Московские илюзии

Утренняя Москва гудела только поднимающимся новым трудолюбивым днём, и пока добропорядочные граждане спешили в сторону любимых и нелюбимых работ, недобропорядочные занимали пока ещё пустующие лавки, и пытались осмысливать происходящие. Но был и среди всех этих, особый, третий вид граждан, в который сейчас входила наша ранее порядочная и рассудительная Евгения Викторовна. Нет, она конечно и сейчас порядочная, и даже быть может ещё немного рассудительная, но люди которые видели её наряд и вид конечно же в этом усомневались. Да что там, люди, усомнилась в себе даже сама Евгения Викторовна! Но всё-таки сейчас ей не было до этого дела: поднявшись в злополучную квартиру номер 50, девушка открыла дверь. Она не собиралась больше стучать и дожидаться, ох нет. Как-раз таки сейчас, она намеревалась найти там кого-то или что-то, и выяснить наконец уже правду. И какого же было удивление Евгении Викторовны, когда коридор оказался абсолютно пуст, как и собственно вся жилплощадь. Не было нагой домработницы Геллы, не было ужасающих котов и бесов, и даже этого причудливого Коровьева. Нет нет, всё было абсолютно пусто, а в спальне даже из открытого окна задувал приятный и лёгкий воздух. Слегка растерянная, Евгения Викторовна села на кровать, и огляделась. Что-то вдруг ей показалось таким спокойным, таким лёгким, как этот же самый воздух... Усталость, но настоящая, человеческая, вдруг окутала её всю. И что удивительно, это даже можно было объяснить: после той странной прогулки Евгения Викторовна пробыла на ногах всю оставшуюся тогда ночь, и добралась к квартире только ближе к утру. Часы,ранее остановившиеся, вновь стали отстукивать время – взглянув на них Евгения Викторовна убедилась что сейчас было пол-пятого утра. Поэтому дав себе волю, девушка легла прямо на нерастеленную постель. Уткнув щёку в подушку и сложив вместе руки, Евгения Викторовна чувствовала как вновь будто пропадает её эта нелепая больничная рубаха, как исчезает из её кармана та злосчастная таблетка. А самое главное, воздух – воздух,этот приятный и лёгкий воздух ласкал её, и она вдыхала его с таким облегчением впервые за столько время. Пели птицы. Евгения Викторовна уснула, и проспала так до самого обеда, не думая впервые ниочём. А между тем, в психиатрической больнице Стравинского царил полный хаус, как и впрочем во всей Москве. Оживали пиджаки, пели не останавливаясь люди под каким-то массовым гипнозом. Но это всё было так далеко от открытого окна квартиры номер 50, что проснувшись, её временная обиьательница обнаружила наиприятнейшую лёгкость во всём теле. Такой она не ощущала даже когда её жизнь была прежней, нормальной. И оглянув себя, Евгения Викторовна обнаружила что нет на ней наконец той рубахи. Нет на девушке вообще нечего: она была абсолютно нагая, лишь прикрытая расписным покрывалом. И это её совсем не смущало. И не смущало Евгению Викторовну и то, что за окном была ночь с полной луной. Неужели она и правда так долго спала? Но почему тогда не чувствует себя разбитой, а совсем наоборот – немного окрылённой и между тем спокойной полностью в душе и сердце? Укутавшись покрывалом, Евгения Викторовна прошла к двери в коридор и застыла рядом с настенным зеркалом – глаза её, ранее наполненные каким-то разочарованием, теперь уже сверкали в темноте теми самыми мечтами, о которых Евгения Викторовна грезила. Волосы чёрные ложились на её плечи растрёпанными, но в то же время прекрасными упругими локонами. А лицо Евгении Викторовны наполнилось чем-то таким, чего ранее никогда в ней не было. Пройдя уже в коридор и дальше, Евгения Викторовна увидела как из комнаты горит свет, и тут же увидела что это пылает камин. Стоило