Первый период

Десятое января — Я бы умерла за тебя, ты ведь знаешь это? — шепчу я козлёнку, держась за бутылочку с молоком, будто за что-то очень хрупкое и ценное. Малыш доверчиво утыкается мордочкой в мою ладонь, и его сосание слышно даже сквозь шум загона, в котором то и дело топают другие копытца. Он тёплый, мягкий, с чуть влажным носиком и шелковистой шерстью, и я не могу перестать на него смотреть — этот крошечный комок жизни, который так спокойно лежит у меня на коленях, будто я и правда способна защитить его от всего. Смех Джордана отвлекает меня, будто воздух сдвигается рядом, и я бросаю на него строгий взгляд, не желая, чтобы он хоть на секунду подумал, будто я говорила это в шутку. — Это не смешно, между прочим. — Ты права, — отвечает он, улыбаясь уголком губ и почесывая грудку своему козлёнку, который устроился у него на предплечье, как на подушке. Джордан ходит с ним по загону, укачивая, потому что этот упрямец отказывается есть по-другому: — Но чертовски мило. — он говорит это легко, но голос у него всё равно немного тише, теплее обычного, и я не уверена, что он говорит только про козлят. — Я не виновата, что они такие... — начинаю я, запинаясь, потому что от переизбытка чувств не могу подобрать нужного слова. — Невероятные. Они буквально выглядят как моя мечта. Я глажу козлёнка между ушками, ощущая под пальцами его пульсирующую жизнь, и мне кажется, что никогда ещё я не была так близка к тому, чтобы почувствовать себя по-настоящему нужной. — Ну, — Джордан подходит чуть ближе, продолжая раскачивать своего малыша. — Она теперь стала явью. — Почти, — усмехаюсь я, поглаживая козлёнка по спинке. — Вообще-то я мечтаю о доме. О настоящем. С мини-фермой. Мне нравится говорить об этом вслух. Это звучит как-то чище, искреннее, особенно сейчас — среди этих крохотных созданий, в мягком свете дневного солнца и с его глазами на себе. — Чтобы у меня были животные, которым нужна помощь. Козлята, куры, собаки, лошади... — Конечно, лошади, — перебивает Джордан, наигранно закатывая глаза. — Вам с ними нужно помириться, — смеюсь я, встречаясь с ним взглядом. — Ага, — отзывается он, сделав пару шагов назад. — Обязательно. В следующей жизни. Я смеюсь, но замечаю, как с утра он какой-то нервный. Не так, чтобы чужой, но будто внутри него что-то вибрирует, не находя выхода. И это странно — ведь всё должно быть наоборот. Пару дней назад мы прилетели в Майами на свадьбу Винса и Харпер. Перелёт был мучительным, несмотря на то, что летели мы частным джетом, организованным отцом Джордана как свадебный подарок. Рейс бесконечно задерживали, и всё это время моё тело медленно, но верно начинало мстить мне. Месячные пришли в ту же ночь. С такой болью, будто внутри всё разрывали на части. Я лежала в нашей с Джорданом комнате, сжавшись в комок, и пыталась дышать ровно, хотя знала — в ближайшие часы легче не станет. Когда Джордан уехал с Тео, я не стала расспрашивать куда. Просто осталась, дожидаясь, пока подействует таблетка. Но даже когда боль немного отступила — сна не было. Ни одной минуты. Голова была тяжёлая, тело обесточенное, но пальцы тянулись к ноутбуку сами. Поэтому я начала писать. Мне казалось, я отстаю от самой себя — не от дедлайна, не от редактора, а от того внутреннего ритма, по которому всегда писала. В этот раз всё шло тяжелее. Новая книга казалась мне... пустой. Не плохой — просто без сердца. Бенджамин, главный герой, никак не оживал. Я писала одну из важнейших сцен — его признание в любви Лоле — и каждый диалог давался с трудом. Но вдруг в какой-то момент, среди этой боли, истощения и отсутствия сна, сцена начала оживать. И чертовы гормоны сделали своё дело. Они довели меня до слёз от того, что я придумала только в своей голове. И это не было чем-то новым — наоборот, это в целом было моей извечной проблемой. Я всегда слишком много чувствовала, слишком много надумывала, слишком остро проживала то, чего в реальности не происходило. Особенно когда речь заходила о любви в моих книгах — любви, которую я сама выдумывала, прописывала