Первый период

Пятнадцатое января — Ну, это было неплохо, — пожимает плечами Лавли, заставляя меня отстраниться от неё, чтобы убедиться, что она не шутит, пока фотограф тяжело вздыхает, уставший от наших разговоров, мешающих ему сделать кадры. — Неплохо? — это почти ранит меня, глухо оседает внутри, как будто я надеялась на другое и слишком явно это показала. — Давай начистоту, — Лавли чуть сильнее прижимается ко мне, как будто это поможет ей сдержать мои эмоции, — Лола, сюжет, проблематика — миллиард из десяти, — она звучит в точности как Джордан, произнося его фразочки, — но Бенни — полный отстой, даже если он трижды довёл меня до слёз. Лавли определённо стоило бы задуматься о карьере редактора или книжного критика, потому что её напор действительно заставлял к ней прислушиваться. У неё было редкое чутьё на фальшь, особенно в диалогах. Я исполняла нашу с ней рождественскую договорённость — присылала ей каждую новую черновую главу и получала в ответ голосовые сообщения от семи до двадцати трёх минут с подробным разбором: где ей зашло, а где что-то не сработало. В её голосе всегда была искренность. И это действительно помогало, потому что мой реальный редактор не собирался ничего комментировать, пока не получит полностью законченный черновик. Но сегодня я собиралась забыть о выдуманных хоккеистах и сосредоточиться на толпе реальных — один из которых женился на моей лучшей подруге с трёх лет. Идти к алтарю в роли главной подружки невесты оказалось самым простым из грядущего вечера. Я ни разу не споткнулась, не дёрнулась — просто шла. Позволяла себе любоваться Джорданом, стоящим у алтаря в качестве главного друга жениха, и в эти секунды просто была в моменте. Словно всё внутри замерло, собираясь с духом. Потому что это именно то, что мне было нужно — тишина внутри и ровное дыхание — прежде чем слёзы неконтролируемо хлынули из глаз. Харпер вышла из тени дома под руку со своим отцом, и это было единственное, что тогда имело значение. Всё остальное стерлось. Я не думала о том, что никогда не испытаю подобного, потому что не стала бы просить о таком своего отца. Я думала о том, как всё это с нами успело случиться, а мы и не заметили. Мы выросли вместе — ходили в один детский сад, в одну школу, я провожала и забирала её из колледжа. Я помогала ей собирать коробки с вещами для переезда в первую совместную квартиру с Винсем, держала в секрете ее помолвочное кольцо, выбирала ткань для скатертей и цвет лент на стульях для ее свадьбы. Это не разбивало моё сердце, но заставляло его сжиматься не меньше. Как будто внутри что-то поднималось и упиралось в горло. Потому что ни Винс, ни Харпер не сдерживали свои слёзы, а плачущий жених на собственной свадьбе, который не стесняется своих эмоций — то самое, что я всегда желала для Харпер. Честности. Глубины. Искренности. Поэтому видеть то, как Джордан сам едва сдерживается на свадьбе своих лучших друзей, заставляло моё сердце биться чаще. Не потому что он был красивый или чертовски внимательным. А потому что я знала — он чувствует все это. И я изо всех сил старалась не думать об этом. Не позволяла себе мечтать о нашем «долго и счастливо», когда Винс и Харпер обменивались клятвами. Не вглядывалась в Джордана слишком долго, хотя его взгляд был прикован к происходящему — внимательный, будто он не просто слушал, а понимал каждое слово, сказанное между ними. О первых встречах, неловких касаниях и вечерах, которые хочется растянуть навсегда. О влюблённости, которая приходит внезапно, но остаётся, как будто всегда была частью тебя. Джордан выглядел так, будто чувствовал все это. Как будто он сам проживал нечто подобное, и в