Первый период

Седьмое января — Точно не хочешь, чтобы я остался? — в сотый, может, уже в тысячный раз спрашиваю я, медленно проводя ладонью вдоль её позвоночника, почти не касаясь, будто боюсь сделать ещё больнее. Планета свернулась калачиком на своей стороне кровати, укрытая одеялом и почти спрятанная в подушках, а я — на животе, поверх одеяла, полностью одетый и готовый уходить. Готовый, но не способный. Потому что каждые пару секунд, когда её пальцы вцепляются в простыню или она резко втягивает воздух, мне приходится напоминать себе, зачем я вообще собирался выйти из этой комнаты. — Джордан, — хрипит она, не открывая глаз, голос пропитан усталостью и этим еле сдерживаемым надломом, от которого всё внутри меня садится, — я просто хочу уснуть. Перестать чувствовать эту боль хотя бы на пару часов. Я клянусь, в какой-то момент я думала, что если выпрыгну из самолёта мне станет легче. И я бы не удивился, если бы она и правда об этом подумала. У нас был долгий, выматывающий перелёт из Бостона в Майами, и если честно — я до сих пор не понимаю, как она вообще выдержала. Из-за грозы вылет переносили трижды, и даже перелет на частном джете — подарок моего отца Винсу и Харпер — не сделал это легче. Мы застряли в аэропорту с двух ночи до пяти утра, в тишине, наполненной гулом вентиляции, скрипом кресел и её слишком тяжёлым дыханием, которое я слышал даже сквозь дремоту. Она сидела, поджав ноги, с закрытыми глазами, губами, сжатыми в линию, и ладонью на животе — будто просто касание способно облегчить то, что даже таблетки не брали. Я хотел бы взять её боль на себя, правда, хотел — в любой момент, не думая о последствиях — просто, чтобы она перестала вот так вжиматься в подголовник кресла, едва не шепча проклятия сквозь стиснутые зубы. Когда мы, наконец, добрались до дома семьи Харпер, мне хотелось лечь рядом с Планетой и не вставать вообще. Она едва стояла на ногах, спотыкаясь на ровном месте, но всё ещё держалась слишком стойко, словно упрямство было её единственным якорем. Мы позавтракали — точнее, остальные позавтракали, а она выпила кофе и почти незаметно втянула воздух, когда её снова скрутило. И в этот момент я уже знал, что собираюсь всё отменить — встречу, подготовку, сюрприз. Я не мог ей помочь. И это сводило меня с ума. Когда человек, которого ты любишь, лежит, сжавшись в комок, и ты буквально слышишь, как он стискивает зубы от боли — от осознания собственной беспомощности хочется крушить стены. Она лежала, отвернувшись к стене, с грелкой, сжимающей живот, и ладонями, впившимися в одеяло так сильно, будто оно могло вытащить её из этой боли. Я водил рукой по её спине — медленно, почти не касаясь, надеясь, что хоть тепло моей ладони отвлечёт. И всё, чего я хотел — быть здесь, прямо сейчас, и забрать всё это к чёрту на себя, лишь бы она могла просто выдохнуть. — Хорошо, Планета, — я аккуратно целую её в лоб, заправляя прядь мокрых волос за её ухо, — я... Мне приходится действительно прикусить свой чёртов язык, когда на автомате у меня чуть не слетает «я люблю тебя». Сердце дергается в груди, будто уже сказало это за меня, и я ненавижу, что должен сдерживаться. В смысле, в этом нет ничего страшного, верно? Но я молчу, потому что чёрт возьми... я не могу рисковать этим моментом. Не потому что я не уверен. Наоборот. Я знаю. Знал давно. Потому что это же моя идеальная Планета. Которая иногда раздражает, злит, но она все еще она. Особенная для меня. Это был лишь вопрос времени, когда моя влюбленность перерастет в любовь, и меня не волнует моя возможность разбитого сердца, если это будет значить, что сейчас я буду рядом с ней. И пусть она сейчас ничего не знает. Пусть думает, что я просто рядом, просто хороший парень. Мне плевать. Потому что я уже в этой точке, и не боюсь быть разбитым, если хоть на мгновение смогу быть её — вот так. Рядом. Когда ей плохо. Когда она уязвима. Когда она просто хочет тишины и сна. Я буду рядом. До тех пор, пока она позволит. — Я только помогу Тео и вернусь, — обещаю я и буквально заставляю себя отпустить её. Пальцы по инерции ещё касаются её спины — медленно, осторожно, будто отпечатывают на коже то, что я не могу вслух сказать. Хочется остаться. К чёрту встречи, к чёрту план. Но она свернулась клубком под одеялом, и каждый её вдох — слишком неглубокий, будто дышать больно. Я не могу ничего сделать. Ни грелка, ни таблетки, ни мои прикосновения не работают, и от этого хочется выть — не от злости, а от беспомощности. Я поднимаюсь с постели так, будто каждое движение должно быть выверено, чтобы не потревожить её сон. Щекой она прижимается к подушке, лицо в тени, под ресницами — тёмные тени от усталости, и всё, чего я хочу — забрать её боль себе. Не как герой. Просто как парень, который не может смотреть, как она страдает, не пытаясь хоть что-то с этим сделать. Но это не тот случай. Я хватаю бумажник, убираю телефон в карман и выхожу, стараясь не хлопнуть дверью. Лестница кажется чертовски длинной, а каждый шаг по ней — предательством. Внизу Тео уже ждёт. Он выглядит так же, как я себя чувствую — вымотанным и немного не в себе, но держится. Пока остальные отсыпаются после перелёта, он согласился быть моим прикрытием. Согласился сесть в машину, поехать