Московские илюзии

Было уже утро, когда Евгению Викторовну разбудили. Солнечные лучи встретили её на удивление ласково, и голова больше не горела. А этот ночной разговор невольно даже показался девушке сном, больным сном пережитого. – Сегодня Стравинского не будет, – сообщила Прасковья Фёдоровна ставя поднос с уколами и чем-то ещё на тумбу, – Поэтому к вам буду заходить только я. – не успела Евгения Викторовна и слова сказать, как Прасковья Фёдоровна вдруг взяла её за руку и быстро ввела укол. В один момент всё перед глазами поплыло, а затем резко встало на место. Но вот только это уже была не та Евгения Викторовна: теперь вместо рассудительной, всегда готовой выяснить правду и умной девушкой, что тайно иногда плыла в своих мечтах о хорошем, сидела какая-то совсем нечего не хотящая и не благоразумная будто старушка. Евгение Викторовне даже на миг почудилось что на её руках и правда выступили морщины, а пальчики скукожились, и вся душа вообщем то сморщилась. Но самое главное, это то, что тот ночной разговор с так называемым Мастером и его обещание придти вновь действительно стало для девушки нечем иным как дурным сном. – Выпейте вы чаю, и поешьте каши. А после, можете поспать. – говорила между тем Прасковья Фёдоровна, осторожно подавая в руки Евгении Викторовны стакан, на что та без прикословий, как гипнотизированная, взяла его. Взор её падал куда-то вдаль, и был каким-то разочарованным. Сделав глоток чая, Евгения Викторовна почувствовала какую-то ужасную соль на языке, но лицо её никак этого не показало. Есть не хотелось от слова совсем, да что уж, даже этот треклятый чай был невмоготу. Евгения Викторовна почувствовала себя вдруг так ужасно и дурно, так несчастно, что отставив чай она зачем-то топнула кулаком по стенке, а после нахмурилась и сказала, в какой-то спокойной ненависти: – Это не я была больна. Это вы сделали меня больной. Но слова эти естественно никто не услышал, ибо Прасковья Фёдоровна уже ушла в следующие палаты. Между тем Евгения Викторовна горько вздохнула, и вдруг подошла к окну. И вот что странно: даже через запертые стёкла девушка услышала как шелестят деревья, как поют птицы. Шторка вновь одёрнулась, и Евгения Викторовна покалебала пальцами муляж в виде створки. Конечно, ожидать было нечего. Но может быть всё-таки что-то Евгению Викторовну ждёт? Может разговор был и не сон вовсе? Кто знает, кто знает. Что ж, если это не сон, то надо ждать. Когда ждёшь чего-то, тогда и даже как-то легче. Жизнь наполняется маленькой надеждой на этакое чудо. Но признаться честно, Евгении Викторовне хотелось ждать не так выписки, как чего-то другого, нереального. Чего-то больше действительно похожего на какой-нибудь сон, воображение. А если и подумать, то что же гражданины эти все были правдой. И лавочка, и пруды, и дядька её, Берлиоз, не мог так просто попасть под трамвай! Нечего не просто так.. Наверное... Ну а если она и правда сошла с ума, то значит не одна. И вообще, не может нескольким людям что-то одно мерещится, не может! Точно. Вот теперь она подождёт. Так прошёл неумолимо долго и странно день. Слава богу к Евгении Викторовне никто из мед персонала более не заходил, разве что какой-то совсем молоденькой и куда-то торопившейся санитарке, которая оставив таблетки на тумбочке и договорившись с Евгенией Викторовной что та их выпьет сразу убежала. Естественно таблетки пить Евгения Викторовна не стала, спрятав их в карман рубахи. Уже темнело, когда Евгения Викторовна стояла около окна, а сердце её наконец быстро билось. Прошёл час, и пока не происходило нечего, разве что этого усиливающегося чувства что что-то будет. Евгения Викторовна ждала что угодно и кого угодно, лишь бы только случилось. Но всё таки девушку посещал и разумный вопрос: а что если нет? Что если нечего не произойдёт и никто не придёт? Что если совсем совсем нечего не случится? И раньше от чего-то Евгению Викторовну ведь могла устраивать такая жизнь: жизнь где нечего и никто не приходит. А теперь... Теперь было