какой-то глупой, наивной части себя я надеялась, что это было обо мне. Я хотела верить, что он переживает всё это со мной. Что его тёплый смех, взгляды, прикосновения — не просто часть спектакля, а что-то настоящее. Что, когда он говорит «ты невероятная, Планета», он имеет в виду больше, чем просто внешний вид. Но в тот момент, когда Винс, не дождавшись слов регистратора, наклонился и поцеловал Харпер — так резко, так уверенно, будто это была кульминация их собственного фильма — пирс взорвался аплодисментами, радостными возгласами и свистами. Все были в этом моменте, но... я слышала только одного Тренера Зальцмана, который стоял неподалёку и поздравлял молодожёнов с неподдельной теплотой. И это возвращало меня обратно, сбивало с внутреннего пьедестала. Словно напоминание, что всё, чего я хочу, всё, что я себе придумала, началось не из чувств, а из сделки. Я — фальшивая девушка его лучшего снайпера НХЛ. Девушка понарошку, влюбившаяся по-настоящему. И даже если между нами с Джорданом было больше, чем просто дружба или партнёрство — и если временами мы были слишком близки во всех смыслах — это всё равно не делало нас реальными. Мы не говорили о чувствах. Не устанавливали границы, не обсуждали правила. Он не просил быть его, я не спрашивала, кем для него являюсь. Мы просто были, в этом зыбком промежутке между «вроде как вместе» и «никогда не были». И, как бы сильно я ни хотела нового подтверждения, что я ему важна, я всё равно убеждала себя в обратном. Возможно, он просто хотел меня. Возможно — чувствовал нечто большее. Но я все же не спрашивала. Потому что боялась услышать правду. Потому что так хотя бы было не больно. Так хотя бы казалось, что я в безопасности. Пусть и временно. Пусть только до финальной сцены. До того момента, когда всё закончится, и Джордан уйдёт — может быть, даже с лёгким сожалением, но всё равно без меня. Потому что это же Джордан Найт. Тот, кто уже слишком хорошо знает, как я думаю. Как реагирую. Как надеюсь, когда не должна. Потому что, как только Лавли отпускает меня из своих объятий, он оказывается рядом. Занимает её место — как будто и должен был быть там всё это время. В идеально сидящем чёрном смокинге с чуть расстёгнутым воротником, в этом беспорядке на голове, который, кажется, он просто не захотел укладывать. И с этой своей тёплой, слишком искренней улыбке — такой, будто я действительно та, кто делает его счастливым. — Ты невероятная, Планета, — он обнимает меня со спины, целуя в щеку так крепко, что я непроизвольно наклоняюсь в сторону под его весом, прежде чем он обходит меня и встаёт рядом, — Мне нужно запечатлеть это на фото. И это звучит так легко, что хочется рассмеяться. И я смеюсь. Но внутри всё натянуто — как струнка, как тонкая линия, которая может лопнуть от одного лишнего взгляда. Джордан по-хозяйски кладёт ладонь мне на бедро, прижимая ближе. Его пальцы — уверенные, тёплые, сильные. Он улыбается фотографу слишком широко, слишком самодовольно, как будто этот момент давно был у него в голове, и теперь он просто его проигрывает. И мне страшно признаться, но я хочу в это верить. Что он планировал. Что он хотел именно этого. Но я замечаю, как Тренер Зальцман смотрит прямо на нас. Его взгляд цепкий. Пронзительный. В нём что-то есть, но я не могу до конца понять что. — Зальцман смотрит на нас, — шепчу я Джордану, не переставая улыбаться, стараясь не двигать губами. Он чуть напрягается. Незаметно для других, но я чувствую это всем своим телом. — Это теперь имеет какое-то значение? Мы здесь не для него. И я просто киваю, потому что правда хочу верить в это. В то, что мы — не для него, не для других. Только друг для друга. Но