Вино и револьвер / Wine and Gun

— Альбариньо…— произнес Эрсталь. Он не смог закончить фразу, поскольку в следующую секунду оказался прижат к полу. Не было нужды притворяться, ведь если бы Пианист не позволил, Альбариньо никогда бы не добился своего так легко, но сейчас ладонь Эрсталя лишь слегка уперлась в пол, пальцы заскользили по луже крови, оставив на полу четкий след, а затем его спина врезалась в пол. Альбариньо одной рукой подстраховал его затылок, но в нынешних обстоятельствах этот жест сложно было назвать проявлением заботы. Его глаза горели жутковатым ярко-зеленым, пробуждающим образы волков, болотных огней и бурлящих кислотных луж. Обычно Эрсталь не удивился бы любой выходке этого безумца, но в такой момент… — Ты усложняешь мне предстоящую уборку места преступления, — тихо произнес он, но большая часть слов была проглочена Альбариньо. Альбариньо целовал его, поднимаясь от губ к скуле, а затем прикусил зубами мягкую мочку уха и прошептал с насмешкой: — Тебе не все равно? Можем просто сжечь все к чертям. Слово «сжечь» не должно сопровождаться словом «просто», и серийному убийце, еще не потерявшему голову от собственной гордыни, не следовало бы заниматься подобным на месте преступления. Но Билли все еще лежал в углу, его широко открытые глаза навсегда устремились в пустоту. Эрсталь, лежа на полу, чувствовал, как его рубашка постепенно пропитывалась кровью, просачивающейся в щели пола и заставляющей кожу гореть. Шарп превратился в окровавленную скульптуру, напоминающую глиняный эскиз художника, вылепленный без деталей и размытый в нечто неопределенное. В темном уголке сознания Эрсталя над ним все еще нависал не освещенный хрустальной люстрой мрачный свод церкви, наполненный звуками пианино, струны которого были словно нити судьбы из веретена богини*, ведущие человека в неизведанное. Уголки губ Альбариньо изогнулись в сладкой, ядовитой улыбке, и он снова спросил: — Тебе правда не все равно? Ты всегда принимаешь все так близко к сердцу? Холодные пальцы убийцы схватили его запястье, прижимая руку к полу и погружая ее в кровь, пока кожа не стала совсем скользкой. Мозолистые пальцы Альбариньо скользнули по коже, стирая почти засохшую кровь и обнажая множественные шрамы на запястье: мелкие, пробные, называемые «колебаниями», и один глубокий, цвета слоновой кости, имя которому было Смерть. — Мне все равно, — услышал Эрсталь сам себя. Был ли этот ответ ложью, зависело от вопроса, на который он отвечал. Альбариньо милостиво не стал разоблачать его. Им не было нужды обсуждать, что Эрсталя волновал не Билли и уж точно не Энтони Шарп, история серийного убийцы — это всегда история эгоцентричного психопата, и не стоит лишний раз это подчеркивать. Поэтому Альбариньо просто продолжал целовать его, а окровавленная рука скользнула под рубашку Эрсталя. К счастью, тот ехал сюда не прямо из офиса, поэтому на нем не было жилета, галстука, запонок, булавок, подтяжек, и всего прочего, что могло помешать Альбариньо. Его пальцы были влажными и скользкими, но не горячими. Кровь уже остыла. — Я станцевал под твою песенку, — выдохнул Эрсталь, когда Альбариньо начал расстегивать пуговицы его рубашки. — Теперь ты доволен? — Думаю, не нужно снова напоминать, что это не я вынудил тебя к этому, — лениво пробормотал Альбариньо. Он впечатал в горло Эрсталя красный след от зубов, прямо над старым белым шрамом на его кадыке. Шрамы на его коже никогда не исчезнут, как и следы укусов Шарпа на лице Билли, они останутся с ним, пока он не сгниет и не превратится в прах. Альбариньо расстегнул его рубашку, явив бледную кожу груди — конечно, Эрсталь Армалайт был не из тех, кто ходит на пляж. Пальцы Альбариньо оставляли кровавые беспорядочные следы на коже, которые постепенно засыхали, превращаясь в шершавые коричневые пятна. Эта сцена напоминала ту ночь с обсуждением белого вина, когда кровь на коже Альбариньо складывалась в похожий узор. Сейчас большинство его порезов уже зажило, несколько упрямых струпьев все еще оставались черными, но остальная кожа была новой, нежной и розовой, образуя буквы. — Полагаю, мы сходимся во мнении, что человеческое тело — это прекрасный холст, — голос Альбариньо звучал низко и хрипло, словно он был чем-то очарован. Эти слова должны были пробудить в Эрстале чувство опасности, учитывая, что именно он оставил на теле Альбариньо оскорбительную надпись. Теперь, оглядываясь назад, возможно, он поступил бы иначе, если бы не был так зол, и Альбариньо