со мной, пока я договариваюсь о свидании, которое Планета запомнит на всю жизнь. Я хотел бы передать всё по телефону, попросить Коллина завести им чеки — но нет. Оригинал договора, наличка, личное присутствие. Таковы условия. И это чертовски раздражает, но я готов выполнить всё. — Спасибо ещё раз, что тащишься со мной, — киваю я Тео, выходя с ним на залитое солнцем крыльцо, потому что Маями в десять утра уже слишком яркий. — Не знаю, что делал бы без тебя, друг. — Всё в порядке, — отвечает Тео, зевая, — что не сделаешь ради любви, да? Мы садимся в арендованный внедорожник, и когда я завожу двигатель, всё внутри будто сдвигается с места. Словно только сейчас я готов признать это вслух. — Я чуть не сказал это ей сейчас, когда уходил. — Разве не в этом весь смысл? — хмыкает Тео, натягивая капюшон и разваливаясь на сиденье. — Да, но... Я не могу подобрать нужных слов. В смысле, сказать ему правду о том, что это может быть неожиданным для неё, потому что на самом деле мы встречаемся не четыре месяца — мы вообще официально не встречаемся, потому что не обсуждали это после новогодней ночи. Словно оба боялись, что если дадим нашему «что-то между» имя, оно станет менее реальным, развалится под собственным весом. Определённо, чувства зрели с самого начала — мои-то уж точно — но для неё... она не знает, что стало отправной точкой. Моей очевидно было наше знакомство. С первого дня, как она появилась, как хмыкнула через плечо и отозвалась на мою наглость, она начала расти в моей голове и в сердце. Она вызывала во мне всё и сразу — смех, раздражение, бессилие и бесконечную тягу. Раздражала, бесила, манила — и это, чёрт возьми, действительно затягивало. Она была всем сразу — безумно хрупкой и ранимой, громкой и смелой, сильной и по-своему неуверенной. И вся эта сложность, невозможность разложить её по полочкам только подталкивала меня ближе. Я считывал её сигналы, разбирал интонации, запоминал, как она отводит взгляд, когда волнуется, и как задирает подбородок, когда боится. Она просто была самой собой, и это сделало своё дело. Но в её голове всегда сплошной хаос. Страхи и сомнения, с которыми у меня получается бороться, пусть и не всегда успешно. Иногда мне казалось, я иду по минному полю, осторожно выбирая каждое слово, каждое прикосновение, чтобы не спугнуть её. Но я готов к этому — к ней. Главное — не испугать и не потерять. — Думаешь, она не ответит взаимностью? — хмурится Тео. — Или тебе не нужен её ответ? — Я не знаю, — признаюсь я, растерянно глядя на дорогу, лишь бы не смотреть на друга, когда голос срывается где-то на грани — между усталостью и надеждой. — Я хочу знать её чувства ко мне, но если она к ним не готова или не понимает их... Слова звучат почти жалко, но они искренние. Мне не нужно громкое «я тоже», если это будет сказано из вежливости или страха потерять. Мне нужно, чтобы это было по-настоящему. — Это чушь, — хмыкает друг. — Нова от тебя без ума! — Ты думаешь? — удивляюсь я, взглянув на Маршалла. Он не тот, кто бросается словами. Если говорит — значит верит в это. — Конечно, — пожимает плечами он. — В смысле... она так смотрит на тебя... заворожённо, что ли, всегда на твоей стороне, ходит на твои игры, поддерживает тебя... У вас очень хорошо получается строить отношения, когда один из вас профессиональный хоккеист, который вечно в разъездах, и писатель, которая, к счастью, может ездить с тобой время от времени. Я почти улыбаюсь. В его голосе нет ни грамма сомнения, и мне хочется в это поверить. — Это правда, — соглашаюсь я. Не только потому, что это логично, но потому что это чувствуется. Когда она рядом, всё становится яснее. — Просто... — Тео на мгновение задумывается. — Каждый раз, когда я вижу вас вместе с первого нашего знакомства... это было чем-то реальным, понимаешь? То, как она сразу наваляла Мэтью Питерсу на помолвке Харпер и Винса, как она приносит плакаты на каждую твою игру, а Хэллоуин или моё день рождения? Она же была смертоносной ради тебя... и даже ни разу не ответила на мой флирт. — Вау, — я закатываю глаза от последней реплики. — Тогда это определённо показатель её любви ко мне. Но внутри всё равно теплеет. Потому что он прав. Она — на моей стороне. Даже когда это не просто. Даже когда мы не даём названия тому, что между нами. Тео глухо смеётся в ладонь, но всё равно продолжает: — Она может просто не до конца понимать, что это именно любовь. И это нормально, если до этого у неё были какие-то проблемы с этим. — Думаешь, мне стоит сказать ей это? — спрашиваю я, почти шёпотом. — Если тебе нужен правильный момент, а не случайный — тогда да, иначе однажды ты не заметишь и проболтаешься. Если же нет — пусть это случится само или она опередит тебя. — В этом я сомневаюсь, — грустно хмыкаю я, сжимая руль чуть сильнее, чем надо. Голос звучит спокойно, но внутри всё далеко не так. Всё чертовски шатко. — Почему? — Это... личное, — я отвожу взгляд. Потому что не хочу ворошить это вслух. Не сейчас. Не с Тео. Я не могу — и не должен — рассказывать ему о Моргане. О том, как кто-то, кого она когда-то выбирала, отказался от неё. Как он показал ей, что чувства — это слабость. Что она не должна быть уязвимой, если не хочет быть сломанной. И теперь она