даже если сейчас это правда — это не значит, что завтра всё останется так же. Это не значит, что завтра Джордан выберет меня. — Теперь общее семейное фото, — фотограф машет камерой семье Джордана в нашем направлении, позволяя всем присоединиться. И я по привычке хочу отступить. Почти автоматически — как будто внутри встроен невидимый фильтр, который отделяет меня от всего, что может быть слишком личным, слишком настоящим. Семья Джордана — Тереза, Сэт, Лавли с Беккой и Финном — были слишком радушны ко мне на Рождество. Они принимали меня так, как будто я принадлежала им. Как будто я была частью чего-то тёплого, надёжного. Но кем я была для них на самом деле? Фальшивой подружкой их сына и брата? Ролью, вписанной в сценарий, который скоро закончится? Вот именно. Никем. А я не могла быть настолько наглой, чтобы занимать место на семейном фото во второй праздник подряд. Хотела — честно, без притворства хотела — но не могла. Это было бы слишком. Как будто я вторгалась в чужую реальность, не имея на неё прав. Но я не успеваю даже отстраниться от Джордана, как будто он заранее знал, что я собираюсь это сделать. Его рука цепко обвивает мою талию, притягивая ближе, так что мне приходится вцепиться в его смокинг, чтобы не пошатнуться. И в ту же секунду Финн оказывается справа, сильнее вжимая меня в Джордана, чтобы мы все точно могли поместиться на одном фото. — Ты его слышала, Планета, — что-то досадное, но мягкое отдается в шепоте Джордана у моего уха, — общее семейное фото. И я позволяю этому фото случиться. Позволяю себе быть внутри этого, а не за его пределами. Позволяю быть ему неуклюжим, позволяю себе не бороться. Потому что всеобщие объятия Сэта, с забавными комментариями Финна и Лавли, звонкий смех Терезы и детские вопросы Бекки — «а что это значит?» — сливаются в единое, греющее, шумное целое и, как по команде, отключают мой тревожный мозг. Просто потому что я могу сделать это. Просто потому что должна. Просто потому что у меня будет завтра, когда я позволю себе проанализировать всё случившееся сегодня, разложу по полочкам каждую деталь и, как обычно, выдам десяток худших сценариев. Но это будет завтра. А сегодня — я растворяюсь в празднике своих лучших друзей. Ужин проходит через чур легко и весело. Весь банкетный зал виллы залит мягким закатным светом, проникающим сквозь широкие арочные окна, в которых отражается сияние вечернего моря. Потолки — высокие, с белыми тканями, ниспадающими, как волны, а между ними — гирлянды с крошечными огоньками. Воздух наполнен лёгким ароматом белых пионов, украшающих каждый стол, каждый угол, будто цветы были выбраны специально, чтобы ничего не отвлекало от самого важного — от любви. Всё дорого, но не кричаще, изысканно. Тарелки фарфоровые, приборы чуть тяжёлые, как в лучших ресторанах, а столы ломятся от еды. Люди смеются. Разговоры не смолкают. Винс и Харпер не отлипают друг от друга, и как бы сильно Тео ни пытался их рассмешить — а он чертовски сильно старается — им не до него. Через пару неудачных шуток он сам это понимает, делает обиженное лицо, но тут же переходит на шутки с Дереком и Анной, и через пару минут мы все уже вовсю смеемся. Джордан сидит рядом, расслабленно, почти небрежно, его рука то и дело касается меня — запястья, колена, спины — и в какой-то момент это перестает сбивать дыхание. Всё идет хорошо и даже слишком. Пока ведущий не передаёт мне слово. И пусть я готовилась к этому несколько недель, и переписывала речь восемь раз, внутри всё равно поднимается странный холод, как в лифте, который несётся слишком быстро вниз. Я принимаю микрофон, и всё внутри сжимается — в груди, в горле, в животе. Руки