За гранью проклятия

      «Зло не рождается. Его создают.»

— Реджина Миллс. «Однажды в сказке»

══════✮❁•°♛°•❁✮ ══════

      Всю дорогу Эмма украдкой посматривала на Генри, который брёл чуть позади, крепко прижимая к груди свою новую книгу. Он не говорил ни слова — просто шёл, уставившись в землю, и молча пинал каждый попадавшийся на пути камешек. Его плечи были сутулыми, а шаг — немного шаркающим, как у человека, уставшего не телом, а чем-то глубже.       Город постепенно тонул в вечерней дымке. Свет фонарей разливался по асфальту мягким жёлтым светом, создавая неровные тени, в которых уличная суета казалась то отдалённой, то слишком близкой. Толпы студентов, молодежи и случайных прохожих шли, шумно переговариваясь, смеясь в полный голос — и этот легкомысленный гул только подчёркивал, насколько тяжёлым был день для Эммы и Генри. На фоне всего этого веселья его молчание резало особенно остро.       Эмма перевела взгляд на пластиковый пакет в руке — их китайская еда уже давно остыла, и лапша наверняка слиплась в один печальный ком. Она чуть поджала губы. Пора было идти домой. Вернуться в уют, под плед, включить какой-нибудь глупый сериал… Но вместо этого ноги сами понесли её в другую сторону.       — Мам, — наконец, тихо подал голос Генри. В его интонации промелькнула искра — словно он почувствовал, что в этом маршруте что-то не так. — А куда мы идём?       Но Эмма только хитро приподняла уголок губ и ничего не ответила, продолжая идти вперёд с видом человека, у которого есть план. Через несколько кварталов они остановились возле здания, над которым ярко светилась неоновая вывеска: Arcadia 617. Цветные огоньки, пульсируя, отражались в лужах под ногами, окрашивая мокрый асфальт в синий и розовый.       — Я подумала, что нам с тобой не помешает немного отвлечься, — проговорила Эмма и устало, но тепло улыбнулась. Она толкнула дверь, придерживая её для сына.       Генри сперва нахмурился, будто по-прежнему не был уверен, хочет ли он вообще здесь быть. Но стоило ему шагнуть внутрь, как воздух, наполненный звуками аркадных игр, мигающими огнями и запахом карамельного попкорна, оживил в нём нечто давно забытое — азарт. В его взгляде мелькнул огонёк. Почти незаметно, но Эмма всё же уловила его.       Внутри Arcadia 617 пахло старой пластмассой, сладкой ватой и чем-то приторно-ностальгическим. Ряды мигающих автоматов, звуки восьмибитных мелодий и разноцветные огни сразу окутали их уютным шумом. Всё здесь казалось таким знакомым — и в то же время чужим.       Они с Генри раньше частенько забегали сюда, особенно в его младших классах — после школы, по пятницам, когда настроение было на нуле. Но в последнее время… всё изменилось. Эмма всё чаще задерживалась на работе, а Генри стал тише, взрослее. И теперь, стоя посреди этого шумного хаоса, он будто не сразу поверил, что мама и правда снова привела его сюда. Почти как в старые добрые времена.       — Ну что, по одной игре? — спросила Эмма, бросая горсть жетонов ему в руки. — Покажешь, кто здесь мастер?       Генри кивнул, но взгляд его был всё ещё настороженным. Он всё держал в себе.       Они начали с автоматов попроще: стреляли по мутантам, ловили призы в лапу-журавля, пытались набрать максимум очков, размахивая молотком по светящимся кнопкам. Генри то и дело сдерживал улыбку, но она всё-таки прорывалась — особенно когда Эмма с громким «Опа!» выбила игрушечную утку и гордо вручилa ему, будто это был олимпийский трофей.       И вот — гонки.       Генри плюхнулся в пластиковую кабину, шумно выдохнув, будто именно сейчас началась настоящая игра. Руль он схватил обеими руками — крепко, как в детстве, как будто от этого зависела судьба трассы. На экране залилась стартовая заставка — огненная петля трассы, рев мотора, неоновые стрелки. Всё как надо.       — Готова проиграть, мам?       — Вообще-то я просто даю тебе фору, — фыркнула Эмма, опускаясь в соседнее кресло. — Но если ты вздумаешь ехать без поворотников — всё, конец нашей дипломатии.       Генри усмехнулся. Он смеялся так же, как в шесть. Только теперь голос чуть ниже, а улыбка — реже.       Гонка началась — и они понеслись. Машины метались по трассе под визг виртуальных шин и динамичную музыку, которую невозможно было различить на фоне прочего грохота зала. Генри смеялся, кричал от азарта, подскакивал на сидении, как будто весь он был мотором, а не мальчиком.       Но потом — что-то щёлкнуло.       Маленький срыв внимания, взгляд в сторону. Пальцы дрогнули на руле, как будто он вдруг вспомнил, что находится не в игре, а в настоящем мире. Плечи опустились. Он чуть наклонился вперёд, будто что-то сдавило внутри.       — Мам… — голос прозвучал почти незаметно, утонув в фоне звуков и голосов, но Эмма, всё равно, услышала. Потому что это был тот голос — тот, в котором пряталась боль.       Она отвлеклась от экрана. Её персонаж давно врезался в ограждение и плавно скользил куда-то в бесконечный пиксельный тупик.       — А с той женщиной… всё будет в порядке?       Она посмотрела на него. В его глазах — беспокойство, взрослое, не по возрасту. Тревога, которая не отпускала. Та самая, с которой он родился — быть неравнодушным, даже если мир этого не просил.       — Ты всё ещё о ней думаешь, да? — мягко спросила Эмма.       