Вино и револьвер / Wine and Gun

На самом деле Эрсталь почти не слышал его. В этот момент в его ушах стоял оглушительный рев, напоминавший сход лавины или обрушение небес, тот яростный шум, который слышит глубокой ночью больной, страдающий от лихорадки. Билли лежал в углу, и казалось, какая-то невидимая рука постепенно вытягивала из его тела все цвета, а кровь, стекающая на пол, напомнила ему заплесневелую ванную комнату с кровавыми подтеками на плитке. Энтони Шарп в ужасе развернулся, явно не ожидая, что могло произойти что-то подобное и не ожидая встретить здесь кого-то еще. Они несколько секунд смотрели друг на друга, а затем Шарп внезапно дернулся. Он намеревался бежать, хотя выбранный им путь был не самым удачным, он рванул к окну, так как двое других мужчин блокировали дверной проем. Даже если бы ему удалось таким образом выбраться, что маловероятно, учитывая ширину окон в этой маленькой квартирке, он бы сломал себе как минимум одну ногу, упав с высоты второго этажа. Это говорило о том, что особым интеллектом он не блистал, по крайней мере, на взгляд Альбариньо. Но Воскресный садовник в жертвах был непривередлив, его не волновало, как большинство из них выглядят перед смертью, ему нужны были их плоть, кости, все те сугубо материальные вещи, которым можно было придать нужные формы. Он никогда не тратил время на драки, предпочитая самый удобный способ - перерезать цели горло. По правде говоря, сегодня, выходя из дома, он не думал о том, что непременно кого-то убьет, у него даже не было с собой подходящего ножа. Альбариньо остался стоять на месте, его лицо выражало спокойствие, и он ждал, что произойдет дальше. Как только Шарп обернулся, Эрсталь бросился на него. Глядя на этого человека в деловом костюме, трудно представить, что под этой маской он может двигаться так ловко и яростно. Он схватил Шарпа за талию и повалил на пол: пропахший алкоголем мужчина с громким стуком упал, бранясь в панике. Он даже не успел попытаться вырваться из захвата Эрсталя, как тот резко дернул его за плечо, раздался леденящий душу хруст, и рука Шарпа оказалась вывихнута. Из его горла вырвался вопль, Альбариньо молча наблюдал, невольно коснувшись своего кадыка: ужасный синяк на его горле уже исчез, но остался тонкий белый шрам от того пореза. Эрсталь всегда был таким: какие бы чувства он ни испытывал к Альбариньо, он никогда не сдерживался; для таких, как он, желание и боль всегда неразрывно связаны. Тем временем Эрсталь ловко вытащил нож из-за щиколотки, и Альбариньо отметил, что лезвие было длиннее того, что тот обычно носил с собой. Скорее всего, нож был охотничьим, и, прижав Шарпа своим весом, Эрсталь резко перерезал ахилловы сухожилия на обеих ногах. Кровь брызнула на пол, Шарп завопил так, что, если бы не хорошая звукоизоляция, можно было бы всерьез обеспокоиться, что соседи вызовут полицию. Эрсталь легким движением запястья стряхнул с лезвия капли крови, а затем вонзил нож в неповрежденное плечо Шарпа. Мужчина дернулся в спазме, но Пианист даже не удостоил его взглядом. Он поднялся с пола и подошел к Билли. Тело юноши все еще подрагивало, кровь стекала по шее, а из горла вырывались кровавые пузыри — зрелище было поистине ужасающим. Альбариньо, будучи врачом, понимал, что пареньку осталось жить всего несколько минут, и уже ничего нельзя было сделать. Но он не мог разглядеть лицо Эрсталя, поскольку тот стоял к нему спиной, опустившись на колени перед Билли и предусмотрительно не ступая в кровь. Интересно, какое выражение было на его лице в этот момент? Эрсталь не двигался, не пытался остановить кровотечение и не говорил ни слова. Билли смотрел на него с застывшими во взгляде недоверием и сильной болью, но на этом и все. Альбариньо видел, как свет в его глазах постепенно угасал, взгляд устремился в недосягаемую даль и наконец застыл. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистыми стонами, ругательствами и криками о помощи Шарпа. Трудно было представить, как все эти звуки могут таким естественным образом смешиваться в горле одного человека. Не обращая внимания на Шарпа, Альбариньо прошел мимо него и встал позади Эрсталя. Если его догадки о Пианисте были верны, тому вряд ли понравится, когда кто-то стоит у него за спиной в такой момент, и его напряженные плечи лишь подтверждали это. До их знакомства процесс убийства был сугубо личным делом, но после того, как они узнали друг друга получше, возможно, эта традиция изменится. — Он уже покойник, — спокойно сказал Альбариньо. — Конечно, можно вызвать скорую и попытаться его реанимировать, но шансов нет, никто не выживет после такой потери крови. К тому же, раны Шарпа будет сложно объяснить полиции, это уже не спишешь на превышение самообороны, тебе ли не знать. Эрсталь не ответил, он просто медленно поднялся и повернулся к Альбариньо. Его зрачки были расширены, а дыхание было частым от бурлящего в крови адреналина. Через несколько секунд он тихим и хриплым голосом заговорил: — Думаешь, я попытаюсь его спасти? — Зависит от степени твоего сочувствия. Но даже если отбросить факты, о которых я не имею права рассуждать, ты все равно остаешься для меня загадкой, — сказал Альбариньо, стараясь скрыть улыбку в голосе. Сейчас меньше всего ему хотелось, чтобы Эрсталь бросился на него с ножом. — Степень моего сочувствия… — Мы оба понимаем, что с моральной точки зрения нельзя обвинять жертву в слабости. Хотя, учитывая то, что мы делаем, говорить о "морали" — уже само по себе является шуткой, — Альбариньо пожал плечами, по-прежнему глядя на Эрсталя, в его зеленых глазах мелькнуло беспокойство. — Но посмотри на себя, Эрсталь: ты так зол, и этот гнев вызван не только тем, что сделал этот безвкусный тип, ты также злишься на то, что Билли выбрал бегство от всего этого, и из-за этого ты будто сердишься на себя самого. Именно поэтому, хотя ты и сочувствуешь ему, но не станешь его спасать, а продолжишь смотреть, как душа покидает тело человека, на которого ты злился все эти годы. — А профайлеры говорят, что ты не способен к сопереживанию, — ухмыльнулся Эрсталь. — Просто мы с тобой слишком близки на многих уровнях, и мое понимание тебя не означает, что нужно полностью опровергнуть исследования Ольги, — Альбариньо позволил себе улыбку, и в этот момент самая длинная струйка крови из-под тела Билли уже почти достигла подошвы Эрсталя, будто тонкая красная лоза, готовая утащить в бездну любого, кто попадется ей. — Хотя сейчас обсуждать путешествия во времени бессмысленно, но если бы у тебя была возможность вернуться в прошлое, ты бы позволил себе умереть в тот момент, когда пытался покончить с собой? — Тема в самом деле бессмысленная, — холодно ответил Эрсталь. — С точки зрения психологии, это имеет большое значение, — Альбариньо цокнул языком, но, видимо, смирился. — Ладно, если настаиваешь, давай вернемся к реальности: что ты собираешься делать с этим типом? Тот, о ком он говорил, теперь отчаянно пытался доползти до двери и сбежать. Одна его рука была вывихнута, в другом плече торчал нож, а обе ноги истекали кровью. В таком состоянии Шарп извивался, используя свою единственную подвижную руку и другое плечо, чтобы ползти, оставляя за собой длинный кровавый след на полу. Эта сцена выглядела как классический эпизод из фильма ужасов, где жертва отчаянно пытается убежать от монстра, но тот вот-вот схватит ее за лодыжки и утащит обратно под кровать, пока невезучий главный герой не обнаружит ее изувеченное тело. Реальность была не так уж далека от этого. Альбариньо некоторое время наблюдал за попытками Шарпа доползти до двери, а затем снова повернулся к Эрсталю. Даже если тот больше не представлял для него угрозы, язык тела Пианиста выдавал напряжение, его дыхание было частым, и Альбариньо предположил, что его сердце все еще бешено колотится. Они погрузились в тишину, нарушаемую лишь тихими стонами и отчаянным шуршанием тела по полу. Эрсталь смотрел на этот леденящий душу кровавый след и на извивающееся в агонии тело мужчины, а затем просто сказал: — Предоставь его мне. — Конечно, — улыбнулся Альбариньо, хотя знал, что Эрсталь вряд ли оценит эту улыбку. — С удовольствием. Альбариньо никогда раньше не видел Эрсталя «за работой»: ни в зале суда, ни в такие таинственные ночи. Тот вечер в его доме был не в счет, потому что там было примешано слишком много личных эмоций, и, поскольку они оба знали, что жертва в конечном итоге выживет, все происходившее до этого, как бы болезненно и реалистично это ни было, не имело значения. Теперь же он наблюдал, как Эрсталь тащил Шарпа обратно в центр комнаты, добавляя еще один яркий мазок к кровавым следам на полу. Тот продолжал отчаянно стонать, а когда Пианист вытащил нож из его плеча, он резко вскрикнул. Но на это уже никто не обращал внимания. Эрсталь перевернул его, и Шарп теперь лежал на полу, как жертвенное