боится. Боится быть снова не той. Боится, что если выберет кого-то всем сердцем, а тот уйдёт — она не справится. Она не говорит об этом, но я это чувствую. Это читается в её взгляде, когда я слишком близко. В её теле, которое сначала тянется ко мне, а потом будто вспоминает, что так делать нельзя. Я вижу это в ней, даже если она сама не готова признать. Она не скажет это первой. Даже если захочет. Пока не будет уверена, что я останусь. — Тогда, думаю, лучше сказать. — Конечно ты так думаешь, — закатываю глаза я, — не тебе же это надо говорить. — К сожалению, — бурчит Тео, отворачиваясь к окну. Мы оба молчим. Секунды тянутся глупо долго, как будто эта тишина между нами — тоже выбор. Я не знаю, что сказать. Может, он и не ждёт от меня слов. Но я всё равно чувствую, как что-то цепляется внутри — потому что он слишком просто всё это отрезал. Слишком тихо. Слишком отстранённо. — Хочешь поговорить об этом? — спрашиваю я, глядя вперёд. — Здесь не о чем говорить, — Тео лишь пожимает плечами, не встречаясь со мной взглядом, — у кого-то есть подружка, у кого-то её нет. Вопрос времени. — Значит, ты не переживаешь об этом? — В целом нет, — тяжело выдыхает он. — Я не хочу девушку ради галочки, мне нужна... своя Планета, понимаешь? Да. Я понимаю это лучше, чем хотелось бы. Его слова накрывают волной, потому что я слишком хорошо знаю, каково это — чувствовать, что никто другой не подойдёт. Потому что был с другими. С двумя девушками, которые были классными. В них не было ничего плохого — наоборот, они были умные, честные, интересные, с ними было весело. У нас всё было «в норме». Но ни одна из них не цепляла меня до дрожи в руках. Ни одна не доводила до белого каления своим молчанием и не возвращала к жизни своей улыбкой. Ни одна не чувствовалась как дом. Ни одна не заставляла меня забыть себя — свои принципы, страхи, нервы, гордость — чтобы быть рядом просто потому что невыносимо не быть. Они были классными, но они не были ею. Не были Планетой. И это не делает их хуже. Это просто значит, что я тоже был не тем, кто им был нужен. Кто бы смотрел на них так, как я смотрю на неё. Кто бы выбирал их, каждую секунду, даже в злости, даже в тишине. Я не мог дать им это — потому что уже тогда искал не их. Искал её. Хотя сам ещё этого не понимал. Мы тратим меньше часа на дорогу туда-обратно и чуть больше часа на всю организацию, так что когда возвращаемся в дом семьи Харпер — особняк по-прежнему беззвучно тихий, будто застрял в замедленной пленке после ночного перелета. Тео сразу уходит спать — бросает мне короткое "держись" и исчезает за дверью своей комнаты на втором этаже. Я задерживаюсь внизу, передаю Коллину и Келли информацию о прилетах команды, слушаю, как они обсуждают трансферы и размещение гостей, и всё это время не могу отделаться от ощущения, что я слишком далеко от неё. Комната наверху будто манит — моей усталостью, её присутствием, тем, как хочется туда вернуться и просто лечь рядом. Я поднимаюсь по лестнице медленно, стараясь не шуметь, и когда открываю дверь в комнату, сердце замирает. Я сразу же слышу всхлип. Глухой, неестественно громкий в полной темноте, которая окутывает всё благодаря шторам полностью блокирующим свет. В комнате тускло — только маленькая напольная лампа в углу комнаты едва распыляет свой свет и в этом мраке я различаю её: она сидит в кресле, свернувшись, с ноутбуком на коленях, босые ноги поджаты, плечи вздрагивают от сдержанных рыданий. Волосы тёмные, уже высохшие, спадают на лицо, прилипают к щекам, будто и они чувствуют её боль. На ней белый лонгслив, обтягивающий, и серые шорты — всё простое, домашнее, как будто она пыталась собрать себя из привычных мелочей, но всё равно рассыпалась. Я мгновенно подхожу ближе и опускаюсь перед ней на колени, руки тянутся к ней, будто только так я могу заякориться в этом моменте. — Хей, Планета, — говорю шёпотом, но голос всё равно предательски ломается, — что такое? Всё ещё больно? Она не смотрит на меня. Просто судорожно утирает слёзы рукавами, сжимает пальцами ткань, как будто пытается вытереть не только влагу, но и саму себя — всё, что внутри. — Нет, я... — её голос дрожит, она глотает воздух, будто он застревает в горле, — просто писала. Это одно слово — писала — говорит мне гораздо больше, чем любой крик. Я знаю, что для неё это не просто процесс, а вывернутая наружу душа. Её тексты — это всегда части её самой, и если она сейчас вот так — в слезах, в сдавленном дыхании, в попытке молчать — значит, то, что она написала, её и уничтожило, и спасло одновременно. Она не умеет наполовину, она вся — как на ладони, даже когда пытается скрыться. — Что там случилось? — спрашиваю мягко, склонившись ближе, чтобы она чувствовала моё присутствие, даже если ещё не готова смотреть на меня. — Ничего, — она слабо хмыкает, но это «ничего» весит тонну, — просто... Но она не продолжает. Слова застревают где-то глубоко. Пальцы слабо сжимают край ноутбука, будто он — её единственная защита. — Поделись со мной, Планета, — я говорю тихо. — Я... — она едва дышит, глаза блестят, губы дрожат, — я просто хочу, чтобы однажды кто-то так же сильно полюбил и меня. Эта фраза — как удар по самому мягкому, самому уязвимому. Потому что я уже люблю