Водка, сырники и сказки

— Вы бы повременили с работой… — А, Вы простите… — перебил ее Смолокуров,— что сейчас было за представление? Я его и так и сяк за дверью держу,— замер в руках с тарелкой сырников Тарас. — Ежли потребность в том есть, вы прямиком в 7 участок ступайте, да сообщите, что со мной ночь провели! Или лучше в газету объявление дайте! Если вы свою честь не бережете, так мне что заботиться?! — А мне нечего стесняться того, чего не было! — Настя тоже начинала злиться. — Все вверх дном у вас! Что ночевали у меня не стесняетесь, а что в участок ко мне приходили, застеснялись?  — Да, приходила, Тарас Петрович, и по-человечески очень переживала за вас! Представьте! А выводы Василия…они не уместны! — Даа…зато сейчас выводы будут в самый раз!… мы с вами и не целовались даже … по-настоящему! — добавил последнее слово Тарас с акцентом, расставляя стаканы и тарелки, — А слух пойдет, невесть что уже делаем! Как вы не понимаете порядки здешние? — Ну уж не целовались, это вы не прибедняйтесь… — А я не прибедняюсь, я, слава Богу, могу отличить …— осекся пристав. — Ах так! Так может вам нужно «по—настоящему» меня поцеловать, чтобы не дай бог слухи ваше самолюбие не уязвили? — повышала голос Настя к концу предложения.  — С превеликим удовольствием бы, да знаете, никак не могу! — Неужели? — Запах чеснока не выветрился со вчерашнего! — Бон аппетит! — отчеканила Настя, втыкаясь в сырник вилкой. — Гранд мерси! — тем же тоном ответил мужчина, играя скулами. Жевали в тишине под бойкое чириканье птиц и стук проезжающих повозок, слабо доносящийся из приоткрытой форточки.  Когда сырники были съедены, а чай выпит, Настя стала собираться — складывала в корзину банку от бульона, книгу и бутыль из-под морса.  Тарас засовестился. Она действительно приехала, привезла угощения, провела целый день у постели, а он вспылил. И впрямь, что его так возмутило? Ну не все ли равно, что она стесняется чувств? Ну каких чувств, Тарас. Ну чувств, чего ж еще, теплых переживательных за него.   А он сам молодец тоже! Знает ведь, что она — гордица та еще, а он надоумил Ухова в подробности при ней... Вот и по-бабьи отомстила, думала — оконфузила. Да и не уж то не целовалась она ни разу по-другому-то? А что если бы взял бы да поцеловал? Что-что, верно пощечину бы залепила, уж не за чеснок, так за дерзость. А может статься она разозлилась, что не поцеловал?  Черт разберет ее. — Анастасия Андреевна ,— спасибо что … что навестили, я сам бы не околемался, — вслух сказал он. — А мне казалось, вы отлично справлялись студнем с чесноком! С чесноком особенно,— еще язвила Настя.  — Ну это вам показалось. Я, позвольте, — помогая ей надеть пальто, добавил пристав,— хочу сказать, вы когда пришли, у меня будто сил прибавилось для выздоровления. Как будто стало для чего … скорее поправляться. Светлее стало на душе, истинная правда. Мне даже понравилось, что вы тут у меня хлопочите. Жаль уснул, сказку пропустил.  Настя смягчилась. Обижаться на этого большого ребенка было невозможно! Она поднялась на носочки и поцеловала Тараса в лоб. — Поправляйтесь, Тарас Петрович!  — Как температура? — Какая температура? — Ну вы сейчас… — Я поцеловала вас на прощание,— улыбнулась Настя. — Аааа, ну да. Никогда наверно не разберу вас,— усмехнулся пристав, закрывая за ней.