был прав: слово «Психопат», несмотря на количество букв, могло бы стать неплохим выбором. Но Альбариньо уже прижимался губами к его ключице, следуя вдоль кровавых следов и изгибов кожи, оставляя после себя красноватые отметины. Ощущения были интимными и щекотными одновременно, Эрсталь слегка выгнулся, угрожающе положив ладонь на плечо Альбариньо и кончиками пальцев касаясь его пульсирующей артерии. А затем он ответил: — Да, но вкусы у тебя так себе — это кровь педофила. — Действительно, — Альбариньо влажно лизнул кровавый след возле пупка Эрсталя, ощущая, как мышцы живота подрагивают под его губами, — но когда Шарпа арестовали, и полиция проверила его, заразных болезней у него не было; так что был педофил, а сейчас - просто труп, а это - просто кровь. Именно таков был образ мыслей Воскресного садовника. Ему было все равно, педофил или филантроп, кровь Христа или Сатаны — для него не имело разницы, если только она не могла превратиться в вино. — Подозреваю, будь он жив, тебя бы это тоже не особо волновало, — прошипел Эрсталь, пока Альбариньо возился с пуговицами на его брюках. — К чему волноваться? Человек — просто творение из плоти и крови, в которое вдохнули немного души. Идеалисты** говорят, что именно человеческий разум придает смысл всему, но я сомневаюсь, что это относится к этому экземпляру, — тихо фыркнул Альбариньо, и его рука скользнула в брюки Эрсталя, взявшись за уже напрягшийся член. Его движения были настолько умелыми, что легко можно было себе представить, как он в течение многих ночей ублажал своих партнеров. Прикосновения были влажными, липкими и обжигающими, но ощущения были иными чем со смазкой, поскольку его рука была вся в крови. Эрсталь резко вдохнул, ощущая, как удовольствие, приносимое Альбариньо, пронзает его, словно иглы или острые клыки животного. Секс с Воскресным садовником никогда даже близко не был теплым и мягким: он был сродни грозовым тучам, молниям и западному ветру, под его пальцами рождались электрические разряды, вызывая ощущения, подобные уколам игл. Альбариньо склонился, чтобы снова поцеловать его: он заскользил губами вдоль его торса, покусывал и ласкал его бедра, словно язычник, поклоняющийся божеству на алтаре, поднося предкам кровь и головы врагов. Эрсталь приподнялся на пятках, чтобы позволить другому стянуть с него брюки. Вся эта затея с любой точки зрения была плохой идеей. И дело не в том, что он лежал в постепенно засыхающей луже крови: звукоизоляция в доме была очень хорошей, а уровень арендной платы и текучесть населения в этом районе гарантировали, что никто не станет вызывать полицию, даже если у вашей двери будет стоять амбал и громко стучать. Но все это не было оправданием для того, чтобы трахаться на месте преступления, это просто абсурд. С каждым движением Эрсталь чувствовал, как жидкость выжимается из пропитанной кровью ткани, издавая хлюпающие звуки. Альбариньо поцелуями спустился по его животу, влажные губы коснулись яичек, его пальцы беспокойно блуждали по промежности Эрсталя. Эрсталь приподнялся на локтях и спросил: — Глупо рассчитывать, что у тебя есть с собой смазка, да? Он надеялся, что произнес это уверенным тоном, но реальность была далека от идеала, его голос дрогнул в тот момент, когда Альбариньо захватил в рот одно из его яичек и что-то невнятно хмыкнул — черт знает, что он имел этим в виду. В самом деле, кто из серийных убийц берет с собой смазку на дело? Это было бы за гранью странного. Прекрасно понимая, каков будет ответ Альбариньо, и зная, что тот задумал, Эрсталю пришлось как-то отреагировать на отсутствие смазки. Он грубо схватил Альбариньо за волосы, заставив того поднять голову. — Только посмей…— строго предупредил он. В одном Альбариньо был прав: кровь на полу ничем не отличалась от любой другой крови в мире, как и от той, что лилась в ту ночь, когда Пианист оставлял шрамы на теле Альбариньо. И раз они убедились, что у Энтони Шарпа нет болезней, передающихся через кровь, то им не стоило беспокоиться... Но сейчас Эрсталь смотрел на Альбариньо таким свирепым взглядом, только чтобы предотвратить попытку того окунуть пальцы в кровь и дотронуться до него. Альбариньо понимающе улыбался. Несмотря на то, что влажный, возбужденный член Эрсталя непристойно почти прижимался к щеке Альбариньо, взгляд Садовника был все еще острым, словно лезвие. — Ах, какой же ты привередливый, Пианист, — медленно произнес Альбариньо. А затем он резко схватил Эрсталя за бедра закинул