ее. И мне не нужно ничего больше, кроме как сказать это. Но если скажу сейчас — она не поверит. Не потому, что не хочет, а потому, что её раны ещё говорят громче, чем я. Она подумает, что я просто пытаюсь её утешить, доказать, отстоять себя, как будто мои чувства — щит против её боли. Но на самом деле это правда. Я люблю её. Безусловно. Слишком сильно, чтобы разрушить это поспешностью. Я люблю её, даже когда она не верит, даже когда плачет, даже когда отгораживается молчанием. Люблю её не за что-то, а просто потому что она — моя Планета. Уникальная, громкая, ранимая, живая, со всем своим светом и тенью. — Иди ко мне, — говорю я и мягко, не торопясь, забираю с её колен ноутбук, ставлю его на журнальный столик. Встаю, но не ухожу, а тяну её за руки, поднимаю, чтобы поменяться с ней местами. Сажусь в кресло и утягиваю её к себе, потому что хочу, чтобы она почувствовала: я здесь, рядом, с ней. Она сворачивается на моих коленях, укладываясь в позу эмбриона, как будто прячется, как будто собирается обратно в себя. Прижимается ко мне, обнимая за талию, прячет лицо у меня на шее. А я держу её крепко. Обнимаю одной рукой за спину, второй провожу по её бедру, снова и снова, создавая этот ритм. Наш собственный, безопасный. Где ей можно не бояться. — Ты же знаешь, что это возможно, Планета? — шепчу ей в макушку, оставляя там поцелуй, — нет ничего сложного, чтобы любить тебя. — Я знаю, но... — она выдыхает, её плечи дрожат, но слёзы стихают, — это не то же самое. И я понимаю. Для неё пока не то. Она ещё не в этой точке. Но я подожду. Я останусь здесь. Потому что если есть на свете человек, ради которого я готов ждать всю жизнь — это она. — Почему? — я действительно должен это знать. Но она молчит. Пальцы сжимаются в рукавах, теребят ткань, будто в ней можно спрятаться. Она глубоко вдыхает, будто решается, а потом выдыхает фразу, которую будто носила в себе слишком долго: — Просто... они все особенные друг для друга. Их будто сводит сама судьба, и они складываются как пазл. Никто никого не ломает. Я замираю. Сначала — физически, потом — внутри. Потому что как бы я ни хотел быть для неё этим самым «пазлом», я не могу не задаться вопросом: ломал ли я её? Сгибал ли под себя, не заметив? Иногда я резкий. Слишком прямолинейный. Слишком много в себе держу, слишком мало объясняю. Харпер всегда называла это моральной серостью, и, честно, я до сих пор не уверен, комплимент это был или приговор. Планета знала об этом. Возможно, думала обо мне так же. Но все равно осталась со мной. Я думаю о том, как всё началось. Как в нашей истории слишком много случайностей, слишком мало логики. Винс позвал нас выбирать кольцо. Я впервые тогда увидел её: взгляд, голос, зубы, вцепившиеся в край нижней губы, когда она терпела мою наглость. Потом — арена, тренер, ложь, игра. И всё это закрутилось как будто не по сценарию, а потому что иначе быть не могло. Может, это и есть судьба. Просто она у нас вот такая — с грязью под ногтями и огрызками диалогов на парковке. — Ты же тоже особенная, Планета, — говорю я, и это, наверное, самое честное, что я могу сказать. — Это ложь, — отвечает она тихо, почти с усмешкой, прячась в мою шею. — я такая же как и все. Слишком громко смеюсь и много плачу. Понятия не имею, что делать с собственной жизнью. У меня проблемы с отцом и я хожу на чертов пилатес, как и каждая пятая девушка в мире. — Это правда, — соглашаюсь я, — но даже это ты делаешь только так, как можешь сделать только ты. Есть вещи, которые определяют только тебя, Планета. Мой голос ломается, и я рад, что сейчас она не видит моего лица, потому что все эти слова даются мне через какую-то боль. Не ту, что режет остро и внезапно, а ту, что медленно разъедает изнутри, словно копится годами. Неужели она действительно думает так? Неужели всё то, что для меня стало основой, для неё — просто фон, тень, к которой она не придаёт значения? — Ты очень добрая и щедрая. Ты улавливаешь каждую деталь в разговоре с другим человеком — даже когда никто другой бы и не заметил. Ты заставляешь его чувствовать себя особенным. Желанным. Нужным. Каждое слово даётся легко, потому что это правда. Это всё, что я вижу в ней каждый день, и не видеть этого — всё равно что не дышать. — Ты хочешь всегда и всем помочь. Даже если они не заслуживают этого. Даже если они не заслуживают тебя. Даже когда тебе дают тысячу поводов уйти, тебе достаточно всего одной, чтобы остаться. Я замолкаю на секунду, просто потому что горло перехватывает. — Потому что это просто ты, Планета. И это звучит как молитва. Как признание. Как голая, уязвимая любовь, от которой нет защиты. — Может, ты не считаешь это чем-то большим, но я-то вижу. То, как ты меняешь всё вокруг, просто появляясь. Она молчит. — Поэтому ты ошибаешься, Планета. Ты особенная. Особенная для меня. Я замолкаю и не сразу понимаю, что Планета не двигается. Она будто выпадает из времени — как будто застревает между вдохом и выдохом, между вопросом и ответом. Её взгляд цепляется за меня, как за что-то единственное устойчивое, её ресницы слиплись от слёз, губы приоткрыты, дыхание почти неслышно. Мне нужно секунду, чтобы осознать, насколько она в этом моменте, насколько глубоко в моих словах. Потому что