с сотнями нюансов, делала живой и осязаемой, чтобы потом, в самый неожиданный момент, почувствовать, как от этих строк сжимается горло. Я не умела останавливаться. И не смогла остановиться и здесь. Когда я писала сцену признания Бенни, когда он, надломленный и упрямо честный, говорил Лоле о том, как она меняет всё в его жизни — я заплакала. Не просто всплакнула, как бывает при просмотре трогательного фильма, а разрыдалась по-настоящему — тихо, но до дрожи в плечах, до треска внутри. Потому что каждая фраза, которую я вложила в его уста, больно и точно попадала в меня саму. Я хотела такого же. Мужчину, написанного женщиной. Не потому, что он идеален, а потому, что он искренен. Потому что чувствует глубоко, говорит просто, но живёт действиями. И когда Джордан застал меня в этом моменте — с растрёпанными волосами, с зарёванными глазами и руками, вцепившимися в ноутбук — он не посмеялся надо мной. Просто подошёл, поменялся со мной местами, усадил меня на свои колени и накрыл руками — аккуратно, бережно, как будто боялся меня растревожить ещё сильнее. А потом он заговорил. Обо мне. Вслух. С той интонацией, как будто я была чем-то хрупким и важным. Как будто я значила что-то гораздо большее, чем сама себе позволяла думать. И я почти получила своего книжного мужчину в своей реальной жизни — того самого, ради которого пишутся книги, ради которого рушатся защиты, ради которого хочется стать мягкой. Но Джордан не был моим. Не по-настоящему. И это было самое страшное. Мы всё ещё притворялись, всё ещё играли в возлюбленных, хотя роли давно стерлись и слова стали чувствами. Но всё же — это не было официальным, настоящим, подтверждённым. Это было... где-то между. И всё же то, как он говорил обо мне... Его голос, его взгляд, его руки на моей талии — всё в нём кричало о том, что он тоже чувствует. Может быть, не так, как я. Может, он не тонет, не разлетается на части, не ночует в мыслях, как я. Но влюбляется. Как умеет. И я хотела бы сказать, что в тот момент доверилась его словам — красивым, обволакивающим, немного неуверенным, но тёплым. Только я уже не была той девочкой, что верила в одни лишь слова. С Морганом у меня был именно такой опыт — признания, обещания, сладкие пустоты, где не было ничего настоящего. За словами не стояло поступков, и я долго не умела различать одно от другого. Но теперь — теперь у меня был Джордан. Джордан, который говорил мало, но делал слишком много. Для меня. И я видела это. В мелочах, в проявлениях, в том, как он заботился, слушал, чувствовал. Как будто каждый его жест был продиктован чем-то большим, чем просто ролью в нашей фиктивной истории. Он проявлялся в настоящем. И каждое его проявление резонировало внутри меня с болезненной остротой. Потому что я больше не была уверена — что в этом всём игра, а что — реальные мы. В его словах, похожих на неоформленное признание, было всё. Всё, что мы пережили — от первого взгляда, от вражды, от взаимных уколов, до всех тех мгновений, где он держал мою руку, смотрел в глаза, молча стоял рядом, когда я молчала. И всё это не могло быть притворством. Я знала, что он не такой. Что он не стал бы так беречь мои слёзы, если бы ничего не чувствовал. Поэтому я тоже захотела что-то сделать. Что-то, что было бы не просто жестом, а чем-то настоящим. Знаком, движением, чувством. Я хотела показать ему, что вижу. Что ценю. Что чувствую в ответ. Не думать. Просто чувствовать. Только его. Чтобы он понял — что важен. Что значим. Что если это когда-нибудь закончится, то я буду помнить каждую секунду, каждый взгляд, каждый выдох, который мы делили. И я просто хотела сделать это особенным. Для нас. Для него. Чтобы он почувствовал себя таким же нужным, как чувствовала себя я. Даже если всё это — только понарошку. И даже тут он был чёртовым джентльменом. Снова. Первый раз — в новогоднюю ночь в Вегасе, когда выбрал доказать мне мою важность в его глазах, вместо того что бы самому выпустить все то, что копилось в нем несколько месяцев. Второй — после общего девичника и мальчишника, когда