Он кивнул.       — Она была… одна. Не злая. Просто потерянная. Как будто её выбросили в мир, где никто не знает её имени. Она смотрела на всё, будто ничего не понимала, и… и будто боялась спросить.       Эмма опустила взгляд. Все её инстинкты кричали: не пускай, не надо, слишком опасно. Её жизнь, жизнь Генри только-только наладилась, приобрела ту самую стабильность, о которой Эмма мечтала с самого детства. И вот снова — эта странная, вычурная женщина, эта неизвестность, которая уже сидит в голове её сына.       — Я не знаю, — выдохнула она наконец. — Может, справится. А может, нет. Но если ей вдруг правда станет плохо… такие, как она, не тонут сразу. Они найдут способ дать знать.       Генри кивнул. Но взгляд остался тяжёлым. Он снова уткнулся в руль, как будто хотел спрятаться за ним — не от игры, а от невозможности что-то изменить.       Эмма посмотрела вдаль, вглубь аркадного зала, где свет пульсировал особенно ядовито-розовым. Автомат с танцующими человечками мигал безумным ритмом, рядом кто-то визжал от победы. Шум, свет, глянец — всё вокруг кричало: «Развлекайся!»       Но в ней было только напряжение.       Она прикрыла глаза. На секунду. Как будто пыталась заглушить внутренний спор.       А потом — усмехнулась. Сухо. Почти с вызовом.       — Слушай, — протянула она, сев ровнее, — если эта дамочка действительно королева… то ей, может, и не нужна помощь. Ну, разве что стилист и курс «как не шипеть на продавцов в двадцать первом веке».       Генри не рассмеялся, но уголки губ дрогнули.       — Она просто… не понимала, где находится.       — Ну, на этот случай у нас есть гугл-карты. И психотерапевты.       — Ма-ам…       — Ладно-ладно, — вздохнула Эмма. — Просто… я не привыкла к людям, которые при появлении в книжном магазине первым делом хватают кого-то за воротник.       Она протянула руку и легонько сжала его плечо. Жест был мимолётный, но в нём было всё — её любовь, тревога, беспомощность и всё же — решимость.       — Но ты прав. Если она и правда… из другого мира, как ты думаешь — может, ты единственный, кто увидел в ней что-то большее. Это уже что-то значит.       В тёмном зале ни на секунду не смолкали голоса подростков, оккупировавших аэрохоккей, слышался тихий смех парочек у танцевальных автоматов, грохотала музыка, от которой, если честно, уже пульсировали виски — жизнь вокруг бурлила, но внутри Эммы вдруг стало как-то спокойно.       Она резко встала.       — Всё. Мне надоело думать о королевах в корсетах. Пошли набивать рекорды.       Эмма протянула мальчику руку. Генри лишь на секунду замешкался, а потом вложил свою в её — холодная ладонь матери сжалась крепко, как якорь.       Они пошли к следующему автомату.       В другой руке он всё ещё держал ту самую книгу, прижав её к груди. Как можно крепче.       На всякий случай.       Следующий час прошёл в радостной какофонии звуков: клацанье кнопок, вспышки экрана, победные крики Генри и натужное бурчание Эммы, которая то и дело проигрывала самым простым автоматам, но продолжала сражаться с упорством, достойным супергероя.       Они вдвоём вскрыли автомат с бросанием кольца на бутылки, где Генри неожиданно оказался чемпионом. Потом был шипящий от старости аэрохоккей, где Эмма клянчила реванш после каждого проигрыша. А потом — настал час билетиков.       Они почти случайно попали на автомат, где нужно было выбить ровно 500 очков. Генри, сжав кулаки, замер, сделал бросок — и с громким «ДЗЫНЬ!» весь ящик выплюнул ленту тикетов длиной почти до пола.       — ЭТО ЧТО СЕЙЧАС БЫЛО?! — закричала Эмма, будто кто-то выиграл джекпот в казино.       — Это называется мастерство, — важно заявил Генри и принялся собирать тикеты, будто перематывал свиток древнего пророчества.       Они сдали весь выигрыш в обменник у стойки. За стойкой скучающий подросток с пирсингом в брови безразлично перевёл взгляд с кассы на стенд с игрушками.       — Ну что, выбирай, победитель, — сказала Эмма, подперев подбородок рукой.       Генри долго смотрел на полки. Там были плюшевые зайцы, роботы, светящиеся браслеты, брелоки, пластмассовые мечи. Всё, как и всегда, выглядело либо слишком скучным, либо слишком ярким.       Но вдруг его взгляд остановился.       На верхней полке, между блестящей змеёй и кривым пластмассовым дракончиком, сидела самая уродливая игрушка, которую Эмма когда-либо видела. Это было что-то среднее между кротом и медузой, с косыми пуговичными глазами, кривыми ручками и тканью кислотного зелёного цвета.       — Вот её, — с серьёзным видом сказал Генри, указывая на неё.       — Эм… — Эмма прищурилась. — Ты уверен? Там есть робот-трансформер. И вон та панда миленькая…       — А её никто больше не выберет, — пожал плечами Генри. — Она будет одна на полке. А теперь — у неё будет дом.       Эмма замерла. И вдруг почувствовала, как сердце немного сжалось. Потому что в этот момент он напомнил ей кое-кого. Ту, что осталась в книжном. Ту, про которую он всё ещё думал. Он не просто выбирал игрушку — он снова пытался кого-то спасти.       — Ну что ж, — хрипло сказала она. — Добро пожаловать в нашу сумасшедшую семейку, зелёная жуть.       Генри рассмеялся. Настоящим смехом. Тем самым, от которого в груди становилось теплее.       И в этот вечер, пусть ненадолго, всё стало проще.