следующее её движение — не случайность. Она приподнимается на коленях, укладывает ладони мне на шею, и её губы накрывают мои — не спешно, не сломлено, а так, будто она бережёт меня. В этом поцелуе нет боли, только нужда — медленная, тёплая, обволакивающая. Она не рвётся быть грубой, она просто дышит в меня и двигается чуть ближе, вжимаясь грудью, касаясь бёдрами. Когда её язык касается моих губ, я теряю нить дыхания и отвечаю ей, позволяю себе целовать её в ответ, сильнее, глубже, с тем теплом, которое держал внутри слишком долго. Она жмётся ко мне всем телом, будто хочет, чтобы я растворился в ней. Пальцы Планеты спускаются по моей шее, по груди, задерживаются на животе, на нижней кромке футболки. Она проводит по коже, как будто хочет убедиться, что я настоящий, а потом её ладонь скользит ниже — прямо к шнурку моих спортивных штанов. Я тут же перехватываю её запястья, обвиваю пальцами крепко, но не грубо. Отрываюсь от поцелуя, дышу тяжело, и чувствую, как каждый нерв в теле натянут как струна. — Планета, — выдыхаю я, голос уже срывается, — не думаю, что сейчас подходящее время. Она не отводит взгляда, не дёргается, не пугается — просто смотрит на меня упрямо, будто готова бороться. В её глазах не боль, не истерика, не обида — только желание. Усталое, уставшее быть сдержанным, но настоящее. — Мне сейчас это нужно, Джордан, — её голос тихий, но твёрдый. — Потому что тебе грустно? Потому что ты расстроена? — Мне нужно услышать, что дело не в этом. Что я не просто тепло, к которому она прижимается в момент слабости. — Нет. — Она качает головой, приближаясь ещё на пару сантиметров. — Я просто хочу коснуться тебя. Сделать тебе приятно. Не потому что мне плохо, а потому что это просто ты. Она целует меня снова — не в губы, а в угол челюсти, потом ниже, к шее. Я не отвечаю ей, не двигаюсь, позволяю себе остаться статуей, хотя каждая клетка тела требует сорваться и прижать её ближе. Её губы обжигают кожу, язык касается пульса, и я чувствую, как по спине проходят электрические разряды. Её руки снова скользят к моим штанам, но на этот раз я перехватываю ее только словами. — Тебе нужно остановиться, Планета, — прошу я, почти шёпотом. — Если ты начнёшь, я не смогу остановиться. А я не хочу, чтобы ты потом жалела об этом. Она замирает. Смотрит. И не отступает. — Я не пожалею, — Планета говорит тихо, чуть наклоняясь ближе. — Мне не нужно, чтобы ты спасал меня. Я хочу, чтобы ты был со мной. Не как утешение. А как ты. Её слова проникают слишком глубоко, и я чувствую, как горло сжимается. Она снова касается моей груди, скользит губами по шее, оставляя мягкие влажные следы, от которых я теряю дыхание. — Мне нужно знать, что ты настоящий. Прямо здесь, со мной, — выдыхает она в мою кожу. — Что ты мой. Мне невыносимо больше молчать. Невыносимо быть рядом и не прикасаться. Не целовать. Не задыхаться в ней. И когда она произносит это шёпотом, дрожащим, но решительным: — Ты нужен мне, Джордан. Прямо сейчас. Только ты. ...я срываюсь. Хватаю её за лицо, врезаюсь в губы — жадно, грубо, с шумным стоном, от которого по телу пробегает дрожь. Целую её так, как будто не существует больше ничего — ни сомнений, ни боли, ничего. Только она. Только это. Только мы. Она сидит на мне, свернувшись в ту самую позу, в которой, кажется, прячется от мира, но внутри у неё кипит пожар, и я чувствую его каждой клеткой. Колени поджаты, бедра прижаты ко мне, грудь касается груди, а её дыхание тяжёлое и прерывистое — словно она не знает, как справиться с тем, что сейчас происходит. Я провожу ладонью по её спине, накрываю её целиком, чувствую каждую выпуклость, каждую дрожь сквозь тонкую ткань пижамы, и от того, насколько она тёплая, у меня на секунду сбивается дыхание. Мой член уже давит на шов спортивных штанов, напряжение пульсирует, отдается в бёдрах, и я знаю, что она это чувствует. Потому что она чуть выгибается и стонет — глухо, прямо в мой рот, в момент, когда наши губы сливаются. Поцелуй затягивается, становится медленным, липким, из тех, где язык скользит по нёбу, зубам, а пальцы впиваются в кожу друг друга. Я позволяю ей приподняться, и она оседает на меня, плотно, точно по центру, и тут же трётся, мягко, коротко, будто пробует, сколько боли я вынесу, не сорвав с неё эту пижаму. Я хватаю её за бёдра, сильнее, чем хотел, и прижимаю к себе, чувствую, как ткань между нами становится из-за меня чуть влажной. Она двигается снова — чуть смелее, чуть медленнее, и я не могу не застонать, потому что это сладкое мучение, которое только сильнее разжигает желание. Всё остальное перестаёт существовать, остаётся только она и то, как сильно я хочу чувствовать её без преград. Её ладони медленно идут вниз, по моей груди, ища край футболки. Пальцы чуть дрожат, но она не спешит, словно хочет запомнить текстуру моей кожи, пока раздвигает ткань. Я помогаю ей, тяну футболку через голову и отбрасываю куда-то в сторону, не отрывая от неё взгляда. Она садится ровно, выпрямляется, смотрит на меня сверху вниз — глаза чуть расширены, губы приоткрыты, дыхание всё ещё не выровнялось. Её рука опускается к моей груди, и она проводит пальцем от ключицы вниз, через пресс, мимо пупка, прямо к шнуру штанов, будто считает рёбра и мышцы, как