Верность в страсти

      — Ваше величество! — Кричит Люмьер, стараясь догнать своего императора, двигающегося по коридору так быстро, что шаг почти переходит в бег.       Киллиан даже не обернулся, лишь сбавил скорость, что помогло Уолдину догнать его. Когда они завернули в другой коридор, наконец достигнув кабинета, Люмьер запер за ними дверь. Тишина резала уши, но он провел достаточно времени подле императора, что бы считывать чужое настроение. Придурки с собраниями усугубили и так шаткое состояние его величества.       Каждый год, когда дата на календаре приближается к дате революции, Киллиан теряет маску хладнокровного правителя. С каждым годом он все более сдержан, но Люмьер высек в своей душе картину в первой год, когда император сравнял свою спальню с руинами. Для всех это праздник, для Киллиана — Напоминание о власти, тяжести короны и людях, что пришлось потерять, что бы все это получить.       Люмьер всегда оставался подле, как верный слуга, правый рука, "рыцарь" и былой наставник. Готье уже давно похоронен где то там, в маленьких уютных коридоров поместья Хитклифов. Он медленно отдавал свои права, что бы в конце концов перед людьми окончательно предстал Киллиан Парис Бёрко. Уолдин был рядом, когда это происходило, был рядом во время революции, был рядом и тогда, когда Киллиан в отчаянии опирался на него в комнате, полном хауса, с разбитыми бутылками и перевёрнутыми диванами.       — Люмьер, подойди ближе. — Пробормотал Киллиан, облокотившись об деревянный стол. Былое раздражение сменилось чем то другим. Уолдин сделал шаг, не пытаясь даже стереть свою улыбку с лица.       Он и правду всегда был возле Киллиана, так что когда доверие сменилось страстью, он тоже был рядом. Их первый раз произошел на второй год после революции. Октавия все ещё нестабильна, но уже встаёт на ноги, нервы обоих на пределе, в особенности у Киллиана. Споры на собраниях в тот момент происходили с завидной частотой, днём целая толпа крутилась возле императора, так что единственным спокойным временем была ночь. Он плохо помнит, как горечь от алкоголя сменилась сладостью чужого языка. Кто первым это начал он тоже вряд ли вспомнит, но зато руки Киллиана на его шее, волосах и бедрах, его дыхание на щеках, тихие стоны и укусы, застыли вечной памятью в голове Уолдина.       Секс в их случае не акт любви, а акт доверия со стороны Киллиана и верности со стороны Люмьера. Но даже так, они оба знали, что особенные друг для друга. Этого было достаточно. Было.       Люмьер подходит вплотную к своему императору, ставя руки по обе стороны от Киллиана. Взгляд императора острый как нож. Его слуга наклоняется ближе и шепчет:       — Она хороша?       Новая императрица, жена Киллиана Париса Бёрко и девушка, что родит будущих наследников для Октавии. Люмьер видел её достаточно за последние месяцы. Видел ее на обедах, званный вечерах, в коридорах дворца и в свадебной платье. Видел ее выходящую из спальни Киллиана. Она была красивой, Люмьер это знал.       — Ревнуешь? — Спрашивает император, сжимая своей рукой чужие волосы. Люмьер чувствует острую боль, но не отрепает, наоборот подставляя голову.       — Не думаю, что я имею право, мой император       Люмьер поддевает Киллиана, сажая того на стол, а сам устраивается между его ног. Он медленно вводит руками по бёдрам, иногда ехидно доходя гораздо ближе, чем надо бы.       — Тебе бы стоило это сделать, — бормочет Бёрко, прежде чем притянуть его в поцелуй. Люмьер кусает чужие губы, тут же проводя по ним языком, словно пытаясь загладить углы, но только вот Киллиан отвечает тем же, напирая жёстче и требуя большего. Он первый отодвигается, шепча Люмьеру на ухо: — В постели она хороша.       Наверное это стало неким спусковым крючком. Люмьер кусает чужую шею, получая долгожданный стон.       — Ну и ну, ваше величество, вы так жестоки к своему слуге.       Киллиан выдавливает ухмылку, а затем подняв ногу, туфлей давит уже твердое место на чужих штанах.       — Тебя это заводит. Может ещё пригласить в нашу спальню? — Киллиан открывает шею, под чужие ласки.       Люмьер знает, что слишком видных следов оставлять не стоит. По дворцу и так ходят неблагоприятные слухи, а теперь и императрица может все понять. Но чем провокационнее говорил Киллиан, тем больше Люмьеру казалось, что тот хотел этих следов.       — Только если ее величества там не будет.       Киллиан сжал волосы Люмьера. А затем опустил руку гораздо ниже. Послышался звук растёгнутой ширинки, заставив Уолдина напрячься.       — Наследник без нее не появится, Люмьер. — Киллиан подцепил пальцем чужие боксеры, оттягивая их назад и резко опуская. Послушался хлопок и Люмьер втянул воздух.       — Я...я знаю.       Бёрко медленно спустил белье вниз, оглядывая представленную перед ним картину. Уолдин снова укусил сидящего на столе императора.       — Есть что возбуждающее в том, что бы быть любовником императора.       Киллиан улыбнулся и напоследок прошептал:       — А я говорил, что тебя это заводит. — Он резко сжал свою руку на чужом члене, не стараясь быть нежным. Люмьер издал тихий стон, переходящий в прерывистое дыхание. Киллиан делал все резко, зная что и как делать, что бы доставить Уолдину удовольствие. Они делали это бесчисленное количество раз, иногда они были нежны, а иногда резки, как сегодня. Обычно второй вариант был в тяжёлых днях, когда обоим надо снять напряжение.             Уолдин тяжело дышал в шею императору, изредка оставляя лёгкие поцелуи.             — Ваше величество... — Шепчут его губы, заставляя и самого Бёрко покрытая мурашками. Он повторяет это несколько раз, прежде чем, Киллиан сжимает свою руку вновь, зная, что скоро он дойдет до кульминации. Люмьер начинает дышать ещё быстрее, а стоны становятся громче.       — Назови мое имя, — бормочет он, вводя руку нежными движениями.       Люмьеру повторять не стоит.       — Киллиан... Мой Киллиан. — Люмьер видит как алые пятна проступает на бледной коже императора и нежно целует чужое ухо, после чего одним резким движением его доводят до конца.       Какое то время оба бездействуют, после чего Киллиан говорит:       — Она никогда не станет тобой, Люмьер. Ты можешь дать мне то, чего не может она. Императрица не стояла подле меня на протяжении стольких лет.       Люмьер проглатывает желание сказать, что зато императрица может дать ему наследника и семью, коей он лишился. Киллиан это понимает, но все ровно оба предпочитают не поднимать эту тему. Уолдин легко улыбается после чего целует чужие руки.       — Теперь моя очередь, мой Киллиан.       И Бёрко позволяет себе расслабиться, забывая о скорой дате, жене в своей спальне и кучи старых придурков, ждущих, когда он сломается. Сейчас, в этом темном кабинете, он отдает себя тому, кто поклялся ему в безграничной верности.