я была пьяная, разгорячённая, но всё равно беззащитная, и он не воспользовался этим, даже когда я буквально умоляла его об этом. И сейчас — в третий. Когда всё, что было между нами, накрыло нас с головой, но он всё равно остановился, просто чтобы убедиться: это не на эмоциях. Что это я. Что это моё желание. Что я действительно этого хочу. А я хотела. Хотела уже давно. Хотела с тех самых первых недель, когда только начала замечать, как меня к нему тянет. И вот это наконец случилось. Всё внутри меня словно расправилось, отпустило, оттаяло. Я отбросила мысли, все вопросы, сценарии, сомнения. Тогда существовал только он — Джордан Найт. Его дыхание у самого уха. Его сильные руки, обнимающие меня. Его тяжёлые, упрямые движения. Его сдержанность, сменяющаяся жаждой. Я целовала его жадно, будто каждый поцелуй должен был доказать, что я действительно могу это чувствовать. Ловила каждый его выдох, тонула в этих низких, тянущихся стонах, чувствовала, как дрожат мышцы у него под кожей — от желания, от напряжения, от того, что он позволял себе быть со мной настоящим. Он был грубым, но бережным. Напористым, но внимательным. Его ладони держали моё лицо, как будто я могла исчезнуть. Он толкался в мой рот, тянул за волосы, стремился вглубь, наполнял меня — весь, до конца, будто хотел вжиться в моё тело. И я впускала. Без остатка. С доверием, с восторгом, с ощущением, что это не просто интимность, а что-то большее. И, казалось бы, сказка должна была закончиться. Но Джордан не был бы Джорданом, если бы просто развернулся и ушёл. Он остался. Он прижал меня к себе и не отпустил, когда все закончилось и мы вернулись в постель. Он укрыл нас одеялом, пока я засыпала. Он подложил мне вторую подушку под голову, когда я зашевелилась. Он гладил меня по волосам, пока дыхание не стало ровным. А потом остался рядом до самого вечера. И потом он позвал меня на свидание. Наше свидание. Как то, первое, со стрельбой из лука. Только тогда я не знала, что оно — настоящее. И сейчас — тоже не знала. Я думала, что с нами кто-то поедет. Харпер, Винс, Тео или Спенсер. Я ждала, что это будет просто поездка. Но он дал мне точные указания — как для удобства одеться и утром был рядом, пока я примеряла вещи. Он выбрал белый льняной сарафан на тонких бретелях, с корсетом в форме сердца и юбкой до щиколоток. Тот самый, который он сам настоял оплатить, когда мы были в городе с Тео и Харпер за пару дней до этого. Он помог подобрать макияж, когда я сама попросила его об этом, потому что ему все еще нравилось узнавать все тонкости этой моей рутины — он выбрал тени, оттенок румян, нанёс немного блеска на мои губы пальцем, легко, почти не касаясь. Помог застегнуть цепочку с Сатурном, которую сам подарил и как-то взволновано сказал: «без шлёпок и без каблуков». Я послушалась. И когда мы вышли после завтрака, и стало ясно, что мы едем вдвоём — внутри у меня не было ни одной тревожной мысли. Ни одной. Я не задавала вопросов. Не искала подвоха. Просто взяла его за руку. И по дороге — прижалась ближе. Положила ладонь ему на бедро. Поцеловала в скулу, потому что не могла иначе. А потом, когда мы оказались на самой настоящей ферме, где собирались провести несколько часов, ухаживая за животными... я просто влюбилась в него снова. Без остатка. Без защиты. — И почему я даже не удивлён, — хмыкает Джордан, наклоняясь ко мне чуть ближе, чтобы оставить мягкий поцелуй в макушку, совсем лёгкий, почти невесомый, но от этого ещё более интимный. — Что опять? — фыркаю я, закатывая глаза, хотя он этого не видит. — Твоя ферма, — пожимает плечами он, глядя на козлёнка, уютно устроившегося у него на предплечье и сосущего бутылочку с молоком, — это похоже на тебя. — Почему это не звучит как комплимент? — приподнимаю бровь, пряча улыбку. — Оо, Планета, — хмыкает Найт, качая головой, — это самый большой комплимент, когда-либо существовавший. — И что, чёрт возьми, это значит? — пересказываю я его собственные слова с лёгкой насмешкой, но внутри чуть подрагивает — оттого, как он на меня смотрит. — Что