животное, отчаянно дергаясь. Упершись коленом в его плечо, Эрсталь схватил его за челюсть. «Он не надел перчатки», — подумал Альбариньо и вспомнил свои прежние рассуждения: латекс и кожа на пальцах не дают ощущения близости. Он был уверен, что Эрсталь никогда не надевал перчатки и вытаскивал внутренности жертвы из вскрытой брюшной полости голыми руками. Что касается случая в доме Альбариньо, он надел их только потому, что хотел сохранить кровавые следы на полу и не стал за собой прибираться. Для теперешней сцены преступления это не имело значения. Он прекрасно понимал, что после того, как все будет закончено, им придется тщательно вымыть всю комнату химикатами, чтобы криминалисты не смогли найти здесь ни одного образца ДНК. Мысль о том, что Эрсталь был мастером уборки, сама по себе была комичной, учитывая, что в его холодильнике не было даже нужных приправ. А прямо сейчас Пианист с силой разжал челюсть Шарпа, а затем вонзил нож ему в рот. Лезвие было слишком длинным, и Эрсталь не старался быть аккуратным. Альбариньо наблюдал, как он отрезал язык Шарпа: естественно, Вестерлендский пианист сделал бы именно это, учитывая шрамы на лице Билли. Кусок мягкой, окровавленной плоти был брошен на пол. Это было сделано исключительно для того, чтобы Шарп не задохнулся от собственного языка, который может попасть в его дыхательные пути. Но, казалось, он уже и так почти захлебнулся кровью. Хотя Альбариньо знал, как вытащить язык из челюсти трупа при вскрытии, он не представлял, сколько крови может вытечь, если отрезать язык по-живому. Пианист сидел верхом на Шарпе, а тот отчаянно дергался под ним, кровь хлестала из его рта, заливая горло и заставляя его кашлять. — Ты мог бы завести собаку, — вдруг предложил Альбариньо, глядя на левую руку Эрсталя, державшую нож. — Если скармливать ей куски мяса, такую драматичность оценил бы любой кинорежиссер. — Я не какой-нибудь крестный отец мафии, — ответил тот, не поднимая головы. Его ледяной голос был лишен всяких эмоций, пока он занимался своим делом. Но зрелище не было шокирующим. Эрсталь днем и Эрсталь ночью отличались не больше, чем бабочка и кокон, и Альбариньо легко находил между ними много общего. Пианист продолжил свою работу, и, лишившись языка, Шарп стал значительно тише. Альбариньо наблюдал, как Эрсталь с легкостью разрезал одежду Шарпа и избавлялся от нее. Он не был так аккуратен, как в доме Альбариньо, этот этап был выполнен исключительно с практической точки зрения: снять одежду с жертвы самым простым способом, не повредив кожу. Наконец, Пианист опустился на колени перед обнаженным телом мужчины. Взгляд Шарпа был полон ужаса, как у ребенка, впервые услышавшего перед сном от родителей страшную религиозную историю о демонах. Но правда заключалась в том, что в самых глубинах земли нет серных озер, и никакой дьявол, готовый утащить в ад, не следит за тобой, зато на земле такие существа есть. — Итак, — сказал Альбариньо, — это твой чистый холст. Эрсталь никак не ответил. Альбариньо даже не был уверен, слушает ли он его, но это не имело значения. Его сосредоточенность была настолько сексуальной, что Альбариньо, который знал многих мужчин и женщин, мог бы дать ей навысшую оценку, а если на картине замазать нож в руке и кровавое месиво перед ним, вероятно, 75% взрослого населения мира сочли бы его сексуальным. Но Эрсталю было невдомек о мыслях Альбариньо. Он методично продолжал свою работу: начав с окровавленных губ Шарпа, он отрезал их, обнажив белые зубы, и бросил эти куски плоти на пол. Затем настала очередь ушей и носа — тех частей тела, которые не приведут к немедленной смерти от потери крови. После этого он отрезал гениталии и принялся снимать кожу с груди Шарпа, начав движение вдоль ключиц. Даже для Вестерлендского пианиста такие кровавые сцены были редкостью. Воздух наполнился отвратительным металлическим запахом. Когда нож только вонзался в кожу, можно было разглядеть линии порезов, но почти сразу раны заполнялись жидкостью, и следующие движения ножа превращались в плавание в кровавом море. Альбариньо вспомнил дело в прошлом апреле, когда подозреваемый в изнасиловании и убийстве четырех женщин был убит Пианистом. Тот вскрыл ему брюшную полость, извлек все органы, а затем поместил отрезанные конечности и гениталии жертвы обратно в живот, после чего зашил его. Альбариньо до сих пор отчетливо помнил ту сцену преступления, в основном потому, что