становятся чуть липкими, во рту пересыхает, и я вынуждена сделать глубокий вдох, почти незаметно, чтобы унять дрожь. Мельком гляжу в сторону Джордана. Он кивает. И я поднимаюсь. Осторожно. Без резких движений, как будто, если встану слишком резко, рухну прямо на месте. Я стараюсь игнорировать прожектор, бьющий в глаза. По привычке расправляю плечи, поднимаю подбородок и натягиваю улыбку. — Всем привет, — говорю я, удивляясь, как спокойно звучит мой голос, — если мы не знакомы лично — я Нова ДеМарс, писательница современных любовных романов, которые вы можете купить прямо сейчас на Амазон. По залу прокатываются смешки. Настоящие. Тёплые. И я улыбаюсь сильнее, позволяя себе расслабиться, почувствовать этот момент. Как будто всё, чего я боялась, осталось где-то позади. — Ну а если серьёзно, я просто лучшая подруга Харпер. Голос чуть дрожит, но я не позволяю этому сбить себя с нужного ритма. Вглядываюсь в её лицо, ловлю самую настоящую, самую трогательную улыбку, которая сейчас медленно пробивается сквозь слёзы. Та, которую я видела с детства — на утренниках, на выпускных, на кухне её родителей, когда мы воровали печенье из банки. Та, что всегда давала мне понять: я дома. — Мы встретились, будучи трёхлетними маленькими девочками, живущими по соседству, которые тогда понятия не имели, что им предстоит пережить. Я отрываю взгляд от Харпер, только чтобы не расплакаться раньше времени. Пытаюсь говорить медленно, чтобы не сорваться. Внутри всё сжимается от силы воспоминаний — как мы играли на лужайке, как я делала ей хвостики, а она учила меня писать своё имя без ошибок. Всё это казалось вечностью. Хотя прошло больше двадцати лет. Харпер едва хмыкает, закатывая глаза, будто просит меня не доводить ее до истерики, но я вижу, как предательски блестят её глаза. — И если быть честной, а я обещала себе сегодня быть честной, — голос хрипит, и я коротко сглатываю, — пережили мы чертовски многое. Но главное, что мы сделали это вместе. Слово "вместе" будто обволакивает всю мою грудную клетку, потому что именно в нём — вся суть нас. Подруга кивает мне, и я замечаю, как Винс аккуратно берёт её за руку под столом. — Мы дружили большими и маленькими компаниями, кто-то приходил, кто-то уходил. Но мы были всегда неизменными. Моё дыхание становится глубже. Эти слова почему-то кажутся мне особенно важными. Я перевожу взгляд на своего лучшего друга, который за все эти годы стал мне братом. Иногда — раздражающе заботливым, иногда — единственным голосом разума в моей жизни. — И когда я первый раз услышала о Винсе, Господь, я клянусь вам... — хмыкаю, и в зале звучит лёгкий смех, — я подумала, что он действительно будет тем самым для неё. Я помню тот вечер, как сейчас. Помню, как Харпер рассказывала о нём с тем самым блеском в глазах, который бывает только один раз — в самый настоящий раз. Я медленно сглатываю, продолжая сдерживать слезы, моргая чаще чем следовало бы. — Потому что когда мы встретились с Винсом впервые, я подумала, что, возможно, однажды и мне так повезёт. Что однажды я встречу кого-то, кто полюбит меня так же, как Винс любит Харпер и наоборот. И это уже не шутка. Я говорю искренне. До боли. Я чувствую, как горло сжимается, и тогда Джордан чертов Найт берёт меня за руку. Нежно. Почти незаметно. Только для меня. И это ломает меня окончательно. — Потому что именно это я видела в вас каждый божий раз. Любовь. Искренность. Тепло. Слова выходят мягко, и всё, что я чувствую — это наваливающееся на меня осознание, что любовь, о которой я пишу, существует на самом деле. Прямо здесь. Передо мной. — Вы были вместе так долго, пережили столько моментов вместе, но вы выбрали