Водка, сырники и сказки

— Ну вы-то куда, Анастасия Андревна.— чихнул пристав, прикрывая обратно дверь,— болею я, может заразное что. — Открывайте, Тарас Петрович. Ну, смелее! — Блажь у вас какая-то в самом неприглядном виде меня навещать, — сдался больной.  — Я вас тоже рада видеть. — Извините, совсем не в форме, — еще один чих.— Дело какое-то срочное?  На пороге стоял Тарас в знакомом домашнем халате, поверх него накинут серый платок с козьим пухом, в объятьях которого он утопал по уши. Глаза и нос красные, сальные волосы наспех приглажены назад. Таким его Настя еще не видела. — Да какое уж тут дело, Тарас Петрович! Тут сейчас одно дело — ложитесь обратно в постель! Где у вас самовар? — по-хозяйски скинув на пол корзину с гостинцами и пальто на вешалку, госпожа Ардашникова с пристрастием разглядывала,  с чем ей предстоит работать. —.. в какую постель, гости же, — закашлялся Тарас  — Бросьте эти церемонии, вы не на приеме у Виноградова, — тон не терпит возражений.  У Тараса прохладно. Поленница дров, приготовленная с утра, так и не попала в печь. Самовар уже холодный. На столе в гостиной початая бутылка водки и стопка. Тарелка с недоеденным студнем, тарелка после борща, вареная свекла? Порошки, видимо остались от вчерашнего посещения врача. Мокрое полотенце висит на спинке кровати, на полу — портянки, на прикроватной тумбе — пустой стакан и пряники. Этапы лечения в общих чертах стали понятны. Настя шумно прошла в комнату, сверкая глазами на больного. — Почему вы злитесь, Анастасия Андреевна? — Тарас медленно вернулся в кровать, путаясь в одеялах. — Потому что,— поджала губы Настя, — потому что… Где у вас чистая посуда? — Ну так что тут гневаться? Я помою, сам вижу грязь развел … или Любовь Андревна завтра помоет. Горничная на квартирах… — Вы не поняли. Где найти посуду? — чуть мягче спросила Настя, заметив, что Тарас не имеет сил ругаться. — Ааа так сверху, вторая полка в дубовом серванте. Вы если ухаживать вздумали, это приятно несомненно, но…и все же? — Тарас Петрович, вы преступно не бережете себя.  — Ну так.. пройдет,— закашлялся Тарас  — Так нельзя относиться к здоровью! Это от доктора порошки на столе? — спрашивала Настя, хлопоча в доме. — Ммда, вчера был. — И не принимали их. И рецепт вижу. Тарас виновато отвернулся.  — Водкой грудь растер, да малины ложку-две в день ем с чаем, всегда проходит, без порошков. Чеснок еще по началу нюхал, говорят, микробов убивает. Настя подсела на кровать, Тарас отодвинулся:  — Я неделю в бане не был, Анастасия Андревна, помилуйте. Пахну не розовым садом. — А у нас тут с вами не романтическое свидание. Эх, Тарас Петрович, ну как маленький. Садитесь.  Она придвинула к нему непонятно откуда взявшийся теплый куриный бульон, кусок хлеба и вареные яйца. Таким фокусам он уже перестал удивляться, не в новинку. — Кушайте.  — Я и вправду голоден, спасибо. Когда поздний обед был закончен, Тарас снова предпринял попытки забраться подальше от нее, в центр кровати. — Вы позволите?— женская рука остановила его за рукав. — да, а… Настя, наклоняясь над его головой, положила руку на плечо, крепко прижавшись губами к его лбу. —анас.. сия не время,— заерзал Смолокуров.— ну вы право, у меня дома, темнеет… — У вас температура, — констатировала она, силясь не улыбнуться в ответ на растерянный взгляд голубых глаз. — А вы как поняли, вы…? — Я потрогала губами ваш лоб —…это я почувствовал. Я думал… — Нет, я не целовала вас. Температура губ ровнее, чем рук, и они чувствительнее —  понять проще. —Ах, вон как! — толи облегченно, толи огорченно вздохнул пристав. — Ложись, ложитесь. Я еще совсем чуть-чуть поухаживаю за вами. Настя провела по лицу Тараса влажным прохладным полотенцем. Аккуратно спустилась на шею, потом чуть—чуть на открытый участок груди, взглянула за одобрением. Вместо которого был тот же растерянный взгляд.  — Вам нужно пропотеть и хорошо поспать.  — Так я бы рад. — На столе ведь водка? — Водка, вы же не пьете… — Растереть вас. — Тююю! Анастасия Андреевна, неприлично совсем! — ритмично задвигался к стенке пристав, поджимая колени к себе и кашляя от раздражения в горле и возмущения.  — Глупости, Тарас Петрович, — бойко ухватила его за локоть Настя,— снимайте рубашку! Давайте - давайте скорее. Я уже все видела там, сами знаете. — А! — после нескольких неудачных попыток сопротивления Тарас сдался, —  с вами спорить, что с бараном бодаться. Делайте.  Больной быстро скинул рубашку, не поднимаясь с кровати, и повернулся к целительнице голой спиной, опустив голову. Настя тихонько усмехнулась и налила в ладонь жгучую жидкость. Голая спина пристава покрылась мурашками — контраст температуры тела и помещения был налицо. Провела по спине. — Зябко! — Потерпите,— провела еще раз, уперлась одним коленом в кровать, второй ногой в пол, чтобы растереть в полную силу, вжала его в одеяла и ритмично задвигала руками. Она чувствовала, как руки начали гореть и уставать. Это хорошо. Первый раз Анастасия касалась голой спины живого мужчины. Изредка бросала любопытный взгляд на его родинки, разбросанные по плечам, крепкие руки и шею со скрученной ниткой нательного крестика, любуясь — все это не отталкивало, а наоборот выглядело как родное, так доверчиво открытое ее лечащим рукам. После активных действий в районе лопаток, она подняла ладони выше, к шее и обнаженному предплечью. Знала — там не обязательно греть, но отчего—то ей стало любопытно скользнуть по ключицам пристава. — Анастасия Андреевна, спасибо, но грудь вы оставьте — я сам, — больной тут же натянул рубаху. — Тогда выпейте клюквенный морс с порошком, — не без усмешки сказала пойманная Настя,— и на сегодня — все. — Сладкий, я надеюсь? —поморщился Тарас,— как же… — Пожалуйста, Тарас Петрович. Смолокуров очнулся через час. — Хотите я вам почитаю?— Настя поднялась с кресла, заметив пробуждение. — Вы не ушли? — кажется, улыбнулся пристав. — Хочу. Только не криминалистов, и не этих... Голова у меня не соображает еще, — огляделся Тарас. — Чай вот еще теплый, — протянула она свой стакан больному,— я взяла сказки. Любите сказки? — Люблю,— отхлебнул Тарас, с благодарностью продолжая разглядывать девушку и дом. На столе не было лишней посуды, шипела печь, стало как будто уютнее? Или у него еще жар? — Матушка читала перед сном в праздники. Мы по праздникам не работали, было время читать. А потом целовала в лоб на ночь, — мечтательно свернулся под одеялом Тарас, вернув пустой стакан. — Целовать не обещаю, вы превысили все лимиты поцелуев во время задержания Коневского, — Настя улыбнулась толи детскому воспоминанию взрослого мужчины, толи поцелуям на лестнице, и открыла том Пушкина. — Три девицы под окном пряли поздно вечерком… — А вы запомнили значит… — …кабы я была… — Анастасия Андреевна, — перебил Смолокуров, — я вот не пойму, вы — вроде дворянка, да жили полжизни в Париже, откуда вам печь знакомо как топить? — Я думала, вы задремали. — Ну задремал — не задремал, а слышал, как вы на задвижку шипите. —Тарас Петрович, я закончила университет Сорбонны, уж как растопить печь, я примерно могу разобраться … царица,— говорит одна девица… — Ну предположим, а самовар? — не унимался пристав.— Самовар ведь не всяка городская баба умеет. — Вы дадите мне читать? Или вы подозреваете меня в том, что я — крестьянка под прикрытием? — Читайте,— зевнул Тарас, переворачиваясь.— Вы ж не всяка баба, да. — … то на весь крещенный мир, — пропустила его слова мимо, — приготовила я б пир. Кабы я была царица, говорит ее сестрица, то на весь бы мир одна наткала бы полотна. В такт последним ее словам раздалось мирное сопение. — Я останусь у вас?— тихо спросила Настя, закрывая книгу,— ну, так вижу, вы не против, Тарас Петрович — значит остаюсь.