══════✮❁•°♛°•❁✮ ══════

      Ночь опустилась на город с равнодушной тяжестью. Он не знал, что в его сердце ступает королева.       Реджина брела по улицам, будто выброшенная из собственной реальности — и, по сути, так и было. Каблуки стучали по асфальту, слишком звонко, слишком резко. Каждый шаг эхом отдавался в её ушах, а вокруг… был хаос. Незнакомый, безликий, безумный.       Высокие стеклянные здания нависали над ней, отражая небо, в котором не было ни звёзд, ни луны — только холодные огни. Из окон неслись звуки: странные песни, голоса, смех. По тротуарам сновали люди с маленькими светящимися табличками в руках — они говорили с ними, будто с духами, и эти таблички отвечали. Иногда громко. Иногда — вибрацией. Иногда — светом.       Реджина остановилась и уставилась на одну из таких штук, когда проходившая мимо женщина резко сказала:       — Окей, Сири, найди ближайшую кофейню.       Реджина отшатнулась, будто кто-то вызвал фамильяра.       Сири?       Существо?       Магический советник?       — Это сумасшествие… — прошептала она и продолжила путь.       Автоматы, которые сами открывают двери. Колёсные повозки без лошадей, несущиеся с неистовой скоростью. Яркие окна, где еду продавали, не выходя из повозки. Мужчина в наушниках говорил сам с собой, смеялся. А один подросток прошёл мимо, его кофточка мигала неоновыми символами — будто под рубашкой у него заперт артефакт.       Мир был не просто чужим. Он был магическим — но не той магией, что была подвластна Реджине.       Это была другая, дерзкая, непослушная магия. Магия без чар, без заклинаний, без ритуалов. Магия без неё.       На перекрёстке она остановилась. Светофор сменил цвет, и перед ней хлынула река машин, рычащих и фыркающих, как механические чудовища. Реджина инстинктивно отступила на шаг, подняв руку — будто хотела остановить их силой.       Сила не пришла.       Поток продолжался.       Она пересекла улицу вместе с толпой, стараясь не смотреть никому в глаза.       «Невидимость», — промелькнуло в голове. — Если уж ты не можешь повелевать — стань тенью.       У витрины какой-то лавки она замерла. За стеклом мигали крошечные предметы: коробки, экраны, провода. Надпись гласила: «Электроника для жизни».       Она уставилась, как на демонстрацию артефактов, и почти дрожащей рукой прикоснулась к стеклу. Один из предметов завибрировал внутри — по чистой случайности, но Реджина отдёрнула пальцы, будто он обжёг.       Она прошла ещё немного и остановилась у круглой металлической штуки, торчащей из земли. На ней светился экран и кнопки.       — Терминал… — прочитала она медленно. — Для оплаты?       Она коснулась экрана, и тот вспыхнул ярче.       — Выберите способ транзакции.       — Трансмутация? — переспросила она вслух. — Какой демон создал это?       Она отпрянула от терминала, и из-за её плеча раздался смешок.       — Это просто платёжный столбик, мадам.       Прохожий. Человек преклонного возраста — с морщинами, похожими на карту прошедших сражений, в странной тонкой куртке цвета старого мха и нелепой шапке с изображением… какого-то животного? Орла? Льва? Нет, слишком стилизовано. Наверное, местный герб.       Он подошёл к этой чудовищной металлической коробке, словно знал её по имени. Без страха. Даже с какой-то… ленцой.       И тогда случилось невозможное.       Он достал карту — не пергамент, не амулет, а кусок пластика, как у придворных зеркал в руках алхимиков. Поднёс её к поверхности — и та вспыхнула. Экран засиял, словно вызванный дух. Прозвучал писк — короткий, требовательный, будто кто-то взывает к вниманию. Мелькнул зелёный огонёк, и…       И всё. Ни взрыва, ни дракона. Ни дыма, ни зловещего смеха. Просто — тишина. Будто ничего и не было. Старик пошёл дальше, как будто только что не совершил акт технологического колдовства прямо у неё на глазах.       Реджина не дышала. Она уже готова была потянуться к магии, которой больше не было — к пустоте, что раньше откликалась на её волю. Она не понимала, почему никто не реагирует. Почему всё это — норма.       Но тут он остановился. Повернулся. Его глаза были выцветшими, как утреннее небо над замком. Добрыми. Не судящими. И это сбивало с толку гораздо сильнее, чем весь этот ад вокруг.       — Вы… всё в порядке, леди? — спросил он.       «Леди».       Реджина напряглась. Она ожидала насмешки. Осуждения. Указания. Немедленно исчезни, ведьма. Но вместо этого он сунул руку в карман и достал… странный прямоугольник зелёной бумаги. Пожеванный, но аккуратно сложенный.       Он протянул её Реджине, как будто это был не кусок бумаги, а ключ от чего-то важного.       — Возьмите. — Голос его был тихим, с лёгкой дрожью. — Сходите в кафе, купите себе чего-нибудь. Вы выглядите… как будто вам это нужно.       Реджина смотрела на бумагу, не двигаясь. На ней были цифры. Лица. Печати. Она пахла пылью, потом и чем-то ещё… обыденным.       — Что это? — хрипло спросила она.       — Деньги. — Он улыбнулся, как улыбаются старики тем, кого считают потерянными детьми. — Они здесь кое-что значат.       И ушёл.       Она осталась стоять с этой зелёной бумажкой в пальцах, чувствуя, как внутри всё спуталось.       Он ничего не требовал. Не знал, кто она. Не хотел поклоняться или бояться. Просто… дал.       Реджина медленно сжала купюру.       Не магия.       Не сделка.       Не манипуляция.       Сострадание.       Это было гораздо более опасно, чем любое заклинание.       Реджина вошла в кафе так, словно собиралась объявить приговор. Дверь позади неё со скрипом закрылась, и несколько голов повернулись в её сторону — кто-то с удивлением, кто-то с откровенным «что это было?» в глазах.       Платье — настоящее бальное, тяжёлое, как будто сбежало из постановки о Марии-Антуанетте. Прическа — идеально собранный пучок, не тронутый ни временем, ни паникой, ни чужим миром. Осанка — как у человека, который привык, чтобы его боялись, даже если он пришёл просто за кофе.       За стойкой стояла девушка с ярко-розовыми волосами, пирсингом в носу и фартуком с надписью «Brew It Like Beckham». Она как раз взбивала молоко, когда заметила Реджину — и замерла, с шумом выключив пар.       — …Вау, — сказала она. — У нас бал сегодня?       Реджина, будто не услышав, подошла к стойке и, не моргая, протянула ей зелёную мято-пыльную бумажку.       — У меня… это, — сказала она с такой серьёзностью, как будто вручала ей древний амулет.       