нельзя. Нельзя было не ждать. Иначе всё пропало. Но вот как пошёл первый час, так и пошёл второй. Затем третий... Глаза Евгении Викторовны стали потихоньку слипаться, а тело болеть от такого долгого стояния перед окном. Тогда девушка решила ради хоть какого-то удобства сесть на пол, облокотившись об стену под окном. Да, та Евгения Викторовна бы такого точно не допустила. Сидеть на полу, на холодном полу даже без подушки! Во глупость то. Но глупость не глупость, а в конечном итоге Евгения Викторовна задремала не дождавшись нечего. И так, наверное был бы четвёртый час этого ожидания, а если конкретнее то третий час глубокой ночи, если бы окно вдруг не распахнулись, и из него не задул ветер. И ветер этот стал тихо нашёптывать Евгении Викторовне что-то невнятное, но заставившее её проснуться. И стоило ей это сделать, как Евгения Викторовна тут же встала быстро смотря в открытое окно. И в лунном небе заполненным звёздами девушка увидела для себя какой-то незамысловатый знак. И тихо, Евгения Викторовна позвала: – Мастер? Ответа не последовало. Тогда девушка хотела было отстраниться, но тут же услышала голос для себя знакомый: – Мастер спит, Евгения Викторовна, спит крепко и сниться ему новая идея! – Евгения Викторовна оборачивается когда в открытой каким-то чудом двери палаты видит длинный силуэт. И тут же Евгения Викторовна поняла что стоит перед ней никто иной как гражданин Коровьев, тот самый... Но вот что странно: бежать она не хотела, закрывать лицо и кричать тоже. Может таблетки, может уколы, может просто что-то случилось, но Евгения Викторовна лишь стояла вглядываясь в едкую темноту силуэта. – Как вы оказались здесь? – Всё просто, Евгения Викторовна, донельзя просто. Я не мог оставить вас после того как вы попали практически по моей вине в сумасшедший дом. Это просто непозволительно! – и с этими словами Коровьев шагнул в палату, и луна открытого окна осветила его наглое лицо, и отблёскивала сквозь треснувшее пенсне. – Не хотите погулять, Евгения Викторовна? Уверяю, прогулка это подействует на вас не иначе как лечебно, и будете с утра как новенькая! А там и долгожданная выписка не за горами... – в этот самый момент Евгению Викторовну всего на секунду посетили мысли о санитарах, о том как Коровьев сюда попал, о обещании Мастера, о Берлиозе, о таблетке в кармане. Но всё это было лишь секундой, и после этой секунды всё это исчезло. Наверное, будь это та Евгения Викторовна, она бы обратила ту секунду в час и конечно же бы не согласилась. Но стоит ли вообще рассуждать, осталось ли что-то от той Евгении Викторовны? Нет. Это было бы тоже самое что скучать по тому чего и в жизни больше не повторить. Именно поэтому слегка как бы подумав, уже новая Евгения Викторовна сказала: – Хорошо. Я принимаю ваше приглашение, гражданин.. – Фагот. Право, зовите меня Фаготом, голубушка, я слишком устал от этой фамильярности! – и с этими словами уже теперь гражданин Фагот Коровьев подошёл к Евгении Викторовне и взял её под руку, от чего та несколько смутилась. Никогда Евгения Викторовна не гуляла с кем-то под руку, тем более по ночной Москве. И почему-то девушку вдруг засмущала и больничная рубаха, что висела на ней и слегка открывалась на тонких запястьях. Кстати говоря наряд Коровьева ведь изменился: вместо клетчатого брюк и пиджака был теперь фрак, а волосы зализаны в причёску. Словно подготовился. Удивительно, но тёмные коридоры лечебницы были полностью пусты. Тогда Евгения Викторовна спросила: – А где же все? – Все видят сны. Этой ночью не спите лишь вы, Евгения Викторовна. – и после Евгения Викторовна уже не задавала вопросов. Постепенно Коровьев вывел её на улицу, и тогда вдохнув свежий воздух и услышав пение ночных птиц Евгения Викторовна удивилась. Как всего за пару дней так всё изменилось, как она отвыкла от всего этого? Хотя, прежде девушке в целом гулять по ночной столице не доводилось. Было только ужасно неловко что она вот с таким удивительным гражданином идёт по террасе в этой нелепой больничной