я уже прикидываю, в какой части своего заднего двора мне нужно оформлять разрешение на постройку чёртова загона, — говорит он спокойно, как будто это обыденная вещь — строить ферму ради кого-то. Сначала я думаю, что он шутит. Ну... в смысле, он не может говорить это всерьёз. Он — Джордан Найт, хоккеист, у которого расписан год вперёд, у которого тренировки, пресс-конференции, выезды и разъезды. Он не может. Но когда я поднимаю на него глаза, он не смеётся. Он выглядит почти... сосредоточенным. Как будто это не просто идея, а то, что он уже раскладывает по полочкам. Его взгляд не скользит — он остаётся на мне, обдумывающий, спокойный. И козлёнок, которого он кормит, почему-то добавляет этому моменту такой абсурдной, нежной серьёзности, что становится не по себе. — Ты шутишь, — выдыхаю я, но больше себе, чем ему. — Нет, — пожимает плечами он, будто говорит о погоде, — это возможно, если всё правильно продумать. В детстве моя бабушка Мэги держала уток и овец, так что у меня было весёлое лето с пятилетним Финном. Если мы найдём помощника по хозяйству и продумаем условия... — Ты хочешь завести ферму? — перебиваю я, и голос мой дрожит чуть больше, чем должен. — Если ты этого хочешь, — снова тот же жест — лёгкое пожатие плечами, но в этот раз он быстро добавляет, — в смысле, ты сможешь быть там, когда захочешь, придумать всем имена... может, даже приглядывать за ними, пока я на выездах. Это слишком. Слишком близко, слишком серьёзно, слишком по-настоящему. — Ты же хочешь сделать это не из-за меня? — вырывается из меня, потому что сердце уже пульсирует где-то под рёбрами. — Нет, — отвечает он, не моргнув, — но для тебя. И вот тогда всё словно рушится внутри меня. Потому что "не из-за, но для" — это уже не игра. Это забота. Это выбор. Это поступок. А не те фразы, которые я привыкла слышать. И я не знаю, что ответить. — Это... — начинаю я, но мои мысли распадаются, как роса на стекле. Он, кажется, это чувствует, потому что тут же, мягко, но с твёрдой интонацией, перебивает: — Мы оба хотим ферму. Меня останавливает только то, что я уезжаю — но это решаемо. Тебя, Планета, — он делает паузу, чтобы поймать мой взгляд, — останавливает жилплощадь. Это решается моей. Если ты сможешь помочь мне пока я не в городе... мы оба получим то, чего хотим. И мне правда нужно время, чтобы переварить это. Потому что в моей голове это звучит не как разговор о козлятах и помощниках по хозяйству. Это звучит как «я хочу, чтобы ты была частью моего быта». Как «я готов делать это с тобой». Как предложение, завуалированное под разговор о курятнике. Как будто он только что обвёл меня по кругу из заботы, реальности и планов, и я даже не поняла, как оказалась в самом его центре. Я чувствую, как по телу проходит лёгкий озноб. И не потому, что страшно. А потому что это не шутка. Не игра. Не выдумка ради книжки. Это почти как предложение выйти замуж. Не вслух, конечно, но между строк. Только вместо колечка — козлята. Вместо платья — рабочие перчатки и имена для утят. Это звучит абсурдно, но именно так и кажется. И я не знаю, справлюсь ли. Не знаю, могу ли быть частью этого, когда в глубине души всё ещё верю, что он уйдёт. Что как только я закончу писать свою книгу — он исчезнет. Потому что изначально мы договорились, что всё это понарошку. Но как мне в это верить, когда он каждый день делает так, чтобы я чувствовала себя настоящей? Когда он ставит мой ноутбук на зарядку, потому что я забываю. Приносит тёплую грелку, когда видит, что я скручиваюсь на диване. Оставляет мне кружку с чаем и записку «пей, пока не остыл». Когда он взбивает мою подушку перед сном. И выключает свет, если я засыпаю с открытым ртом и ноутом на коленях. Когда он не говорит «ты нужна мне», а просто ведёт себя так, будто это аксиома. Как мне помнить, что это не по-настоящему, если он каждый день делает это таким настоящим? — Вы оба проделали невероятную работу, — голос Фелисии, молодой девушки с огоньками в глазах, чьи родители владеют этой фермой, раздался неожиданно. Она появляется словно из