Бариста осторожно взяла купюру двумя пальцами, словно опасалась, что та взорвётся.       — Это… доллар, — медленно сказала она, — всё в порядке. Вы что-нибудь хотите?       Девушка заметила её растерянность и мягко кивнула в сторону меню. Реджина окинула взглядом странные слова на доске:       «Флэт уайт».       «Айс латте».       «Мокка со льдом».       «Матча».       «Кофе без кофеина».       Кофе без кофеина?       Что дальше — корона без власти?       — Самое крепкое, что у вас есть. Без пен, без блестящих сиропов, и чтобы не пахло цветами.       — Поняла. Чёрная магия, как мы тут называем. — Девушка подмигнула и развернулась к кофемашине.       Второй бариста — худенький парень с неоновыми наушниками и шапкой с помпоном — подскочил к ней, как только услышал заказ.       — Она что, с косплей-фестиваля?       — Не знаю. Но у неё мимика, как у злодея из «Игры престолов», — шепнула девушка в ответ. — Я в восторге.       Реджина всё это слышала. Конечно слышала. Но решила, что будет великодушна. Сегодня. Один раз.       Тем временем, парочка за соседним столиком с интересом наблюдала за происходящим. Мужчина наклонился к девушке:       — Я голосую за то, что она — привидение эпохи барокко.       — Или просто очень преданная театру.       Тем временем, её напиток был готов. Бариста поставила крошечную чашку на стойку и мягко улыбнулась:       — Вот, мэм. Двойной эспрессо. Мы не стали брать с вас полную сумму. Честно, этот вид заслуживает скидку.       Реджина подняла чашку, будто это был кубок, вручённый за политическую победу, и величественно кивнула.       — Благодарю. Вы… не так бесполезны, как кажетесь.       — Ух ты, спасибо. Это, видимо, комплимент в вашем стиле? — фыркнула девушка.       Реджина не удостоила вниманием. С безмолвным величием, достойным тронного зала, она приблизилась к окну и одним ленивым движением руки оттолкнула стул. Будто ожидала, что тот, почуяв её намерение, сам почтительно подползёт и подставит себя под её королевское достоинство.       Она сделала первый глоток. Жидкость была тёмной, почти чёрной, с запахом обугленных зёрен и чего-то чужого. Горечь тут же ударила по языку, обожгла нёбо, пробежалась вниз — дерзко, вызывающе, будто пыталась доказать своё право на существование.       Реджина чуть прищурилась.       Наконец-то — что-то с характером. Что-то, что не пыталось быть приятным. В этом напитке не было ни поддельной улыбки, ни доброжелательного фасада. Только сила. Грубая, неприятная — и потому заслуживающая уважения.       Она медленно перевела взгляд на окно. За стеклом был мир, который продолжал существовать, будто её присутствие вовсе не имело значения. Светящиеся коробки — «машины», как их называют — сновали по улицам, издавая гул и вспышки. Люди — странно одетые, торопливые — шли с белыми нитями в ушах, словно подчинялись чьим-то невидимым приказам. Один мужчина катил железного коня без лошади, а рядом пробежала пара с псом, облачённым в… одежду. На нём была куртка. С капюшоном.       Реджина не знала, как это понимать. Всё двигалось. Шумело. Светилось. И ни один человек не смотрел по сторонам. Никто не замечал друг друга. Никто не чувствовал опасности. Или магии. Или хоть чего-то настоящего.       Она никогда не чувствовала себя одинокой. Не по-настоящему. В её мире одиночество было выбором — властью. А здесь…       Здесь она впервые почувствовала себя… ничтожной. Не просто чужой, а ненужной.       Как будто она — единственный персонаж из сказки, который случайно оказался на страницах чужого романа.       И всё же, когда бариста снова подошла и поставила на стол крошечную салфетку, с надписью от руки «Вы выглядите круто🖤», Реджина задержала на ней взгляд дольше, чем хотела.       Она не знала, что такое смайлики. Но ей понравилось, что кто-то что-то оставил.       Когда чашка опустела, Реджина ещё немного посидела, наблюдая, как улица за стеклом не устаёт двигаться. Люди шли туда-сюда, как муравьи, каждый в своей спешке. Их волновали свои счета, телефоны, встречи. Никто не обращал внимания на женщину в чёрном корсетном платье, будто вынырнувшую из другого времени. Это тоже было… ново.       Она встала, выпрямила спину и вышла обратно на улицу. Холод ударил в лицо, но уже не кусался — скорее бодрил, как продолжение кофе. Она не знала, куда идти. Здесь не было тронного зала, совета магов или тёмных зеркал, подсказывающих путь. Здесь был только шумный, бесполезный мир, который почему-то не хотел преклоняться перед ней.       И всё же ноги сами понесли её в знакомом направлении. Книжный магазин.       Она остановилась у витрины. Свет внутри уже приглушили, и за стёклами всё выглядело так, будто сказка на сегодня закрыта. Дверь заперта. Надпись «Открыто с 10:00 до 20:00» глупо светилась в отражении фонаря.       Реджина медленно опустилась на лавку у входа. Подол её платья распластался по деревянным доскам, собирая пыль, и в обычной ситуации она бы немедленно вскочила. Но сейчас — не было смысла. Не было никого, на кого нужно было производить впечатление.       Она замерла.       Люди проходили мимо — кто-то бросал на неё взгляд, кто-то просто спешил по своим делам. Кто-то смеялся, кто-то ел на ходу, кто-то бежал с наушниками в ушах. Все были частью этого мира. Она — нет.       Здесь всё движется без неё.       Здесь всё живёт без неё.       Она сидела в тени магазина, вглядываясь в пустую улицу, и в голове снова всплыли лица.       Мальчишка.       Тот, что смотрел на неё не с подозрением, а с каким-то странным… принятием. Он был слишком любопытным, слишком разговорчивым, слишком живым. И это раздражало.       И пугало.       И его мать.       Реджина почти усмехнулась, вспоминая эту дерзкую, упрямую женщину в кожаной куртке, которая смело встала между ней и мальчиком.       Грязное отродье, вылетело тогда из уст Реджины.       Да как она смеет?       — Невежа, — пробормотала она, глядя в темноту. — Самоуверенная, грубая, слишком громкая.       Она фыркнула. Но в голосе не было уверенности.       Почему-то именно эти двое не уходили из головы.       Где-то неподалёку завизжали тормоза, кто-то выкрикнул имя через улицу, хлопнула дверь. Мир жил, дышал, катился вперёд.       А она сидела.       Одинокая, величественная, потерянная.       Словно сказка, которая закончилась — но никто не соизволил перевернуть страницу.