рубахе. Коровьев, словно услышав её мысли, тут же услужливо улыбнулся и сказал: – Это совсем не проблема, Евгения Викторовна, что вы в таком наряде! Позвольте мне... – и стоило ему только щёлкнуть пальцами как рубаха пропала, а на Евгении Викторовне было прекрасное вечернее платье. Но девушка теперь уже даже не удивлялась, лишь поблагодарила тихо и совсем слегка ошарашено: – Спасибо... – Незачто, драгоценная вы наша, незачто. – и далее они продолжили эту странную прогулку. Между тем пейзаж расстилался прекрасным: ночная аллея с цветущими деревьями, стоящие меж лавочек фонари, а где-то там маячили роскошные огни. И только высоко в небе можно было увидеть что-то такое, чего раньше Евгения Викторовна прежде видеть не могла. Наверняка если бы кто-то также не спал в ту ночь и увидел бы эту пару, то возможно бы засмотрелся чуть дольше чем обычно смотрят. Нет, они конечно же не целовались, не обнимались, и даже не говорили друг другу милых влюблённых слов. Они даже и не говорили практически! Но вместе с тем было в них что-то такое, что заставляло бы уводить внимание. – Простите, а вы правда читали тогда мои мысли? – спросила с лёгкой опаской вдруг Евгения Викторовна поднимая глаза на Коровьева, на что тот тут же затрещал: – Ах, не переживайте вы так, мне мысли всех представлены как на ладони! Я всё прекрасно понимаю, и ни в коем случае лезть в чужие дела не собираюсь. Бегемот бы может и полез бы, но я нет, тем более в дела женщины! Это неприлично, а я уважаю ваше сердце, мадам! И опять возникла тишина. Вдруг Евгения Викторовна замерла – Коровьев привёл её примяком на патриарши пруды, на ту самую лавочку где встретила она того незнакомца, а после... В глазах у девушки зарябило, когда словно во сне Коровьев усадил её на эту лавочку и сел сам. – Прекрасная ночь, Евгения Викторовна, прекрасная! Был бы здесь ваш дядюшка, сочинил бы прекрасные стихи, прекрасные! А почему же вы не пишите стихов? – Я не способна на это. – Не верю. Глупость, самая настоящая глупость. Вы даже не пробовали, не так ли, Евгения Викторовна? – Евгения Викторовна не ответила. Взгляд её то и дело упивался в большую луну, словно это она была причиной всего. – Скажите, это сон?.. – проговорила вдруг Евгения Викторовна не опуская головы и взгляд её стал огорчённым. – Ну что вы, что вы, голубушка. Если же это был бы сон, разве ж могли бы мы с вами так разговаривать, а вы бы мыслить? Не думаю, не думаю. – и он посмеялся, а Евгения Викторовна вдруг почувствовала очень сильную усталость. Очень вдруг захотелось спать, а луна эта, стала двоиться. – А здесь всегда так мало гуляющих?.– опять спросила девушка, и голос её стал тише. – Ох нет, поверьте, по ночам здесь много кого: джентльмены и дамы, порядочные и неподрядочные, поэты и пьяницы... Но разве нужны ли нам все они сейчас? Евгения Викторовна опять не ответила, наконец опуская голову. Спать хотелось несчадно, и вдруг из под платья что-то выпало. Евгения Викторовна пригляделась: таблетка... И тут же только девушка это увидала, как что-то в ней изменилось. И ей вдруг показалось что вообще всё изменилось: наполнились ночные улицы, исчезло платье, а самое главное – исчез и сам Коровьев! Клетчатого гражданина и след простыл! Но теперь пожалуй это было не так важно. Теперь, Евгения Викторовна сидела совершенно одна на лавочке под горящим фонарём, и рядом проходили толпы молодых людей, гудели вдалеке ночные заседания МАССОЛИТа, спасались кошки от собак. А Коровьев исчез. Взял, и исчез. И что-то в Евгении Викторовне стало так пусто, что она не обращая ни на кого внимания смотрела на большую белую луну. И мучал её вопрос: зачем же к ней тогда он приходил? Может это наказание? Быть может он её искушает, заставляет задуматься о смысле, наказывая таким образом за дурные мысли? Но ведь у неё никогда дурных мыслей и не было. Евгения Викторовна порядочная гражданка, со светлой головой. – А Коровьев этот – чёрт... – пробормотала Евгения Викторовна тихо, –...А я больна. Действительно больна.