Водка, сырники и сказки

— Добрый день, господа! — громко сказала барышня в реверансе. Седьмой участок за эти полгода стал для нее чем-то привычным и уютным, как дом Михаила Львовича. Да, бывают передряги, ссоры, интриги, но в сущности —ничего удивительного, она давно усвоила правила поведения здесь. Хотя, скорее седьмой участок усвоил ее правила. Одним словом, у них получился добрый союз.  — Добрый день, Настасия Андревна! Давненько не навещали нас!— поздоровался, не вставая из-за стола Перетрухин. — Ааа.. Настя уже предчувствовала, что за этим «ааа» и протянутой рукой в сторону кабинета пристава, следует «вы бы не входили, не велено». Ну что она не видела за дверьми этого кабинета? Тараса с тазиком, Тараса в исподнем, Тараса с гирями или… Распахнув ту самую дверь, она уже расстегивала ворот пальто, зная куда его повесит; на сегодня приготовила свою самую очаровательную улыбку, которая, по ее наблюдению, заставляла хозяина темно—зеленого кабинета быть более галантным, однако улыбка не пригодилась. Обескураженно она замерла на пороге. Прошло около двух недель, как удалось закрыть вопрос с письмами госпожи Шеманской. Дмитрий Алексеевич не отрицал вину, но на все попытки ему помочь, отвечал молчанием и очаровательно-натянутой улыбкой светского повесы, которая была неуместна и выглядела беспомощно в сложившихся обстоятельствах. Настя маялась от безделья в доме Семагиных, то играя в шахматы, то перечитывая статьи об интересных случаях в преступным мире города на Неве, которые отобрал Володя для нее. Кроме скуки было еще какое-то незнакомое чувство,в коем она не могла признаться себе. Анализ ощущений говорил, что ей хотелось навестить 7 полицейский участок. Без весомой причины. С одной стороны, она бы радостно зацепилась за какое-то новое дело, уж очень хотелось адреналина и пищи для мозга, с другой… Хотя бы узнать, как Смолокуров справляется без нее. И почему в сущности так долго без нее ? И в конце концов, действительно почему она не могла по-дружески соскучиться и наведаться? Любимая игра — что он скажет первым при встречи, состояла из трех предложений, изредка перефразированных приставом:   «Анастасия Андреевна, вы к нам по делу али соскучились?» «Анастасия Андреевна, проходите — очень рад!» Или «Анастасия Андреевна, вы как раз вовремя!» По каждому такому ответу Настя уже знала  о настроении и ходе дел Смолокурова.  Первый вариант — когда дела шли вон как плохо. Информации не было, как и подозреваемых с мотивом. В таком случае Тарас не посылал за ней, ему было неловко, что они не могут выполнить работу. Второй — когда расследование почти закончилось, и оставалась какая-то мелочь; смысла посылать за ней не было, но когда она все-таки приходила, он гордо рассказывал о проведенном расследовании, предварительно угостив чаем с пряником, а иногда на его столе оказывались меренги, которые любила девушка. А третий — когда были обнаружены какие-то улики, которые в голове пристава не стыковались, однако разрозненной информации было собрано много, и она точно могла заинтересовать Ардашникову. В таких ситуациях за ней приезжал урядник. Значит точно не третий, хотя Настя любила третий вариант.  И второй, и даже первый по-своему. Но угадать не получилось — хозяина кабинета не было. На его месте сидел Ухов и писал что-то среди стопки папок. — Анастасия Андревна, здравствуйте! Это было похоже на плохой сон. Настя потрясла головой. Она почувствовала разочарование сродни обиды. Сначала она испытала страх, что она вообще выдумала Тараса, и его не существовало. Оглядела кабинет — все на своих местах, газеты о подвигах Смолокурова пылятся в рамках, знакомая коробка открытого печенья. Этот страх был совершенно беспочвенным. Потом его сменил страх, что с Тарасом случилось что-то непременно ужасное. — Ааа Вася, здравствуй … а где Тарас Петрович? Вышел? Ухов никогда не сидел на стуле Тараса. И она точно знала, что если пристав в участке, его стул может занять лишь она. Поэтому сразу же осознала глупость сказанного, хорошо что перед ней простодушный Василий, а не смекалистый до чувств Тарас — тот бы понял оплошность.  — Да видите ли такое дело, Анастасия Андреевна, — поднялся Ухов навстречу. — Вы не волнуйтесь так. Чаю может ? — Ты говори, Васенька, чаю не нужно.  — Вы переживаете? Не переживайте дюже. Тарас Петрович жив, наверно.— внимательно вгляделся в лицо Насти урядник. Делая паузу. — Что значит наверно? Его ранили? — Нет-нет простуда-с, сильная. Пятый день поправиться не может. Он крепкий у нас, но вот что-то свалило его. Толи ангина, толи черт знает что. Лихорадит четвертый день, посылали сегодня справляться. Говорил я ему — надо беречься, а он…эх!  Бросился за этим олухом из медицинского, да провалился в полынью. — Как в полынью! — Да так, дурачишка этот полез через ограду прямиком на Смоленку, а лед-то тронулся уже… — и!? — …и Тарас Петрович за ним, «стой» кричит, а он дурак скатился за льдиной…да придавило.  — Тараса придавило?! …Петровича? — Да нет, дурачка этого худосочного. А Тарас Петрович возвращаться стал, да треснул у самой лестницы лед-то. Мы подхватили, да пока довезли сырого по пояс, пока чего...  — Доктора вызывали? — Да не любит он докторов! Говорит, сам всегда на ноги вставал. Но вчерась мы вызвали, когда узнали, что дело никак не идет. Приходил к нему! — Правильно! Что доктор говорит?  — Сильно прихватило его видать: даже порошки дал ему. Не знаю пьет али нет. Вы бы может наведались, а? Нас-то не слушает он. — А я наведуюсь, Вася, наведаюсь, — возмущенно отчеканила слова Анастасия — Поклон от нас передайте, да скорейшего выздоровления. Не говорите, что я надоумил только! — кричал в хлопнувшую дверь Василий. И вот теперь остался только один страх — признать, что то, за чем она пришла было на самом деле увидеть Тараса. Что если напарника больше не будет?  Седьмой участок, расследования, азарт от торжества справедливости — это все вдруг без него в минуту стало бледным как труп, пресным как церковная просфирка.