его ноги себе на плечи. Тот на мгновение потерял равновесие и почувствовал, как его рука в попытке найти опору скользнула по груди мертвеца. Кровь на полу уже начала подсыхать, приобретая странный оттенок; кровь жертвы исчезала как и ее душа, и теперь уже было неважно, касались ли его пальцы плоти, которой суждено было сгнить. Но сейчас все было по-другому; он помнил ощущение, когда нож пронзил эту плоть; воспоминание об этом до сих пор заставляло его сердце учащенно биться, а кончики пальцев покалывало. Альбариньо спокойно согнул его, без стыда зарывшись головой в его промежность и пытаясь проникнуть языком в мягкую, скрытую глубину. Прикосновения губ Альбариньо обжигали, а там, где он вцепился руками в бедра Эрсталя, кровь вязкой струйкой потекла между пальцев, оставляя на коже темно-красные дорожки. Впиваясь в его бедра, Альбариньо выжимал из легких Эрсталя стоны и вздохи. Они могли бы сказать в качестве оправдания, что причиной их потери контроля стал мертвец в комнате, потому что они отличались от других людей, но и это тоже могло быть ложью. Альбариньо намеренно издавал ртом непристойные звуки. Пальцы Эрсталя царапали пол, он уставился в безликий потолок, подозревая, что его взгляд, возможно, еще более пустой, чем у мертвеца. Наконец зачинщик выпрямился, его губы были алыми, а голос звучал с неподдельным самодовольством. — Будет больно, — предупредил Альбариньо и принялся одной рукой расстегивать свой ремень. Эрсталь в этот момент впервые в жизни осознал, насколько его раздражает, что он лежит практически голым в то время, как другой человек все еще одет, но, учитывая, что именно этого человека Пианист изрезал ножом, превратив его одежду в клочья, возможно, ему следовало быть снисходительнее. Эрсталь ответил на предупреждение тихим холодным смешком, сорвавшимся с его губ, но все равно прозвучавшем громко в комнате, где только что побывала смерть. Альбариньо, удерживая его ноги под коленями, принялся медленно входить в него, прислушиваясь к тихим ругательствам и вздохам. Эта жгучая, пронзающая боль была не меньше наполнена жизнью, чем убийство. Он вспомнил, как Альбариньо уже говорил что-то о связи между сексом и смертью… Но сейчас было не время думать об этом, теперь Альбариньо нависал над ним, как огромная тень, зарывшись пальцами в его волосы и оставляя на них влажные следы крови. Удерживая за виски, он заставил Эрсталя повернуть голову, и его щека прижалась к луже крови, липкой и неприятной, а тело Энтони Шарпа лежало совсем рядом: лицо залито кровью, живот распорот, внутренности готовы были вот-вот вывалиться наружу из глубоких порезов, отвратительные зубы обнажились, а в уголках рта запеклась бледно-красная пена. — Думаю, ты будешь против, но я бы с удовольствием взял тебя прямо не нем, — в голосе Альбариньо почти не было насмешки, но все же в конце фразы словно послышался треск электричества. — Нет, прости — на «этом». (прим.пер. Здесь идет игра слов: «на нем» - Ал говорит как об одушевленном предмете, а «на этом» - уже о неодушевленном). Ты бы почувствовал, как кровь выжимается из тела, стекая вниз и образуя фиолетовые пятна на коже, как мышцы постепенно коченеют, как мутнеет роговица, будто ты смотришь в глаза самой смерти. Именно в такие моменты ты понимаешь, что все еще жив, а это — всего лишь пыль. Эрсталь мысленно выругался: он и не сомневался, что Альбариньо Бахус способен на такое, это лишний раз доказывало, что Пианиста ошибочно считали хуже Воскресного Садовника. — Конечно, я против, — прошипел он почти обвиняющим тоном, — многим известно, что я убиваю только тех, кто мне не нравится… Его голос оборвался, превратившись в резкий вдох, балансирующий на грани боли и экстаза. — Из-за того, что они являются отражением твоих кошмаров, или это просто бессмысленное самонаказание? — Альбариньо поджал его ноги, безжалостно изогнув тело. —Ты настолько ненавидишь себя за то, что не смог сопротивляться с самого начала? Сравнимо ли твое удовольствие от убийства с болью от кошмаров, терзающих тебя по ночам? Обсуждать это было бессмысленно, Эрсталь смотрел на него из-под слипшихся от ресниц, но суровая реальность смягчала этот взгляд. Альбариньо нависал над ним сверху: воротник рубашки был расстегнут, на шее и ключицах виднелись свежие, тонкие, как нити шрамы, уходящие под ткань. Эти следы останутся с ними навсегда, как неизгладимые воспоминания. Альбариньо взглянул на него, внезапно вздохнул и наклонился ниже. Его более длинные