══════✮❁•°♛°•❁✮ ══════

      Улица была тиха — так, как может быть тиха только поздняя ночь в городе, который уже почти выдохся. Большинство давно разошлись по домам, свет в окнах редел, светофоры моргали в пустоту. Где-то вдалеке застонал автобус, и затих.       Лишь ветер время от времени шуршал по асфальту — взбалтывал пакеты у обочин, срывал с деревьев последние упрямые листья и гнал их по тротуару, как будто пытался не дать дню закончиться.       Эмма шла неторопливо, с пластиковым пакетом в руке. Внутри — остывшая китайская еда, которую они так и не поели. Запах больше не вызывал аппетита, а скорее — лёгкую грусть. И то самое крошечное чувство вины, когда ты планировал уютный вечер, а вышло… как обычно.       Но, несмотря на это, она была довольна. По-своему.       — …а завтра, — говорил Генри, сияя, — я начну читать с самой середины. Там, где страницы особенно странные. У меня есть теория, что эта книга вообще не по порядку написана. Может, это как зашифрованный дневник? Или карта? Или…       Он шёл с энтузиазмом вперемешку с усталостью, сжимая подмышкой пыльную книгу, а в другой руке нес ту уродливую игрушку, которую теперь звал Злюка.       — Он будет сидеть на моей полке и следить за порядком, — с серьёзным видом добавил Генри. — Потому что кто, кроме него, справится с такой ответственной задачей?       — Надеюсь, он не заведёт там себе друзей, — фыркнула Эмма. — А то я боюсь, что проснусь ночью, а они уже организовали восстание на твоём письменном столе.       Генри рассмеялся, а Эмма на него посмотрела чуть сбоку — тот самый взгляд, когда сердце сжимается от нежности, но в голосе всё ещё прячется привычный сарказм.       Они шли домой самой короткой дорогой — и именно этот выбор Эмма через пару мгновений проклянет.       Уже показалась улица с книжным магазином, когда Генри вдруг притих. Он замедлил шаг, опустил взгляд на мостовую — и, как будто вспомнив, резко повернул голову в сторону магазина. На мгновение всё стихло.       — Мам… — тихо, почти шёпотом.       — Что?       — А если она… всё ещё тут?       Эмма тяжело выдохнула.       — Генри, я уверена, она уже дома. Сидит у камина, пьёт чай, читает древние свитки. Или что там у королев.       — Ты не видела, как она выглядела.       — И ты не видел, как выглядят все, кто впервые пробует общественный транспорт.       Но договорить она не успела.       — Она там, — выдохнул Генри.       И он сорвался с места.       Эмма замерла, проследила за его взглядом — и тоже увидела её. На другой стороне улицы, в свете фонаря, на лавке, сидела Реджина. Платье сбилось, как будто ей было всё равно. Плечи опущены. Она обнимала себя, сжавшись в себя, как будто пыталась спрятать своё существование внутрь кожи.       Сгорбленная. Одинокая. Чужая.       Проклятье, — выругалась Эмма про себя. — Почему я выбрала эту улицу? Почему сейчас?       Пакет с едой, наполненный призрачной надеждой на нормальный вечер, давил на руку, как камень. Там — забытая лапша и уставшая мать. А впереди — женщина, которая рушит всё, просто сидя на скамейке.       Эмма не знала, что сильнее — вина, что они прошли мимо, страх, что они не пройдут, или то самое чувство, которое она не хотела признавать:       что если бы с ней было по-другому — она бы тоже оказалась на этой лавке.       Но мысль осталась без ответа, потому что Генри уже перебегал дорогу, прижав к груди книгу и Злюку. Он не обернулся. Просто пошёл прямо к той, о ком всё ещё не мог перестать думать.       Лавочка казалась Реджине каменной плитой — не столько от холода, сколько от неподъёмной тяжести в груди. Она уже почти не чувствовала ни пальцев, ни ветра, который цеплялся за рукава и волосы. Веки наливались усталостью. Она не знала, сколько просидела здесь.       Поэтому, когда рядом вдруг послышались шаги, она сначала не обратила внимания. Вокруг царила тишина ночного города, нарушаемая лишь далекими звуками проезжающих машин и редкими криками птиц, беспокойно разлетающихся в темноте. Лавка под ней была промёрзшей, а воздух казался колючим, почти болезненно холодным, напоминая ей, насколько чужд и неприветлив этот новый мир.       Но затем — знакомый голос. Голос, тихий и слегка хрипловатый, звучавший осторожно, будто его владелец боялся спугнуть редкое создание:       — Эй.       Реджина медленно подняла голову. Генри стоял перед ней, внимательно смотря в глаза, словно вглядывался прямо ей в душу. Его взгляд был серьёзным, без малейшего намёка на страх или удивление, словно он именно её и ожидал увидеть здесь, на холодной ночной улице.       — Ты опять, — выдохнула она, и голос у неё был хриплым, чуть сорвавшимся. — Как в сказке. Появляешься, когда никто не зовёт.       — А вы, — так же спокойно ответил он, — плохо маскируетесь, чтобы остаться незамеченной.       Огромное платье, усталое лицо и полное отсутствие цели — не лучшая стратегия, если хотите затеряться в толпе.       Он сел рядом, без сомнений, прямо на холодную, неудобную лавку. Сел так естественно, словно рядом с ней было самое спокойное и безопасное место в мире.       Реджина почувствовала странный прилив раздражения и благодарности одновременно. Ей захотелось сказать что-то резкое, отодвинуться, снова показать, что ей не нужна ничья помощь.       Но вместо этого она тихо вздохнула и спросила:       — А ты всегда был таким… навязчивым?       — Когда нужно, — спокойно ответил Генри, его голос звучал удивительно взрослым для его возраста. — Особенно если кто-то сидит один, посреди ночи, в платье из другого века, с таким видом, будто мир его только что выбросил за борт.       Она долго смотрела на него, изучая, словно впервые увидев по-настоящему. В его глазах читалась открытость и искренность, которые были редкостью даже в её прежнем мире.       — У тебя странная манера заботиться.       — Это потому, что вы — странный человек.       Он говорил без насмешки. Просто… факт.       — Почему ты здесь? — спросила она.       