воздуха, легко перешагивая низкий деревянный забор и сразу направляясь к козлятам, которые, сытые и сонные, начали разваливаться на соломе: — Если вдруг решите сменить род деятельности, наша ферма предоставляет полное проживание, трёхразовое питание и медицинскую страховку всем своим сотрудникам. Джордан усмехнулся, почти по-настоящему заинтересованный. Он начинает задавать вопросы, которые звучат чересчур предметно для обычного любопытства: какие породы лучше всего переносят климат, какой рацион кормления зимой, как организовано отопление амбаров. Его брови сдвинуты, он всерьёз размышляет. Я не слышу всех деталей, потому что в этот момент моё тело ещё слегка дрожит от адреналина — не из-за козлят, а из-за него. Из-за того, что он сказал. Из-за того, что предложил. И пока он обсуждает возможность создания чего-то подобного в Бостоне, я всё ещё ощущаю, как эти слова укореняются внутри меня. Потому что чертову ферму действительно можно организовать в пригороде Бостона — для кур и коз условия подходят: достаточно утеплённых амбаров, хорошей вентиляции и постоянного ухода. — Тогда, — голос Фелисии звучит чуть дальше, я едва ловлю его сквозь гул собственных мыслей. — Если вы закончили, мы можем перейти к основной части. — К основной части? — переспрашиваю я, оборачиваясь к Джордану. Он аккуратно опускает своего козлёнка на землю, и тот тут же убегает прочь, весело подпрыгивая на задних лапах. — Есть ещё кое-что, что я хочу тебе показать, — говорит он. Его голос неувереннее, чем обычно, и он опускает глаза, будто собирается с силами. — Хорошо, — киваю я, и он сразу подаёт мне руку. Его ладонь тёплая, сильная, и когда я принимаю её, он легко помогает мне подняться. Я машинально начинаю отряхивать платье, но не успеваю — Джордан оказывается быстрее. Он бережно убирает сено и мелкие травинки с подола, поправляет бретельку, прежде чем вновь вплести пальцы в мои. Его прикосновения не торопливы — будто не боится, что я исчезну, как только он ослабит хватку. Он ведёт меня за собой, следуя за Фелисией, а я украдкой смотрю по сторонам. Январь в пригороде Майами пахнет по-весеннему. Здесь нет зимы, только мягкое солнце, ветер с ароматами тёплой земли. Земля чуть влажная от утренней росы, но воздух сухой, приятный. Всё вокруг — словно из вырезки фермерского календаря: деревянные амбары с облупившейся краской, поскрипывающие качели под дубом, загоны для лошадей и коров, скрытыми за углом с зелёным пастбищем. — Ты не мог... — шепчу, не веря собственным глазам. Моя рука машинально сжимает его ладонь, другая — тянется к его подвеске с Сатурном, которую он мне подарил, как будто это поможет мне спуститься с небес на землю. — Но, чёрт возьми, сделал, — соглашается он, и его улыбка нервная, но до странного тёплая. — Думаю, наши отношения с лошадьми стали чуть лучше после дня рождения Тео... Так что... мы можем попробовать ещё раз. Вместе. Моя грудь сжимается. Я не могу забыть тот вечер. Тогда, в торнадо, всё было не просто страшно — было угрожающе. Я хотела отвести лошадь в укрытие, не думая о последствиях. И он... Он не стал кричать, не стал меня останавливать. Он просто пошёл за мной. Схватил коня, чьи копыта скользили по мокрой земле, прижал меня к себе и вёл, не обращая внимания на дождь, на ветер, на страх. Я знала, что он боится. В детстве лошадь укусила его за голову — физически, по-настоящему. У него остался шрам под волосами и ужасная настороженность ко всему, что выше его плеч. Но он выбрал меня. А не свой страх. И делает это снова. Когда Фелисия скрывается в стойле, чтобы подготовить лошадь, я почти не думаю. Я просто чувствую. Я тянусь к нему, медленно, будто сама сомневаюсь в праве на это, запускаю пальцы в его волосы у затылка и целую. Но он не удивляется. Не отступает. Наоборот — как только наши губы встречаются, он мягко наклоняет голову, позволяя моему дыханию слиться с его. Его рука обвивает мою талию, притягивает ближе, как будто мы оба тонули и вдруг нашли берег. Поцелуй выходит ленивым, плавным, почти сонным. Без резкости, но