Привычка

Глеб не помнит, когда вы познакомились. Правда. Иногда кажется, что вы были знакомы всю жизнь. Иногда - будто встретились только вчера. Ты тоже не помнишь. Помнишь только его холодные руки, которые касаются тебя то с нежностью, то с пренебрежением — всё зависит от его непредсказуемого настроя. Раньше вам было весело вместе, раньше он смотрел на тебя по-другому, раньше не было этого треклятого «раньше». Теперь же он целует, — нет, — впивается в твои губы с жадностью, с брезгливостью, и на лице его проступает лишь отвращение. Ко всему, что вокруг него было, есть и всегда будет: ты, ваши измученные отношения и он сам. Он готов рвать на себе волосы от безысходности, не в силах ни бросить тебя, ни полностью отдаться тебе. Ты видела его во всевозможных состояниях: трезвым, пьяным, несчастным, счастливым. Глеб предпочел бы не видеть тебя ни в одном из них, но ты всегда рядом с ним, всегда готова помочь, утешить, и Глеб Викторов все это принимает, потому что не в силах тебе отказать. Как же много раз он пытался тебя заменить, забыть, бросить и никогда не возвращаться в твои цепкие объятия. Когда его руки касаются тебя, ты чувствуешь запах сигарет, шероховатость его пальцев от игры на гитаре и духи других женщин. Но знаешь: он полностью твой. Наверное, его ненависть к себе — единственное, что удерживает вас. Любовь давно прошла, осталась лишь зависимость друг от друга, его возвращения к тебе не более, чем ненавистная им привычка. Он всегда возвращается. Когда рад, когда одолевает скука, но чаще всего — когда ему одиноко. Быть наедине с собой невыносимо. Думать невыносимо. Чувствовать что-то еще невыносимо. А с тобой всегда легче, ты всегда обнимаешь его с какой-то особой заботой, обволакиваешь своим спокойствием, шепчешь на ухо, что все будет хорошо, — с тобой ему никогда не бывает страшно. А на утро, стоит ему проснуться, он смотрит на тебя как на своего злейшего врага. Он замахивается, хватает тебя за горло и смотрит в самую душу своими черными глазами, но — самое мерзкое — видит там лишь себя. На его глазах проступают слезы ярости, чистой, неконтролируемой, самой искренней, льются по щекам, а хватка на твоей шее только крепчает. Недолго думая, он швыряет тебя в стену со всей силы, без доли жалости. Хрупкая, ты разбиваешься на осколки, и один из них задевает самого Глеба. Он смотрит на твое разбитое тело, валяющееся у его ног, и лишь хмурится от усталости, прижимая кровавую ладонь к виску. От тебя у него вечно головная боль. А тебе уже все равно. Твои осколки валяются на полу, и ты знаешь, что Глебу Викторову плевать. Глеб Викторов никогда не плачет над разбитыми бутылками — он просто покупает новые.