именно он вскрыл швы на животе жертвы и извлек оттуда куски конечностей. Живот жертвы был растянут до физически неприятного размера из-за помещенных внутрь отрубленных частей тела. Даже Ольга тогда признала, что «Это слишком жестоко даже для Пианиста». Вот в чем была причина его чрезмерности, причина, по которой Альбариньо смог, как иголку в стоге сена, найти первое преступление Эрсталя Армалайта среди множества дел в Кентукки. Все было так очевидно. На Эрстале была лишь простая рубашка жемчужно-серого оттенка, и теперь ее передняя часть и манжеты были полностью пропитаны кровью, а новые пятна крови накладывались на еще не высохшие старые. Это был один из тех моментов, когда болезненная придирчивость Эрсталя к чистоте не давала о себе знать, и Альбариньо догадывался, что тот почти наслаждается ощущением крови, стекающей по его пальцам. Чтобы сделать работу аккуратно, требуется много времени, но на самом деле снять кожу не так уж и долго, в отличие от хирургической операции. Эрсталь делал это слишком умело, но в деле Пианиста было не так уж много жертв с содранной кожей, и Альбариньо мог лишь предположить, что этот человек совершал преступления в других штатах, прежде чем открыть свою юридическую фирму в Вестерленде. Наконец кожа была содрана, Шарп уже находился в полубессознательном состоянии, и его туловище теперь выглядело как кусок сырого мяса с красно-белыми прожилками, едва ли напоминая человека. Альбариньо наблюдал, как кончик ножа Эрсталя скользит по животу Шарпа, и спокойно предупредил: — Если ты сделаешь такой разрез, он умрет практически мгновенно. Пианист, стоя на коленях в луже крови, смотрел на окровавленное тело и спустя несколько секунд ответил: — Я знаю. И все же он вонзил нож, неглубоко, не задев сердце, но заставив поток крови хлынуть из тела. Тело под его пальцами дернулось, Эрсталь провел лезвием вниз, от груди к животу, затем вытащил нож, вернулся к исходной точке и снова вонзил его. Казалось, он просто смакует ощущение пронзающего плоть ножа. Разрезы были четкими, ровными, без малейших колебаний... как пробные надрезы на запястьях Эрсталя, как свежие шрамы под манжетами Билли. — Вообще-то это случилось в школьном туалете, — вдруг произнес Эрсталь, словно прочитав мысли Альбариньо. — Что? Эрсталь со звонким стуком уронил нож на пол, будто утомившись и собираясь закончить дело. Он достал из кармана кусок фортепианной струны, обмотал ее вокруг шеи Шарпа и начал медленно и уверенно затягивать. Даже в полубессознательном состоянии Шарп инстинктивно начал бороться, напоминая рыбу, с которой сняли чешую и вспороли брюхо, но все еще дергающуюся на разделочной доске. Пианист смотрел на него сверху, его руки были тверды, и струна глубоко врезалась в шею Шарпа, оставляя последний ужасный след. — Однажды вечером после того, как это случилось, я не пошел домой после уроков. В школьном туалете я перерезал запястья канцелярским ножом. Теперь же его запястья были полностью покрыты чужой кровью, уже было ничего не разглядеть. — Ты всегда был слишком суров к себе, — задумчиво сказал Альбариньо, вспомнив шрамы, которые он увидел под манжетами Эрсталя в ночь, когда умер Лэнгдон. — Но тогда я был слишком глуп и не знал, где именно находятся вены, — усмехнулся Эрсталь. — Что было потом? — спросил Альбариньо. Ему хотелось узнать, сожалел ли Эрсталь и пытался ли сделать это снова, но понимал, что не получит ответа. — Естественно, меня отстранили от занятий, — ответил тот, слегка нахмурившись. Его руки оставались неподвижными, а тело Шарпа наконец перестало дергаться: его дыхание остановилось. И в этот момент Эрсталь поднял глаза на Альбариньо: его лицо было спокойным, волосы по-прежнему идеально уложены, на скуле виднелась случайно попавшая капля крови. Он стоял на коленях в постепенно застывающей луже крови возле освежеванного трупа, в самом центре витающего в комнате запаха смерти. Его взгляд был холодным и острым, а под спокойной гладью двух голубых озер таился поток безумия. Альбариньо глубоко вдохнул. Они оба молчали, казалось, любой звук мог разрушить эту сцену. А затем Альбариньо шагнул вперед в еще не застывшую лужу, и, опустившись на колени рядом с Эрсталем, ощутил, как кровь начинает пропитывать его брюки. Он протянул руку, поймав пальцы Пианиста, и почувствовал скользкую от крови кожу под своей ладонью. Потянув его руку к себе, Альбариньо склонился, целуя Эрсталя в губы.