с такой насыщенностью, что внутри всё сжимается. Это не просто касание губ. Это признание. Признание без слов. Моё признание, спрятанное в каждой секунде нашей близости. И пусть мы ненастоящие. Пусть всё, что происходит — часть странного плана, игры, книги, работы. Пусть для него я не настоящая. Не его девушка. Но я всё равно позволяю себе этот поцелуй, позволяю ему тянуть прядь моих волос, ловить мой стон, обнимать крепче, чем должен. Потому что я не могу больше отрицать — я влюбляюсь. Слишком сильно. Слишком глубоко. Слишком безнадёжно. А он просто Джордан Найт. Морально серый джентльмен, который не требует, а берёт. Который не обещает, но делает. Который не называет меня своей, но поступает так, будто я — всё, что у него есть. И я хватаюсь за это. За каждое "почти", за каждое "возможно", за каждый день с ним. Потому что даже если всё это закончится, даже если всё это выдумка, даже если дальше будет больно — сейчас он целует меня. И это единственное, что кажется реальным. И если моя вечность с ним будет длиться, как чертов первый период, то пусть он будет действительно прожит. Фелисия уходит вглубь конюшни, и я слышу, как она переговаривается с кем-то — негромко, по-домашнему. Через несколько минут она возвращается, ведя за собой первого коня. Высокий, мощный, с темной гривой и тяжёлыми копытами — он неторопливо ступает по гравию, будто уже всё видел и никуда не спешит. Потом появляется вторая — игривая, светлая, с озорными глазами, переминающаяся с ноги на ногу и фыркающая от нетерпения. А за ней третий — крупный чёрный жеребец с белой меткой на морде. И именно он — Блейк — сразу настораживает Джордана. Я вижу это по его спине, по тому, как он сдержанно переводит взгляд, чуть хмурится и незаметно отходит на полшага, когда лошадь оказывается рядом. Мы вместе доводим их до зоны обучения — широкий, огороженный участок с мягкой землёй и высокой травой, немного в стороне от основных тропинок. Всё здесь кажется по-настоящему живым — теплый воздух дрожит над землёй, слышен шорох деревьев, редкие крики птиц. Фелисия говорит спокойно, будто рассказывает сказку, а не даёт инструкцию: о характере каждого коня, о том, как правильно подходить, как разговаривать, как смотреть. Я слушаю, запоминая, но гораздо внимательнее слежу за её руками — она демонстрирует всё на своей лошади, плавно и мягко, и я машинально повторяю то же самое на своей. Ласково. С уважением. Когда Фелисия едва заметно кивает в сторону Джордана, я понимаю, что она не собирается вмешиваться. Не станет подталкивать его или говорить, что делать. Это — на мне. Она словно передаёт мне его через взгляд, давая пространство, и я, вдохнув глубже, иду к нему. Он стоит сдержанно, напряжённо, будто борется с внутренним ветром. Блейк тоже не торопится — не делает резких движений, просто наблюдает. — Она сама тебя боится, Джордан, — шепчу я, останавливаясь рядом. — Она прекрасная, правда? Я подхожу к лошади первой. Даю ей обнюхать ладонь, не торопясь, позволяю понять, что я не угроза. Кормлю из руки лакомством, которое выдала нам Фелисия — оно пахнет чем-то сладким, вроде сушёного яблока. Блейк берёт его аккуратно, чуть щекоча пальцы губами. — Нам просто... — Джордан стоит на месте, его руки скрещены на груди, плечи напряжены. — Нужно получше узнать друг друга. — Это правда, — соглашаюсь я, продолжая медленно гладить Блейка по носу. — Это как с людьми. Ты делаешь первый шаг и просто надеешься на ответ. На взаимность. Ей нужно знать, что ты на её стороне. Что ты не обидишь её. Не навредишь. Мои слова звучат тише, чем обычно, но в них правда. Такая простая, что от неё щемит грудь. Лошади, они ведь как люди. Только никогда не предадут первыми. — Я бы никогда не сделал этого, — голос Джордана срывается на хрип. Он почти шепчет, но в этих словах больше, чем просто обещание. Я поворачиваюсь к нему и тяну руку. Молча. Просто открываю ладонь и жду. Он медлит, как будто что-то в нём спорит. Но потом, заглянув в мои глаза, чуть кивает и кладёт свою руку в мою. Тёплую. Большую. Нервную. Я