девушке только приоткрыть полностью дверь, да встать на порог, как она увидела следующее: в кресле, строго рассеялся... Ох, Боги, но кто это? Знакомые черты не играли красками, но что-то в голове Евгении Викторовны стукнуло, и тут же случилось другое: кто-то кинулся ей под ноги, и сразу узналась неоткуда взявшаяся Лариса Николаевна. Лицо матери в лунном свете вдруг стало для девушки ненавистным, и она взглянула уже на того кто сидел в кресле – там был Берлиоз. Только вот глаза его были стеклянны, а тело будто бы парализовало. Евгению Викторовну это не испугало, даже напротив, сподвигло на странное желание. Пройдя к шкафу и покопавшись, в руки упала больничная рубаха. Кто-то как будто положил её специально, но Евгению Викторовну это не волновало. Её волновало то, что было в кармане этой рубахи: таблетка. Минуту не получалось найти нечего, и эту минуту хотелось рвать и метать. Когда уже пошла вторая, всё-таки таблетка нашлась, такая маленькая и белая, сотканная из порошка.. Не задумываясь, Евгения Викторовна выпила её. И тут же исчезла немая Лариса Николаевна, холодный, как мёртвый Берлиоз, а камин погас. Всё вдруг стало тихим,а Евгения Викторовна одним шагом достигла спальни и свалившись на ту же кровать в одну секунду уснула. Можно ли это всё было объяснить? Врятли. Зато объяснилось всё уже потом, когда открыв свои глаза, девушка понимала что вовсе и не спит. И голова была совершенно здравой, а всё вдруг вернулось на свои места – она встала, села в кровати. Оглядела себя, смутилась, и побежала одеваться: каким-то чудом здесь был её маленький чемоданчик с одеждой. Евгения Викторовна также подошла к зеркалу, и привела себя в порядок. Всё это равнодушие к миру и безвыходность вдруг исчезли, вернув прежнюю Евгению Викторовну. Но теперь появлялся один простой вопрос: что же делать дальше? Ведь каким-то образом она таки ушла из психиатрической больницы, а значит, теперь её могли искать. А что тогда говорить в оправдание? Пока Евгения Викторовна размышляла обо всём этом, сидя в старом кресле, где-то из коридора послышался тихий скрип. Так открываются кем-нибудь двери – но кем? Ответа на этот вопрос долго ждать не пришлось, ибо уже через мгновение в проёме появился силуэт. Не Коровьев, нет, этот был пониже. Евгения Викторовна прищурилась, когда услышала голос: – И что же это за охрана такая, что больные свободно по улицам гуляют? Евгения Викторовна тут же поднялась, ухватившись за кресло руками. В свете полной луны, она вдруг узнала лицо: бледное, с клыкастой улыбкой, и рыжими волосами. Они раньше встречались, несомненно. – А я и не больная. – ответила девушка, когда Азазело подошёл к ней ближе, и присел на стоящий рядом табурет. Глаз его, один слепой, словно бы лукаво подмигнул. – Как это не больная, если ходите то в рубахе смирительной, то нагая? Хотя, мне вас, женщин, никогда нельзя было понять. – он фыркнул, и добавил, как бы про себя, – И подумать только, меня сюда послать! Лучше бы вон Бегемот, он обаятелен! А затем вновь посмотрел на сидящую в кресле совсем молодую женщину, симпатичную женщину. Правда худющая, и с предрассудками всякими – этого Азазело совсем терпеть не мог. – Вы нечесть? – вопрос этот был совершенно спокойный, к большему удивлению именно для самой Евгении Викторовны. Азазело усмехнулся, но в то же время как будто бы был на грани абсурда, того и гляди сейчас скажет: ну вы и чудачка, гражданочка! Это ж до какого уровня надо опуститься, чтобы тебе такое нечесть сказала? – Вы мне вот скажите, Евгения Викторовна, вы сами то что про всё это думаете? Он прищурился, и Евгения Викторовна поджала губы, не смея сводить с собеседника синих глаз. Действительно, что же она про всё это