Ветры Танабаты

Йоичи задержался дольше обычного. После тренировки он не пошёл с командой праздновать победу, не ответил на предложение пойти за перекусом, даже проигнорировал сообщение от Хиори. Он остался один в спортзале, почти на автомате повторяя удары, пасы и развороты, будто тело само знало, что делать, пока голова разрывалась на части. Михаэль не выходил из мыслей. Его слова, его голос, эта манера смотреть так, будто он видит тебя насквозь. И ладно бы всё ограничивалось этим — но нет. Теперь он знал, кто он такой. Теперь всё обострилось. Йоичи злился. На него, на себя, на это глупое, навязчивое чувство, которое никак не отпускало. Он снова пробил по мячу — слишком резко, почти срыв. Мяч ударился о стену и покатился по полу, теряя скорость, пока не замер у противоположной стены. Йоичи провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть с себя это нарастающее напряжение. Всё внутри было натянуто, как струна. Он не знал, что именно выводит его из равновесия — постоянные провокации Михаэля или то, как странно, почти нелепо приятно они отзывались внутри. Он наклонился, чтобы поднять мяч, и в этот момент тишину спортзала нарушил знакомый голос: — Ты не можешь без футбола, а я не могу без… Пауза. Нарочно. Слишком долгая. Йоичи резко обернулся. Михаэль стоял у двери, прислонившись к косяку, словно был здесь всё это время. Свет от ламп выделял его волосы из полумрака, глаза сверкали — не ярко, не вызывающе, а так, будто он держал в себе что-то большее. — Без чего? — голос Йоичи прозвучал грубее, чем он хотел. Михаэль не ответил. Только медленно подошёл ближе, шаг за шагом, без спешки. — Почему ты выбрал меня? — спросил Йоичи, прежде чем успел сдержаться. — Я не выбирал, — Михаэль остановился в паре шагов от него. — Ты сам притянул меня. Он сказал это почти спокойно, без улыбки.  И это почему-то было ещё страшнее. Йоичи ощутил, как всё внутри застыло. Он хотел спросить ещё — «что это значит?», «зачем ты рядом?», «почему именно я?» — но ничего не успел сказать, потому что Михаэль сделал ещё один шаг, и теперь между ними почти не осталось расстояния. Йоичи слышал его дыхание. Чувствовал запах — что-то свежее, чуть терпкое, упрямо оседающее на коже. Он стоял, как заворожённый, не двигаясь, не моргая. Губы Михаэля дрогнули — он наклонился ближе, почти касаясь губами его щеки, и Йоичи непроизвольно задержал дыхание. Он не знал, чего боится больше — того, что Михаэль поцелует его, или того, что не поцелует. Но в этот момент где-то в глубине зала раздался голос: — Йоичи! Ты ещё здесь? Йоичи отшатнулся, будто очнувшись. Михаэль не шевельнулся, только медленно выпрямился и с усмешкой посмотрел ему в глаза. — Ты же чувствуешь это, Йоичи? Йоичи не ответил. Он не мог. Потому что впервые за долгое время не был уверен в том, что чувствует.                                    ***** На следующий день Йоичи пришёл на тренировку раньше обычного. Он хотел отвлечься, уйти в рутину, раствориться в упражнениях, где всё имеет чёткие границы: скорость, сила, точность. Футбол был единственным местом, где он чувствовал себя уверенно. Где не нужно разбираться в себе — только бежать, думать, действовать. Но стоило ему выйти на поле, как привычный ритм был нарушен. Михаэль Кайзер стоял рядом с тренером, разговаривая с ним спокойно, уверенно. Йоичи замедлил шаг, невольно прислушиваясь. — Я хочу сыграть с ним, — отчётливо произнёс Михаэль, и взгляд его скользнул в сторону Исаги, встретившись с ним почти сразу. Тренер поднял брови. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Кайзер кивнул, всё так же не отрывая глаз от Йоичи. — Посмотрим, на что он способен. Вживую. Йоичи почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он не знал, что сказать. Он не знал, что чувствует. Раздражение? Испуг? Вызов? — Ну, если ты не против, — обратился тренер к Йоичи, — я только за. — Не против, — ответил он слишком быстро, сам удивившись, как уверенно прозвучал его голос. Если этот парень так долго наблюдал за ним, если знал, на что способен — тогда он покажет, что не слабее, что достоин, что его нельзя просто так загнать в угол и ждать реакции. Игра началась почти сразу. Это не был полноценный матч — скорее, отработка игровых связок в формате двусторонки. Но между ними это не имело значения. Потому что каждый пас, каждый отбор, каждый толчок плечом в плечо — всё было не просто игрой. Это была борьба. Напряжённая. Молчаливая. Личная. Михаэль двигался без спешки, точно и опасно, как хищник. Йоичи ловил себя на том, что начинает предугадывать его шаги, учится на ходу, адаптируется. Каждый раз, когда они сталкивались на поле, искры будто летели от бутс. — Так ты хочешь доказать, что достоин играть со мной? — бросил Кайзер, пробегая мимо него после очередного перехвата. Йоичи сжал челюсть, не отвечая. Он играл. Играл лучше, чем когда-либо. Не из злости, нет. Из чистого, выжигающего желания доказать — себе, ему, всем. Михаэль снова оказался рядом, на этот раз чуть ближе, на грани допустимого. Его голос прозвучал мягко, почти не слышно: — А ты не думал, что я уже знаю ответ? Йоичи вздрогнул. Но не сбился. Принял мяч, развернулся, ушёл в обводку. Игра закончилась ничьей, но он знал: сегодня он показал всё, на что способен. Когда они вышли с поля, дыхание Йоичи сбивалось, руки дрожали, но внутри было странное чувство удовлетворения. Михаэль подошёл к нему не сразу. Только тогда, когда они остались почти одни. — Ты чертовски хорош, Йоичи, — тихо сказал он, глядя в глаза. И Исаги почувствовал, как сердце сжалось. Слишком сильно. Слишком не вовремя.                                      ***** Йоичи стоял на краю поля, глядя куда-то вперёд, но не видя ничего. Рядом кто-то смеялся, кто-то стягивал бутсы, кто-то звал в раздевалку — а он просто молчал. В ушах всё ещё звенел голос Михаэля.  «Ты чертовски хорош, Йоичи». Он не должен был так на это реагировать. Это всего лишь слова. Просто оценка. Признание, которое он, по сути, заслужил. Он ведь играл на пределе, выкладывался до последней секунды. Он хотел, чтобы его заметили. И всё же… Йоичи глубоко вдохнул. Горло сжалось. «Почему от этих четырёх слов стало так трудно дышать?» Он почувствовал, как в груди нарастает какое-то странное ощущение — не радость, не тревога, не страх. Что-то другое. То, что невозможно выразить, но невозможно игнорировать. Он закрыл глаза, провёл ладонью по лицу. Это не должно было так далеко зайти. Но оно уже зашло. И назад дороги не было.