ноты на струнах. — Посмотри, какой ты идеальный, Джордан, — произносит она, и голос у неё слегка охрипший, едва слышный, но я ловлю каждое слово. Она не выглядит смущённой, скорее заинтригованной. Щёки раскраснелись, губы опухли и приоткрыты, но в её глазах — столько покорности и желания, что мой член снова реагирует на это. Её взгляд цепляется за моё лицо, будто считывает каждую реакцию, каждый выдох, каждый нервный тик на челюсти. Она возвращается к моим губам, почти мимолётно, как будто это привычка — впитывать меня, прежде чем продолжить дальше. Затем оставляет влажную дорожку по моей шее, по ключице, спускаясь всё ниже — от моей челюсти до пупка. Каждый её поцелуй будто обжигает кожу, оставляя след, заставляя всё моё тело напряжённо ждать следующего касания. Она медленно спускается с моих колен на пол между моих ног, делая это так томно, как будто каждое движение даётся ей с наслаждением. Я не отрываю взгляда от неё — она, чёрт побери, с ума сводит одним только выражением лица. В одно быстрое движение я достаю из-под своей спины маленькую диванную подушку и кладу её под колени Планеты. Даже сейчас, когда желание душит изнутри, я не могу позволить ей чувствовать хоть малейший дискомфорт. Моя забота — не маска, она настоящая, и я хочу, чтобы она знала это, даже в такие моменты. Но ей словно всё равно на происходящее — или наоборот, это только подогревает её. Она будто растворяется во мне, ловит каждое моё движение, каждый сдержанный стон. Лениво, но с нажимом она касается моих бёдер, как будто изучает рельеф мышц, читает моё тело пальцами. Её взгляд тяжёлый, тёплый, наполненный голодом, от которого у меня перехватывает дыхание. Я вижу желание во всём, что она делает, и, чёрт возьми, это сводит с ума. — Я так долго хотела этого, — признаётся она, медленно, интригующе потянув за шнурок моих спортивных штанов. Голос у неё глубокий, чуть хриплый, пропитанный нетерпением. — Узнать, какой ты. Почувствовать тебя. Убедиться, что ты настоящий, когда будешь заполнять собой мой рот. Её слова проникают в меня, как лезвие — остро, точно и разрушающе. Твою мать. Я напрягаюсь сильнее, даже не подозревая, что это возможно, как будто моё тело откликается на каждый её слог. Член дергается, ноет от желания, которое уже не спрятать. Она смотрит на меня снизу вверх с такой жадностью, что я почти теряю контроль. Член реагирует остро, создавая помеху, когда она стягивает с меня спортивки вместе с боксерами. Всё обнажается перед ней, и воздух в комнате становится плотным, насыщенным ожиданием. Её дыхание — тёплое, прерывистое, и она почти задерживает его, когда видит меня полностью. — Это определённо лучше, чем я себе представляла. Она не выглядит напуганной, скорее желающей, заворожённой — в её взгляде нет ни тени страха, только восхищение и намерение довести меня до предела. Её губы слегка приоткрыты, дыхание становится чуть громче, и мне приходится сдерживать стоны, пока её ладони медленно скользят вверх по моим бёдрам. Она будто дразнит — касается, не касаясь, держит меня на грани. Руки останавливаются чуть ниже пупка, дрожащие, но не от неуверенности — от нетерпения. Всё моё тело пульсирует в ожидании её прикосновений, как будто каждый нерв под кожей натянут до предела. — Ты ещё можешь остановиться, Планета, — напоминаю я, хотя сам не уверен, хочу ли, чтобы она остановилась. Мой голос звучит хрипло, низко, в нём — остатки самообладания, которое я пытаюсь удержать. Но внутри всё кричит: не останавливайся. И всё же я говорю это — потому что хочу, чтобы выбор был за ней. Потому что если она продолжит, я больше не сдержусь. — С тобой — никогда. Она произносит это полушепотом, но слишком уверенно. Слишком твёрдо. Её рука наконец касается ствола моего члена, и этот момент врезается в сознание, как вспышка. Её ладонь теперь не холодная — она обжигает, ласкает, и с первым уверенным движением выжимает из меня низкий, сорвавшийся стон. Я запрокидываю голову назад, потому что она делает это чертовски хорошо — медленно, с вниманием, будто изучает каждую свою реакцию на меня. Движения Планеты уверенные, настойчивые, она медленно вводит ладонью вверх и вниз и как будто действительно любуется своей работой. Её глаза — прикованы к тому, как я пульсирую в её руке. Она осторожно добавляет вторую ладонь, обхватывает мои яйца, и этот новый контакт заставляет меня резко втянуть воздух. Это уже не просто ласки — она играет с моим телом, заставляет его вибрировать от желания. Её прикосновения к яйцам — мягкие, почти нежные, но каждое касание отзывается волной по позвоночнику. Я чувствую, как от этого по спине пробегает дрожь, как будто она держит в руках не только моё тело, но и мою чёртову волю. Она наклоняется ближе, тепло её дыхания касается головки моего члена, и я замираю. Хватаюсь за край подлокотников, стискивая их так, что костяшки белеют, потому что если она продолжит в том же духе — я сорвусь. И всё, что я сейчас хочу — это чтобы она наконец взяла меня полностью в рот и показала, как сильно хотела этого всё это время. Меня трясёт — от её касаний, от её взгляда, от того, насколько ей это нравится. Она и правда наслаждается тем, что делает, и это сводит меня с ума. Хочется сорваться, вжаться