думает? Наверное, если бы кто-то спросил Евгению Викторовну об этом день или два назад, она бы начала невообразимый поток, и может даже закончила бы слезами. Сейчас же, в голове её было пусть и ясно, но пусто. Совершенно пусто, и у девушки стыдливо опустилась голова. – Не знаю. Нечего уже не думаю. Ответ был пожалуй самый честный. Всё-таки одно из перечисленного совпадало – маленькие слёзы действительно копились на глазах,и буквально ощущая их солёный запах, Азазело весь скривился. –Ба, вот только не надо здесь нюни распускать! Пожалуй Фагот переусердствовал, порекомендовав вас Мессиру... Будь он человеком, я бы мог вполне уверенно заявить, что он в вас влюбился. Но так было бы ещё хуже. При упоминании знакомого имени глаза Евгении Викторовны сверкнули, и она живо подняла их. Вполне возможно, что Азазело специально сделал такое упоминание – он хитро улыбнулся. – Фагот? Он здесь? – тут же всполошились она, вставая было с кресла, но какая-то неведомая сила заставила её сесть обратно. – Был бы, я бы давно здесь не сидел и с вами бы не разговаривал. – сказал Азазело, выдвигаясь слегка вперёд, – Но увы, они все готовятся к балу, а я вынужден слоняться по дипломатическим делам. Вы знаете такую женщину, Маргариту Николаевну? Евгения Викторовна отрицательно замотала головой. – Ну так вот, она – Королева бала. И ей нужна фрейлина. Ну и поздравляю, вам досталась такая честь. Довольны? Евгения Викторовна молчала: какие-то балы, королевы, фрейлины... Размышлять о том, что здесь всё-таки происходит уже не было сил. Девушка чувствовала, что скоро может вообще силы иссякнут, и даже испугалась, а не вернётся ли прежнее состояние? Она взглянула в окно, на луну, и что-то незримое сказало ей – соглашайся. Соглашайся, и больше никогда в жизни не будешь бояться исчезнуть из круговорота событий! Соглашайся, и ты вылечишься! На секунду Евгения Викторовна вспомнила Мастера. Вспомнила, как он рассказывал про свою любовь, и вдруг подумала: может быть, эта Маргарита Николаевна и он как то связаны? Возможно. Она вновь всмотрелась в Азазело, когда сказала совершенно не своим голосом: – Хорошо. Я буду фрейлиной на этом балу. Ответ более чем устроил собеседника, и он, поднявшись с кровати подошёл к Евгении Викторовне. Наклонившись, он что-то вложил ей в руку. – Приходите в эту квартиру завтра ночью, ровно в 10 часов. А перед этим, обмажьтесь кремом, который я вам дал. Почти всё истратила Маргарита Николаевна, так что осталось как раз на вас. – А куда же мне идти сейчас? Азазело отстранился, и совершенно проигнорировав вопрос направился к двери. Лишь уже на самом пороге он остановился,обернулся и внимательно оглядел Евгению Викторовну. Спустя пару секунд молчания, Азазело цокнул и вздохнул: – Ну может например в эту вашу клинику, к доктору Стравинскосу, сказать что вас выписали? Это так, на всякий случай чтобы вас потом не преследовали как буйную. – А... Кто же меня выписал? На этот раз Азазело вздохнул уже раздражённо. – Ой, да не знаю! Придумайте что-нибудь, вы же в конце концов роман пишете. Только не вздумайте использовать моё имя, ясно? Моё имя уникальное в своей природе. И он скрылся в неслышнлм хлопке двери, растворившись во тьме. Евгения Викторовна ещё какое-то время сидела не сдвинувшись, сжимая золотую баночку у себя в руках. Затем наконец-таки встала, и прошла в коридор, где накинув на блузу шаль, и одев каблуки, вышла из квартиры номер 50. Удивительно, но каким-то образом оправдание и фамилию врача Евгения Викторовна точно придумает, и ей поверят. Но это не главное – главное то, что проходя на обратном пути мимо Патриарших прудов, она совершенно спокойно усядется там на лавочку, и просидит до самого рассвета.