аккуратно подвожу её к морде Блейка, позволяя лошади обнюхать его пальцы. Молча, медленно, не торопя события. Его кожа дрожит под моей. Я круговыми движениями провожу по тыльной стороне его ладони, успокаиваю — и одновременно передаю ему лакомство. Блейк принимает подношение. Без напряжения. Просто, легко. Как будто всё это естественно. — Видишь, — я не могу не улыбнуться, — ты действительно всем нравишься на этой чёртовой планете. Джордан издаёт что-то вроде хмыканья и делает шаг вперёд. Я отпускаю его руку, давая пространство, но не отхожу далеко — просто остаюсь рядом. Он медленно, почти благоговейно, касается морды лошади. Осторожно, будто боится разбудить что-то древнее. Но уже без отторжения или сильного страха. — Ладно, — кивает он после долгой паузы, — ещё пять минут, и, возможно, я соглашусь завести одно пони. Я смеюсь. Настояще, звонко, с лёгкой нотой удивления. Отступаю назад к своей лошади — белой, с коричневыми пятнами на боках, с мохнатым челкой, почти закрывающей глаза. А Фелисия тем временем начинает объяснять, что дальше. Она показывает, как правильно ухаживать за лошадьми, как чистить их, как накидывать уздечку, как подстраивать седло. Я стараюсь запомнить каждое движение, одновременно наблюдая за Джорданом. Он всё ещё осторожен, но уже не кривится. Он сосредоточен. Слишком часто даёт Блейк лакомства, и та, без сомнения, в восторге. Но это работает. Потому что, когда приходит момент ехать — он оказывается готов раньше меня. — Давай я помогу, — он подходит ко мне быстро, решительно, с той уверенностью, что появляется в нём, когда дело касается моей безопасности. Его руки ложатся мне на талию. Легко, привычно, будто он делал это сотни раз. И с лёгким толчком вверх — я уже в седле. Он проверяет всё: ремни, натяжение, хватку. Его пальцы проходят вдоль ремней, потом, по привычке, касается моего колена, как бы спрашивая — всё ли хорошо. Я киваю, и он, не медля, забирается на свою лошадь. — Лошади знают, куда идти, — говорит Фелисия, уже устроившись на своей. — Я буду позади вас, если что — помогу. Мы просто пройдёмся по лугу и вернёмся через лесок. Я киваю, но внутри меня будто прорывается плотина. Я не просто на лошади. Я на прогулке. По полю. На ферме. С Джорданом. И это всё — по-настоящему. Это не сон, не выдумка, не фантазия. Это моя мечта. Моя давняя, почти детская мечта. Та, о которой я кричала везде. И она сбылась. Потому что он захотел. Потому что он сделал шаг. Потому что, чёрт возьми, Джордан Найт не просто дал мне повод мечтать — он стал тем, кто сделал мечту реальной. Снова. — Ты в порядке, Планета? — Джордан чуть хмурится, пока его силуэт двигается вровень со мной. Он держится в нескольких метрах, но я чувствую, как его внимание скользит по моему лицу, будто старается прочитать всё, что я не говорю вслух. Его голос — это тихая верёвка, брошенная мне, чтобы я могла ухватиться, если вдруг начну тонуть в собственных чувствах. — Да, — киваю я, быстро моргая, потому что всё щемит внутри так, что даже дышать становится немного сложно. — Просто... это всё невероятно. Слова вырываются чуть дрожащими, но они настоящие. Ни в одном сне, ни в одной детской фантазии я не представляла себе, что когда-нибудь окажусь вот так — верхом на лошади, среди поля, рядом с человеком, который делает невозможное ради моего счастья. Всё это невыносимо реально и слишком красиво, чтобы не защемило под рёбрами. — Хорошо, — отвечает Джордан после короткой паузы, кивая, но в этом движении я улавливаю, как он будто выдыхает с облегчением, — А то я уже начал переживать, что зря всё это затеял. — Ты шутишь? — я усмехаюсь, повернув к нему голову. Его глаза уже ловят мой взгляд, и в этом молчаливом обмене — вся суть: — Это потрясающе. И я больше чем уверена, что тебе самому всё это чертовски нравится. — Ну... — притворно тянет он, делая вид, что обдумывает, но я уже вижу, как уголок его губ подрагивает. — Может быть совсем чуть-чуть. — Врунишка, — ухмыляюсь я, не в силах сдержать собственную улыбку. Она как-то сама прорывается