в неё, взять её жадно, грубо, быстро — но я не двигаюсь. Я позволяю ей вести, потому что, чёрт возьми, это так интимно, так реально, что всё внутри меня плавится под её прикосновениями. Пальцы Планеты двигаются в точном, ритмичном темпе, она будто знает моё тело лучше меня. Она смотрит не вниз, а на меня — прямо, глубоко, будто пытается прочитать, что происходит в моей голове. И, возможно, читает, потому что улыбается уголком губ, чуть дерзко, но по-доброму, как будто говорит: я здесь, я с тобой, и я знаю, чего ты хочешь. Она сжимает чуть крепче основание, и я дергаюсь, не в силах остаться полностью неподвижным. Я напрягаю бедра, губы прикусываю до боли, потому что её руки — это искусство. Она исследует меня, как будто хочет запомнить каждый сантиметр, каждую реакцию, и в какой-то момент я уже не знаю, сколько ещё смогу выдержать, если она продолжит в том же духе. Её губы приближаются к головке члена, она чуть касается его дыханием, и это будто вспышка. Но она не торопится, она мучает — в хорошем смысле, в том, от которого внутри всё ноет от желания. Она останавливается на полпути, оставляя между нами миллиметры. Руки продолжают двигаться: одна обхватывает меня у основания, вторая сжимает яйца и массирует их мягко, но уверенно. И я уже почти теряю контроль, когда она наконец говорит, не отрывая взгляда: — Мне нужно кое-что от тебя, Джордан. Её голос низкий, глубокий, в нём есть что-то колдовское. Я напрягаюсь сильнее, чувствую, как всё внутри поднимается, как дыхание сбивается — я бы отдал ей всё прямо сейчас, если бы она попросила. — Всё, что угодно, Планета, — отвечаю сразу, без сомнений. Даже не думаю. Потому что хочу дать ей всё, что у меня есть, только бы она не останавливала руки, не убирала губы, не прерывала этот танец, который сводит меня с ума. — Я хочу, чтобы ты назвал моё имя, — шепчет она. — Моё настоящее имя. И в этот момент внутри будто что-то замирает. Мы играли в эту игру давно. Это было наше молчаливое соглашение, наш кокон из ощущений и взаимного притяжения. Но сейчас она тянет за ниточку, распуская защиту. Это не просто желание — это доверие. Это откровение. И я чувствую, как к горлу подступает что-то тёплое и важное, как в груди разрастается нечто, что не имеет к сексу никакого отношения, но переплетено с ним так, что невозможно отделить. — Хорошо, Нова, — говорю я тихо, почти нежно, и смотрю ей прямо в глаза. — Я буду тебя так называть. И это всё, что ей нужно. Её губы накрывают головку члена с такой осторожностью, будто она делает это впервые. Влажный, тёплый, полный желания поцелуй обжигает, и всё моё тело напрягается в один импульс. Я чувствую, как она обхватывает губами, втягивает чуть внутрь, языком касаясь чувствительной кожи снизу — мягко, медленно, будто пробует вкус что-то долгожданное. Я запрокидываю голову, сильнее цепляюсь пальцами за кресло и теряю связь с собой. Потому что если ад выглядит как это, то я хочу гореть там вечность. Её губы двигаются медленно, с осознанной нежностью, будто она не спешит, будто это не просто возбуждение, а обряд — священный, интимный, только наш. Я чувствую, как она чуть сильнее сжимает у основания рукой, в то время как языком обводит по кругу головку, влажно, тягуче, никуда не торопясь. Каждое движение она делает с намерением, как будто хочет, чтобы я чувствовал её не только телом, но и душой — во всём, в каждом прикосновении, во взгляде, который она бросает на меня снизу. В её глазах — вызов, тепло и, чёрт подери, какая-то искренность, которая прожигает меня сильнее, чем её горячий рот. Я не выдерживаю, протягиваю руку и заправляю выбившуюся прядь за её ухо, потому что хочу видеть её — всю, полностью, ничего не упустив. — Ты делаешь меня сумасшедшим, — выдыхаю, почти не веря, что способен говорить. — Я только этого и хотела, Джордан, — отвечает она, не отрываясь, с вибрацией в голосе, которая доходит до самых кончиков моего тела. Её язык скользит вдоль вены на нижней стороне, как будто она запомнила мою реакцию на это, и повторяет снова. Ласкает, втягивает чуть глубже, но не резко — плавно, будто дразнит. Сжимает рукой яйца, потом чуть массирует, чередуя ритм с ртом, и я понимаю, что не знаю, как долго ещё смогу это выдерживать. Она будто знает, что делает со мной — каждое движение, каждый наклон головы. Я стону громче, чем хотел, и Планета улыбается, чувствуя, как я теряю контроль. — Скажи мне, насколько сильно ты этого хотел, — её голос обволакивает меня, как шелк, и я дрожу от напряжения. — Я думал об этом каждую чёртову ночь, Нова, — признаюсь, потому что уже нечего скрывать, потому что она это заслужила. — Тогда доверься мне. Я хочу, чтобы ты чувствовал всё, — и её голос нежный, но твёрдый, командующий и ласковый одновременно. Она опускается глубже, медленно, но с напором, и я чувствую, как тёплая плоть её рта охватывает меня почти полностью. Это блаженство. Это пытка. Это чертова гармония в том, как она ведёт меня к краю. Я сжимаю подушку у себя под боком, потому что вцепиться в неё — единственный способ не сорваться раньше времени. — Нова... — имя срывается с моих губ, как молитва. — Я здесь, Джордан. До самого конца, — отвечает она и проводит языком вверх, пока не касается кончика. Я