И в этом «почему» звучало не просто «зачем подошёл», а: зачем ты вернулся? зачем ты не прошёл мимо, как все остальные?       Генри сжал книгу, как будто она могла ему подсказать ответ.       — Потому что я не умею просто уйти, — сказал он. — Я не знаю, кто вы. Или откуда. Или зачем. Но… я видел, как вы смотрели. На людей. На улицы. На всё. Вы… выглядели так, будто весь этот мир вас предал.       Реджина отвернулась, скрывая внезапно подкатившие слёзы. Небо над головой казалось чужим, далеким и безразличным, словно даже звёзды отвернулись от неё. Этот мальчик был слишком проницательным для своего возраста, и слишком добрым, чтобы находиться рядом с ней, кем-то, кто привык приносить только боль и разочарование.       Вдали вновь послышались шаги, уже другие — уверенные, тяжёлые, решительные. Они приближались без спешки, но с неизбежностью судьбы. Эмма возникла в свете уличного фонаря, её фигура казалась усталой, но непреклонной. В одной руке она всё ещё сжимала пакет с остывшей китайской едой, а в её взгляде читалась смесь раздражения, беспокойства и того неизбывного материнского инстинкта, который невозможно скрыть или подавить.       — Генри, — сказала она строго, с нажимом. — Мы договаривались.       — Я знаю, — тихо ответил он, даже не оборачиваясь. — Но… она бы так и сидела здесь. До утра.       Эмма перевела взгляд на Реджину.       Та не подняла головы. Сидела, как камень под дождём. Платье сбилось, плечи сгорблены, руки обвили себя, словно удерживали остатки тепла и воли. Вся её осанка — та самая, королевская — сейчас сломалась. Или почти. Словно каждый взгляд прохожего, каждый холодный порыв ветра наваливались сверху, давили, напоминая: ты здесь никто.       — Ты всё ещё здесь, — пробормотала Эмма, с хмурым изумлением. — Честно… не ожидала.       — Взаимно, — глухо ответила Реджина.       Они на мгновение замолчали. Генри переводил взгляд с одной на другую, напоминая дирижёра, пытающегося свести два абсолютно несовместимых инструмента в единую мелодию. В воздухе повисла напряжённая пауза, которую нарушали лишь шелест ветра и случайные шумы далёких улиц.       — Вы… могли бы пойти с нами. — тихо предложил он.       Реджина медленно повернулась к нему, будто только сейчас заметив, что он здесь.       — Куда?       — К нам домой. Ненадолго. Просто… чтобы вы не сидели на лавке. Чтобы было тепло. Чтобы не быть одной.       Его голос был простым. Без драматизма. Он говорил, как говорят те, кто искренне верит, что правильное — значит нужное.       Эмма стояла у края тротуара, сжимая пластиковый пакет с безнадёжно холодной лапшой, словно в нём была вся её решимость и раздражение. Взгляд её застыл на сыне, сидящем на скамейке рядом с женщиной, которую она вовсе не планировала когда-либо увидеть снова.       — Генри, — спокойно, но с нажимом начала она, — нам пора домой. Уже поздно.       Он не ответил сразу.       Потом, не поворачивая головы, медленно проговорил:       — Я пойду, когда она пойдёт.       Эмма моргнула.       — Что?       — Она не может остаться здесь одна.       Эмма стиснула зубы.       — Генри. Она — взрослая женщина. С головой, как я подозреваю, на месте. И если бы захотела уйти отсюда, давно бы ушла.       — Может, ей просто некуда идти, — пожал плечами Генри, всё так же спокойно. — Тогда и спешить некуда.       Эмма смотрела на сына так, словно он только что заявил, что собирается предать всё, что ей дорого. В её взгляде смешались усталость, непонимание и лёгкое недоверие.       — Генри, я серьёзно. Мы с тобой оба уставшие. Ты знал, что вечер будет долгим. Мы договорились: книжка — и домой.       — Я не договаривался оставить кого-то в одиночестве посреди ночи. На улице. В холоде.       Голос Генри звучал тихо, почти шёпотом, но каждое слово словно резало воздух своей убедительной искренностью. В этих словах не было громких деклараций или театральности, лишь твёрдая, простая правда, которой нельзя было возразить.       Между ними повисло напряжение, словно между двумя ковбоями на дуэли. Эмма прищурилась. Генри тоже. Словно каждый мысленно считал до трёх.       А рядом Реджина — до этого сидевшая почти безмолвно — неожиданно оживилась.       Она повернула голову, взглянув на них обоих, и в её глазах впервые за весь вечер блеснул… интерес.       — Очаровательный диспут, — проговорила она, изящно наклоняя голову чуть набок и рассматривая их, словно редких птиц в вольере. — Почти как в королевском совете. Только с меньшим количеством титулов и больше — саркастических взглядов.       Генри не удержался и слегка усмехнулся, а Эмма, наоборот, с явной досадой закатила глаза.       — Прекрасно, — сказала Эмма сквозь зубы. — Просто прекрасно. Я привела домой книгу и ребёнка, а теперь рискую уйти с чем-то значительно большим и значительно более… упрямым.       — О, вы понятия не имеете, насколько, — невозмутимо отозвалась Реджина, почти лениво.       — Генри, — Эмма уже почти умоляла, — пожалуйста. Пять минут. Пошли. Тебе давно уже пора спать.       Но он уже не слушал. Он просто плотнее устроился рядом с Реджиной, как будто намеревался остаться здесь надолго.       — Он не сдаётся, да? — с лёгким удивлением обратилась Реджина к Эмме. — Вы воспитали не просто сына, а живое воплощение настойчивости.       — Спасибо, старалась, — устало отозвалась Эмма. — Но, если честно, сейчас я больше хочу вернуть его с чеком, как неудачную покупку.       — Прекрасно, — кивнула Реджина. — Тогда, быть может, вы согласитесь хотя бы с тем, что ваш «товар» проявляет куда больше благородства, чем большинство встреченных мною в этом… как вы его называете?.. Бостоне?       Эмма тихо застонала и откинулась плечом на холодный металлический фонарь, ощущая, как усталость волной накатывает на неё.       — Гребаный книжный магазин, — пробормотала она себе под нос.       Ветер подул сильнее, и пластиковый пакет в руке Эммы зашелестел, будто напоминая, что лапша давно готова к погребению в мусорке. Она посмотрела на Генри. Потом — на Реджину. Потом — снова на Генри.       — Ты всерьёз думаешь, что просидишь здесь всю ночь?       — Если придётся.       — На холодной лавке.       — Не холоднее, чем она, — кивок в сторону Реджины.       — О, — внезапно подала голос Реджина, — не переживайте за меня. Я вполне способна сама оценить, насколько мне холодно.       Эмма приподняла бровь.       — Что это сейчас было?       — Я адаптируюсь, — ответила Реджина с самым невинным видом. — Ваш язык весьма поэтичен. Пока непонятно, почему вы всё описываете так драматично, но мне начинает нравиться.       — Вы не помогаете, — процедила Эмма, прикрывая глаза ладонью.       — Я и не пытаюсь, — благодушно отозвалась Реджина, скрестив руки.       Генри тем временем достал уродливую игрушку из-под руки и поставил её между собой и Реджиной, как личного стража.       — Это Злюка. Он наблюдает. Судит. Поддерживает.       Реджина приподняла бровь.       — Страшная игрушка. Чрезмерная лояльность. Кажется, он мне уже нравится.       Генри кивнул с видом взрослого, обсуждающего стратегию с равным.       Эмма закрыла глаза и медленно пересчитала до пяти. А потом — до десяти. Потом открыла глаза и с нажимом произнесла:       — Хорошо. Сидите. Замерзайте. Упорствуйте. Я пойду домой. Туда, где тепло, чай, душ и розетка для зарядки телефона. Мне вас жалко — но не настолько, чтобы участвовать в этой пьесе до рассвета.       Реджина повела плечом, как бы говоря: никто не держит. Генри упрямо поднял подбородок.       Эмма повернулась… прошла шаг. Второй.       И остановилась.       Повернулась обратно.       — Генри.       — Я с ней.       — Генри…       Он посмотрел на мать с таким выражением, что у Эммы снова заныло в груди. Этот упрямый, безумно добрый взгляд. Её же собственный, только из другого времени.       Реджина, сидя между ними, наблюдала за этим, как зритель на королевском балконе. В глазах — живое любопытство. Она не понимала, почему этот ребёнок так настаивает. Зачем его мать, уставшая и раздражённая, всё ещё стоит и смотрит. Почему в этом новом мире, где люди проходят мимо, есть кто-то, кто решил остановиться.       И это было… интересно.       — Знаете, — внезапно сказала она, — вы оба очень шумные. И упрямые. И совершенно не умеете прятать эмоции.       Эмма прищурилась.       — Сарказм — это всё, что вы умеете?       — Нет. Я умею разрушать, проклинать, устраивать перевороты и делать идеальные ядовитые комментарии. Но сейчас — я просто наблюдаю.       Генри фыркнул, закутав шею повыше в ворот куртки.       — Ну, наблюдайте дальше. Мы тут заняты тем, чтобы делать вид, что спорим, хотя на самом деле ни одна сторона не уйдёт.       Эмма устало посмотрела на сына, потом на эту невозможную женщину в чёрном платье, сидящую, словно лавка принадлежит ей по праву крови.       Холод пробирался к костям. Лапша в пакете была уже практически сосулькой.       Она вздохнула. Медленно. Глубоко. Так, как вздыхают люди, которые делают то, что потом точно пожалеют.       — Ладно, — буркнула Эмма. — Пошли. Можешь переночевать у нас. Только одну ночь. И не думай считать меня милосердной. Я просто не хочу, чтобы твой труп оказался на совести моего ребёнка.       Генри мгновенно засиял, его глаза загорелись так ярко, словно он только что получил лучший подарок на свете.       — Правда?!       — Да. Она идёт с нами, — повторила Эмма твёрже, пристально глядя на Реджину. Её взгляд был холодным, как зимний ветер. — Или остаётся и мёрзнет.       Реджина медленно повернулась к ним, её взгляд был непроницаемым и холодным, словно она взвешивала все возможные последствия. Несколько секунд она молчала, в воздухе повисло напряжение, почти осязаемое в ночной тишине.       — Я никуда не пойду с этой… невежей в кожанке.       Сияние на лице Генри погасло, словно кто-то резко выключил свет в его душе.       — Что?       — Ты слышал. — Реджина высоко подняла подбородок, и в её голосе прозвучала царственная высокомерность. — У меня есть вкус, даже если мир вокруг его утратил.       Эмма издала короткий смешок и пожала плечами, будто не удивлённая таким ответом.       — Ну, значит, оставайся. Я предложила. Никто не собирается тебя умолять. Генри, идём.       — Нет! — рявкнул Генри, его голос резко срезал воздух.       Он резко повернулся к Реджине, его лицо покраснело от сдерживаемых эмоций.       — Вы же не можете всерьёз сейчас это делать?! Она предложила вам помочь! Помочь, чёрт подери! А вы сидите тут и капризничаете, как…       — Как? — Реджина вскинула бровь. — Как королева, которую позвали в курятник?       Эмма скрестила руки.       — Да тебе бы там понравилось. Уровень драмы подходящий.       — Ах, ну конечно, — процедила Реджина, сузив глаза. — Всё, что вы умеете — это хамить и ходить в своих дешёвых штанах, как будто мир принадлежит вам.       — По крайней мере, я не ору на продавцов и не выгляжу, как персонаж, сбежавший с витрины музея моды для психически неуравновешенных.       — Вы…       — Ты…       — ХВАТИТ! — раздался крик.       Обе женщины одновременно повернулись, изумлённые и почти испуганные этим неожиданным всплеском эмоций. Генри стоял на лавке. Обеими ногами. Руки сжаты в кулаки, глаза горели, как у молодого бойца UFC перед своим первым профессиональным боем.       — Я устал! — закричал он. — Вы! Две взрослые женщины! И обе ведёте себя, как первоклассники на перемене, у которых отобрали любимую булочку! Одна гордая, вторая упёртая, обе уставшие и злые! И я между вами, как… как… как единственный человек, у которого в голове хоть немного здравого смысла!       Тишина, последовавшая за его криком, была густой и неловкой, словно ночной туман, обволакивающий город.       Даже Злюка, казалось, осуждающе посмотрел на обеих.       Эмма молча моргнула.       Реджина медленно приподняла брови, её губы чуть дрогнули в намёке на улыбку.       — У него, кажется, есть голос.       — А ещё — нервы, — тихо выдохнул Генри, уже не крича, но его голос всё ещё вибрировал от напряжения. — И они на грани. Вы хотите спорить? Спорьте дома. Где тепло. Где стены. Где я не умру от стыда и холода.       