наружу, солнечным бликом в голосе и жаром в груди. — Слушай, Планета, — хмыкает он, — я на чертовом коне посреди поля, давай не будем делать из этого целое событие, ладно? — Оо, — протягиваю я, прищурившись с хитрой искрой в глазах. — Это не событие, Найт. Событием будет, когда я уделаю тебя и первая доберусь до того знака в конце поля. (От автора: здесь автор рекомендует и даже настаивает на том, чтобы вы именно на этом моменте включили Once in a lifetime от John Michael Howell). Он поднимает бровь, медленно оборачиваясь на указатель вдалеке — деревянный столб среди трав, выжженный солнцем, будто вынырнувший из самого детства. — Этого не будет, Планета, — Джордан настороженно всматривается в горизонт. — Готов поспорить? — бросаю я, голос хрипнет от предвкушения. Я знаю, что он не отступит, его азарт — это огонь, к которому можно прикоснуться, но нельзя не обжечься: — Кто первый доберётся до указателя — выиграл. — И что он получит? — уточняет он, не сводя с меня взгляда. — Власть и унижение проигравшего? — улыбаюсь в полголоса, чувствуя, как внутри меня разливается шипучее веселье. — У меня на уме только грязные мысли, Планета, — смеётся Джордан, сдавленно, будто не ожидал от меня иного. — Я и не сомневалась, — закатываю глаза, но внутри от его смеха всё сжимается. — Ну, можем обняться в конце сражения. Он смеётся громче. Так, что воздух дрожит. Так, что его лошадь тревожно поводит ушами. Джордан еле удерживает равновесие в седле, но не перестаёт смеяться. — Значит, всё-таки на желание? — выдыхает он, наконец, приглушая смех. — Если готов проиграть, Найт, — пожимаю плечами, будто не бросаю вызов, но мы оба знаем, что именно это я и делаю. — Если не готова к моей победе — так и скажи, Планета, — усмехается он и добавляет, — я дам тебе фору. — Чтобы потом это стало твоим оправданием? Никогда, милый, — бросаю я, собираясь телом, мыслями, ветром в волосах. — Тогда на счёт три? Я киваю, глубоко вдохнув. И в этот момент что-то внутри будто вытягивается в струну — лёгкое, нетерпеливое. — Один, — Джордан произносит это медленно, будто даёт шанс передумать. — Два, — ускоряю его, потому что знаю — я не передумаю. — Три, — произносит Джордан, и в его голосе уже чувствуется ветер. И я позволяю Ронану бежать. Я отпускаю поводья ровно настолько, чтобы он почувствовал свободу, но не потерял меня. Он сразу отзывается. Мои бёдра цепляются за его движения, тело подстраивается, будто я рожденная быть здесь. Его спина уходит в ритме, и земля начинает плыть под копытами. Всё, что я вижу — это луг, размытые пятна солнца, поле, которое рассыпается в зелёных брызгах. Я смеюсь. Громко. Так, как не смеялась давно. Я оглядываюсь — и вижу, как Джордан тоже отпускает своего чёрного Блейка. Его волосы растрепались от ветра, взгляд — сфокусированый, азартный. Он смеётся так же, как я, и в этот момент весь мир будто пульсирует нашей свободой. Мы летим. Мы не просто на лошадях. Мы будто дети, сбежавшие с урока, чтобы однажды вспомнить, как дышит весна. Воздух пахнет землёй, полынью и чем-то таким настоящим, что сердце болит. И я счастлива. До самых кончиков пальцев, до солнечного тепла на спине, до рёбер, которые уже ноют от смеха. Я позволяю Найту быть впереди, хотя могла бы обогнать его. Но когда Джордан вырывается вперёд, я лишь на секунду прижимаюсь к Ронану и позволяю ему сбавить темп. Потому что видеть, как Джордан счастлив, побеждая свой страх — больше, чем победить его. Потому что хочу, чтобы он почувствовал себя победителем, как чувствую себя сейчас я. Я — девочка, которая мечтала, но не верила. Я — женщина, в седле, рядом с мужчиной, который сделал невозможное просто потому, что услышал мои желания, даже когда я не произносила их вслух. Знак в конце поля уже близко, и я слышу, как Джордан смеётся, выкрикивая что-то, неразборчивое из-за ветра. Но мне всё равно. Я улыбаюсь. Так легко, до щек, до щекотки в животе, до тепла в груди. Это счастье. Настоящее. Я здесь. Я на лошади. И я с ним. И даже если он первым окажется у цели — сегодня я уже победила.