чувствую, как всё тело натягивается, как последняя нить, готовая лопнуть. Она ощущает это — она чертовски тонко чувствует всё, потому что чуть замедляет ритм, давая мне дышать, удерживать себя на краю. Но это становится невозможным. Влажный рот, горячие губы, её глаза, полные желания, и руки, всё ещё ласкающие меня снизу — всё сливается в нестерпимую потребность отдаться ей полностью. — Я близко, — предупреждаю срывающимся голосом. — Я знаю, — улыбается она и, не отрывая взгляда, обхватывает меня губами снова. — Чёрт... Нова... — я уже не контролирую ничего, ни дыхание, ни голос, ни тело. И в этом безумии я понимаю — я почти не в себе, потому что она довела меня до грани не просто действиями, а собой. Я чувствую, как она целиком отдается моменту — без стеснения, без оглядки. Её губы тёплые, влажные, ласкают меня медленно, как будто она хочет запомнить вкус каждого моего вдоха, каждую дрожь под её языком. Я провожу ладонью по её волосам, сдерживая себя, но тело предаёт. Бёдра двигаются навстречу — медленно, будто под музыку, которую слышим только мы. Я тяну её ближе, пальцы чуть сильнее сжимаются в её волосах, направляя, чувствуя, как с каждой секундой я всё ближе к той черте, где не останется ничего, кроме чистого ощущения. — Блять, Нова... — голос сорвался, хриплый, напряжённый, срывающийся на выдохе, — ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Она не отвечает — просто смотрит вверх, прямо в меня, вцепившись пальцами в мои бёдра. Этот взгляд — одновременное доверие и вызов. И я не могу больше не двигаться. Тело берет своё: толчки становятся чуть увереннее, но всё ещё сдержанны, я не хочу навредить ей — хочу раствориться в этом контакте. Мне нужно её тепло, её дыхание, её голос, её «сейчас», и только с ней. Её руки скользят вверх, удерживая меня, как будто помогает направлять, будто хочет этого не меньше, чем я. И в этот момент она, всё ещё с моим членом у губ, тихо, почти шепотом, но отчётливо говорит: — Я хочу, чтобы ты кончил в мой рот, Джордан. Голос как ключ, проворачивающий замок внутри меня. Я не думаю — просто позволяю себе упасть в это желание с ней. — Тогда не отпускай, — шепчу я, опускаясь чуть ниже, ладонью касаясь её щеки, — я твой. И всё рушится. Волна за волной — тепло, дрожь, дыхание сбивается, я напрягаюсь всем телом, когда она принимает меня целиком, до конца. Её рот — мягкий, податливый, горячий. И она не отводит взгляда, даже когда я больше не могу контролировать ни звуков, ни дыхания, ни того, как сильно моё тело пульсирует в ней. Это не просто оргазм — это разрядка из глубины, из той части, где хранилось всё: сдержанность, нежность, желание, любовь. Она принимает это всё — спокойно, бережно, как будто это подарок, а не безумие. Планета все еще на коленях передо мной, и я вижу, как по ее губам расползается эта довольная, чуть дерзкая ухмылка. Та, от которой в груди поднимается тепло, а в животе скручивает что-то тугое — что-то, что будто шепчет: «она твоя». Ее пальцы скользят по моим бедрам, как будто по-прежнему не могут отпустить, и я наклоняюсь к ней, чувствуя, как отовсюду наваливается благодарность. За то, что она здесь. Что позволила мне быть рядом, впустить себя в ту уязвимую часть, которую я не заслужил, но к которой прикасаюсь с каждым ее взглядом. Мой поцелуй — это не попытка завести ее заново, не попытка получить больше. Это — обещание. Что я никуда не уйду. Что буду с ней, даже когда боль ломает ее изнутри, даже когда она не может отдаться полностью. Я вдыхаю ее запах, перебираю пальцами спутанные пряди у ее виска и ощущаю, как с каждым касанием у меня внутри укладывается главное — она рядом, она верит. Она прижимается ближе, как будто растворяется во мне, и я чувствую, как дрожат ее руки, как мелко сжимают кожу на моих бедрах. Это не страсть — это тишина. Самая теплая, самая нужная. И мне не хочется прерывать эту близость, не хочется нарушать ни одно движение. Я провожу пальцами по ее щеке, по подбородку, чуть приподнимаю ее лицо, чтобы снова посмотреть в глаза. В них — ни тени сомнений. Только легкая усталость, мягкая привязанность и блеск чего-то, что я не осмеливаюсь называть, но чувствую всем телом. «Иногда тебе нужно подтверждение чего-то. Пусть не прямое, не сформулированное в словах, но что-то реальное, живое. Настоящее. Как неуловимый взгляд, за которым прячется нечто большее, или лёгкое прикосновение, от которого внутри всё замирает. Иногда это просто кивок — неуверенный, почти незначительный, но ты в нём видишь целый мир. Иногда — молчание, которое вдруг звучит громче, чем любая клятва. И ты благодарен за это. Цепляешься за это и живёшь. Потому что в этом что-то есть — что-то, за что можно держаться, когда всё остальное зыбко. Но слабость ли это — если не просить об этом подтверждении вслух? Или это, наоборот, сила — уметь молчать, когда внутри всё тянется к ответу? Действительно ли оно тогда нужно тебе, если ты даже не смеешь его произнести? Может быть, ты боишься услышать не то. Или услышать слишком много. У тебя ведь на самом деле есть это всё... взгляды, касания, знаки. Тогда почему же оно тебе так нужно? Почему всё равно чего-то не хватает? Почему внутри не затихает этот вопрос — тихий, упрямый, но неотступный?»