пряди волос упали, коснувшись скулы Эрсталя. — Мистер Армалайт, — прошептал он ему на ухо, медленно и интимно растягивая каждое слово. — Я повторю еще раз: ты совершенно не похож на тех людей. Альбариньо выбрал этот момент, чтобы глубоко вонзиться в его тело, чувствуя, как мышцы судорожно сжимаются вокруг его члена, мягкие, горячие, неистовые. Эрсталь издал хриплый стон, как будто его только что душили. Альбариньо одной рукой схватил его за волосы, а другой принялся щипать соски, размазывая на коже его груди и живота полузасохшие темные следы. Эрсталь слабо пытался сопротивляться, запах крови в воздухе был настолько густым, что казалось, он вот-вот поглотит их как черный водоворот. Он задыхался под плотным натиском Альбариньо, пока тот не засунул палец ему в рот. Эрсталь ощутил яркий привкус крови на кончике и, конечно, понял, откуда она взялась. Тяжело дыша, он яростно впился в него зубами. Он в самом деле приложил силу, хотя и не настолько, чтобы прокусить кожу, но этого было достаточно, чтобы Альбариньо тихо зашипел. Словно в отместку, Альбариньо еще глубже толкнулся в него, задев простату и вырвав из горла Эрсталя стон, сдобренный проклятиями. Альбариньо вытащил указательный палец, на основании которого в качестве украшения остался красный след от укуса. Он прижал палец к уголку рта Эрсталя, смешивая кровь со слюной на коже, и сказал: — Ты настолько выше его, что он даже не заслуживает твоего отвращения. — ...Ты не понимаешь, — сквозь зубы процедил Эрсталь, захлебываясь от переизбытка удовольствия. Напор Альбариньо пронзал его кожу вереницей электрических разрядов. Он гневно стукнул ногой по спине Альбариньо, но это не заставило того замедлить темп. — Я понимаю, —Альбариньо перешел на шепот, когда снова склонился, и его губы коснулись влажного уголка рта Эрсталя. — Понимаю, откуда берется твой гнев, где рождается твоя вина, и знаю твое отвращение, хотя и не одобряю его и, боюсь, не способен понять. Но все равно… Он снова поцеловал его в губы, и на этот раз поцелуй был почти нежным и чистым. — Вот с губ моих весь грех теперь и снят, — прошептал он. Примечание автора: «Вот с губ моих весь грех теперь и снят» — цитата из Шекспира, «Ромео и Джульетта». *** От переводчика: * Богини Судьбы встречаются в разных мифологиях и имеют похожие атрибуты. Иногда их трое, иногда - одна, и как правило, все из них изображаются с веретенами, плетущими нити судеб людей и даже богов (например, у скандинавов). Несколько описаний для сравнения: В Древней Греции — Мойры, три сестры: Клото, Лахесис и Атропос. Клото ("Прядущая") — прядет нить жизни. Лахесис ("Дающая жребий") — измеряет длину нити, определяя продолжительность жизни. Атропос ("Неотвратимая") — перерезает нить, символизируя смерть. Мойры считались могущественнее богов, даже Зевс не мог изменить их решений. В Древнем Риме это Парки: Нона, Децима и Морта и в целом они очень похожи на Мойр. Скандинавская мифология: Норны — Урд, Верданди и Скульд. Урд ("Судьба") — связана с прошлым. Верданди ("Становление") — связана с настоящим. Скульд ("Долг") — связана с будущим. Норны живут у корней мирового дерева Иггдрасиль и поливают его водой из источника Урд, чтобы оно не погибло. Они также плетут нити судьбы, но их влияние распространяется не только на людей, но и на богов (включая самого Одина). В славянской мифологии нет четкого разделения на трех богинь, как в греческой или скандинавской традиции, но идея "прядения судьбы" присутствует. Одной из таких богинь судьбы считается Макошь. ** Полагаю, здесь речь идет о философской позиции, противостоянии идеалистов и материалистов. Идеалистическая философия утверждает, что сознание, мышление или духовное начало первично по отношению к материи, и что именно человеческое сознание придает смысл и значение окружающему миру. Материалисты, напротив, утверждают, что материя первична, а сознание вторично, то есть оно является продуктом материального мира. *** В дословном переводе с китайского у автора фраза звучит так: «Твой грех коснулся моих губ». По идее, в контексте это правильно, и таким образом Альбариньо “снимает” грех с Эрсталя. Но в оригинале и в переводах на русский получается наоборот, поскольку эта фраза принадлежит Ромео после того, как он поцеловал Джульетту: Вот с губ моих весь грех теперь и снят. А Джульетта отвечает: Зато мои впервые им покрылись. (пер. Б. Пастернака) В общем, оставляю это на размышление читателя, кто тут с кого какой грех снял 😂