Он спрыгнул с лавки, резким движением взял Злюку под мышку и пошёл вперёд, не оглядываясь.       — Я иду домой. Вы идёте — отлично. Не идёте — ну и ладно. Я закончил.       Обе женщины стояли, ошарашенные его неожиданной вспышкой, ещё несколько секунд, словно не веря в реальность происходящего.       Реджина посмотрела на Эмму.       Эмма — на Реджину.       — …Он всегда так орёт? — первой нарушила молчание Реджина, чуть растерянно.       — Только когда его эмоционально выдёргивают из книжного спокойствия в драму века, — сухо отозвалась Эмма, всё ещё ошеломлённая.       — Прекрасно, — протянула Реджина. — Он кричит на королев, а потом уходит, хлопнув… воздухом.       Она повела рукой, будто действительно хотела показать, как именно «воздух» хлопнул дверью. В пальцах дрожала усталость, но лицо оставалось безупречно сдержанным.       — Он мальчик, который переживает за людей, — Эмма закатила глаза. — Прости, это, наверное, не слишком привычное качество в твоём окружении.       — В моём окружении преданность проявляется в верности, а не в истеричных воплях, — отрезала Реджина, поправляя накидку.       — Прости, ты хотела, чтобы он тебе поклонился перед тем, как уйти? — Эмма резко выпрямилась, едва сдерживая голос. — Ковёр, может быть, расстелить? Золотой, с бахромой? Или достаточно было бы реверанса?       — Было бы вежливо, — Реджина не моргнула. Её голос был спокойным, почти ледяным. — Но, как я поняла, в этом мире манеры не в моде.       — Господи… — выдохнула Эмма и прикрыла лицо ладонью, будто надеялась, что, если не видеть Реджину, та временно исчезнет.       Обе вздохнули одновременно и, как будто нехотя, тронулись с места.       Эмма шагала чуть быстрее, сверля дорогу усталым взглядом. Реджина — чуть позади, но с прямой спиной, будто шла на дипломатическую встречу, а не за ребёнком, который только что назвал её идиоткой.       — Он пойдёт и напишет дневник, — проворчала Эмма. — «Как выжил между двумя ведьмами».       — Его ещё примут в летопись. Герой, спасший вечер от двух злюк.       — Я — злюка? — Эмма театрально приложила руку к груди, притворяясь обиженной.       — Учитывая, как ты разговариваешь — да.       Эмма усмехнулась краем рта.       — А ты — королева? В старом платье и без плана?       Реджина окинула её взглядом сверху вниз.       — По крайней мере, я умею держать осанку и не ношу эти странные штаны, которые выглядят, как будто их грызли гремлины.       — Это мода, между прочим.       — Это отчаяние.       — Так и знала, что ты из тех, кто считает, что джинсы — это ересь.       — Особенно на тебе, — сладко улыбнулась Реджина, снова подчёркивая каждое слово.       Обе женщины снова замолчали, но продолжали идти. Шли в одном направлении, вслед за Генри, чья маленькая, но уверенная фигура мелькала впереди, словно маяк здравого смысла в океане взаимного раздражения. Их шаги звучали в темноте один за другим. Не в унисон — но уже не врозь.       Они догнали Генри только у самого подъезда. Он сидел на ступеньке, обхватив Злюку обеими руками, и молча смотрел в пустоту перед собой, как герой древней трагедии, которого никто не понял.       Он не обернулся, даже когда услышал приближающиеся шаги. Только сказал:       — Я думал, вы обе так и будете спорить до утра. Без перерыва на ужин и здравый смысл.       — Уж прости, — пробурчала Эмма. — У нас был… стратегический перегляд.       — Перегляд? — прохрипела Реджина, плетясь сзади и останавливаясь прямо перед крыльцом.       Она стояла, тяжело дыша, одна рука сжата в кулак у ребра. Другая — держала край платья, чтобы оно не цеплялось за каждую трещину в асфальте.       — Да, перегляд, — Эмма повернулась к ней. — Как дуэль, только глазами. Кстати, ты бледнеешь. Ты что, умираешь?       Реджина смерила её взглядом, в котором смешались боль, усталость и королевское презрение.       — У меня ноги… — она резко вдохнула, — …натёрты. Я буквально страдаю за красоту.       — Кто ж в корсете по городу ходит?       — Кто в рваной футболке разговаривает с монархами?       — Монархами, которые запыхались на третьем квартале.       — Мне… тесно, — прошипела Реджина, сжав челюсти. — Это платье не предназначено для передвижения.       Она снова остановилась, прислонившись к перилам. Её лицо было бледным, на лбу выступили мелкие капли пота. Корсет впивался в рёбра. Под пятками пульсировала боль. Каждый шаг был словно пыткой. И она была в ярости от того, что её побеждает… прогулка.       Эмма посмотрела на неё сбоку. Медленно.       — Серьёзно. Сбрось уже корону, а то окончательно продырявишь все облака. И обувь. Ты выглядишь, как будто вот-вот взорвёшься и объявишь всем этим фонарям войну.       — Я могу их проклясть, — прошипела Реджина, морщась.       — Лучше прокляни себя за выбор обуви.       — Уж точно прокляну, если ещё раз услышу твой голос.       Эмма усмехнулась.       — Милое у тебя «спасибо за приют».       — Я ещё не вошла, — гордо отрезала Реджина.       — Ага. Потому что не можешь.       Реджина молча опустилась на нижнюю ступеньку — медленно, с достоинством, как будто это был не бетон у подъезда, а трон. Спину выпрямила. Руки сложила на коленях. Всё при ней — поза, выражение лица, королевская выдержка.       Но в глазах — искренняя боль. И злость. И унижение, тщательно замаскированное под «мне просто так удобно».       Генри, до сих пор стоявший чуть в стороне, поднял голову. Его голос прозвучал тише обычного:       — Вы в порядке?       — Конечно, — сквозь зубы выдала она. — Просто я… немного… устала.       Эмма открыла дверь подъезда, нажала кнопку домофона, и, обернувшись, кивнула:       — Вперёд, ваша светлость. Внутри у нас тепло, есть чай… и, если повезёт, тапочки.       — Только если они не выглядят как твои джинсы, — буркнула Реджина, пытаясь встать.       — Тогда босиком, — пожала плечами Эмма. — Как простолюдины.       И всё же, протянула руку. Не грубо. Без слов.       Реджина посмотрела на неё… и, не говоря ничего, приняла помощь.