно смазанный силиконовый наконечник страпона уперся в растянутую дырочку. Джисон вздрогнул, задержав дыхание, и его костяшки побелели, от хватки за подоконник. — Расслабься, — голос Минхо прозвучал прямо у его уха, обжигая горячим дыханием. Это была ласка, которая жгла сильнее самой боли. — Прими меня. Покажи всем, как ты это любишь. Он не торопился, входя в него миллиметр за миллиметром, с неумолимой и медленной силой. Невероятная полнота заставляла дыхание Джисона срываться на хриплые прерывистые всхлипы. Каждый сантиметр продвижения был и пыткой, и наслаждением. Стекло окна было холодным под его лбом, а за ним — теплая живая жизнь города, так близко и так недостижимо. — Смотри, — прошептал Минхо, одной рукой продолжая движение, а другой указывая в окно на ярко освещенный офис напротив. — Там уборщик смотрит в нашу сторону. Интересно, он видит, как тебя насаживают на игрушку? А как по твоим ногам течет смазка? Стыд ударил в голову горячей волной, и Джисон застонал, непроизвольно подавшись назад навстречу движению. Его тело ответило на унижение новым витком возбуждения. Влажность между его собственных ног стала почти неприличной. Минхо издал низкий, довольный стон, почувствовав, как тело Джисона окончательно приняло его. — Боже, как ты обхватываешь, — он начал двигаться, задавая ритм. — Так грязно и мокро. И по бедрам течет. Джисон видел в темном стекле окна свое перекошенное от наслаждения лицо, высунутый между сухих губ кончик языка, и силуэт Минхо над собой — мощный, неотвратимый, его низ живота был влажным от их смешавшихся жидкостей. Минхо смотрел не на их отражение, а прямо в окно, на город, и на его лице застыла маска невозмутимого наслаждения. — Джисон-а. Ритм ускорился, стал почти яростным. Страпон с каждым движением входил глубже, боль окончательно растворилась в чудовищном удовольствии от полного подчинения. Он чувствовал, как Минхо всей ладонью стирает влагу с его поясницы, чтобы лучше держать, как его собственное тело отвечает дикими спазмами на каждый толчок. — Они не знают, — хрипел Минхо, пока его бедра хлестали по коже Джисона с мокрыми шлепками. — Не знают, какая у тебя тут внутри горячая дыра. Только я это знаю. Джисон был сломан и перестроен заново руками этого человека. И каждый крик, который он пытался подавить, упираясь лбом в стекло, был криком не боли, а признания в этом. Оргазм накатил на него не через привычное напряжение, а через полную, абсолютную капитуляцию. Это была волна, которая смыла стыд и страх. Она началась глубоко внутри, в том самом растянутом чувствительном месте, где тело Минхо соединялось с его телом. Судорожная и сладостная пульсация, которая разлилась горячим сиропом по жилам, выжигая все на своем пути. Джисон закричал, срываясь в хрип, пока лбом упирался в холодное стекло. По его лицу потекли горячие слезы, смешиваясь с потом на висках. Из него выходили развратные стоны, а одинокий член пульсировал, выплескивая на холодный подоконник теплые и липкие струи его наслаждения. Ноги подкосились, и он повис на руках Минхо, полностью отданный на волю конвульсий, сотрясавших его тело. Вид Джисона, его мокрое поражение, доводили Минхо до края. С животным стоном он резко расстегнул пряжки ремней, сбрасывая с себя упряжь. Его дрожащие пальцы обхватили все еще влажный от смазки и тепла Джисона страпон. — Смотри, — прохрипел он, прижимаясь горячей грудью к мокрой спине Джисона, вдавливая его в стекло. — Смотри, как я из-за тебя... Он водил основанием страпона по своему взбудораженному чувствительному клитору, наслаждаясь от использования той же игрушки, что только что была внутри Джисона. Быстрыми и отчаянными движениями. Его стоны стали громче и развратнее. Он кусал Джисона за плечо, приглушая свой крик, когда оргазм резко накрыл и его. Горячая волна его наслаждения выплеснулась скудными каплями, выдавленными сжавшимися стеночками влагалища, на бедра и основание страпона, стекая по коже липкими перламутровыми ручейками, смешиваясь со смазкой. Он тяжело рухнул на Джисона, придавливая его своим весом к прохладному стеклу, их мокрые тела слиплись в одну дрожащую массу. Через мгновение Минхо медленно оторвался и бережно извлек страпон. Обняв остывающее тело Джисона, помог ему дойти до кровати и рухнул рядом, тяжело и прерывисто дыша. Джисон же лежал не в силах пошевелиться, прислушиваясь к отзвукам в своем растянутом, разгоряченном теле. Внутри все еще пульсировало остаточными спазмами. По внутренней поверхности его бедер медленно стекала липкая смесь их жидкостей, остывая на коже. Он глубокий и выскобленный дочиста изнутри. И новая невероятная легкость появилась в теле, будто его вывернули наизнанку и промыли от всего лишнего. Он повернул голову, но Минхо уже смотрел на него, и в его взгляде не было ни насмешки, ни превосходства. Была только тихая и бездонная нежность. — Ну что, — прошептал Минхо, касаясь его мокрой от слез щеки. — Доволен? Джисон не нашел слов. Он лишь накрыл его руку своей и прижал ее к своему сердцу, которое все еще пыталось выпрыгнуть из груди. Он думал, что хочет обладать им. А оказалось, что все его существо жаждало только одного — безраздельно принадлежать.