остаться с тем теплом и любовью друг к другу, которую испытали ещё десять лет назад. Винс притягивает Харпер к себе, целует её в макушку, и я вижу, как его глаза тоже блестят. Это почти невыносимо. — И вы — мой лучший пример искренности. Пример, что настоящая любовь, о которой я так часто пишу в своих книгах, действительно существует. Потому что пока вы выбираете друг друга — ваша любовь существует вечность. Я поднимаю бокал. Руки и губы дрожат, но я всё равно продолжаю. — За Харпер и Винса! - мой голос ломается, слёзы текут, как бы сильно я ни старалась их удержать. — За Харпер и Винса, — разносится по залу, и звучит звон бокалов. Но я уже ничего не слышу. Потому что Харпер поднимается и кидается ко мне, а я — к ней. Мы обе больше не сдерживаемся. Она сотрясается в моих руках, и я вместе с ней. Слёзы текут беспорядочно, тяжело, как будто всё, что мы когда-то пережили, сейчас нашло выход. Винс обнимает нас обеих, притягивая ближе, успокаивая, как только он умеет, но я еще не сказала самого главного: — Я так сильно люблю вас, ребята. Винс хмыкает. Харпер смеётся. И её смех — это лучшее, что можно было услышать сейчас. — Я люблю тебя больше, ДеМарс, — говорит она, целуя меня в щеку. — Иногда даже больше, чем меня, — подтрунивает Винс, — но это не мешает и мне любить тебя, Нова. Он и правда как брат. Всегда им был. Я вижу, как он смотрит на меня — с той самой благодарностью, которую не надо озвучивать. — Чёрт, — хмыкает Джордан, когда я возвращаюсь к нему на свой стул, — нужно было послушать Винса и говорить свою речь перед твоей. — Почему? — я чуть хмурюсь, но всё равно улыбаюсь. — Я не смогу тягаться с тобой, Планета, — это будто тихое признание, но я знаю, что он шутит. — Не волнуйся, — я стараюсь отшутиться, легко, играючи, как будто не утираю свои собственные слезы, — присутствующие девушки просто будут на тебя пялиться, парни ненавидеть тебя за это, а взрослые болтать о налогах. Так что я — твой единственный слушатель. Он смеётся. И его смех искренний, незащищённый, тот самый, что в последнее время я начинаю слышать все чаще. — Хорошо, Планета, — он кивает, всё ещё глядя только на меня, — тебя мне более чем достаточно. И я хочу ответить ему. Сказать хоть что-то. Но, к сожалению, не знаю, что именно. В горле сухо, в голове пусто, и как только я думаю, что вот-вот что-нибудь выдавлю, он уже поднимается со своего места. Микрофон, который уже ушёл ведущему, оказывается в его руках, и я даже не успеваю понять, к чему мне готовиться. Только чувствую, как в животе всё сжимается в тугой узел — потому что знаю: это будет не менее болезненно. — Всем привет, — Джордан увереннее меня притягивает к себе внимание присутствующих, — с кем незнаком лично, я Джордан Найт, бойфренд невероятной писательницы современных любовных романов, которые вы можете купить прямо сейчас на Амазон. Я хмыкаю. Едва заметно, почти машинально. Но внутри всё замирает. Он мог назвать себя кем угодно — хоккеистом, другом жениха, душой компании. Но назвал себя моим парнем. И в этом что-то слишком настоящее, слишком близкое, чтобы отмахнуться. Даже если я понимаю, что это все ради шутки. Но моя фраза, произнесённая мной минутами раньше, вдруг звучит иначе из его уст. Как будто в ней теперь есть вес. Она наполняется чем-то личным. И когда зал смеётся — громче, теплее, чем при моей реплике — я не могу не заметить, как Джордану это нравится. — И, кстати, я начал эту речь именно так не потому что ожидал всеобщего смеха, — он чуть улыбается, снова ловя лёгкую волну одобрения, — а потому что я стал бойфрендом невероятной женщины, писательницы, наверняка, лучшего человека в моей жизни... Щемящее ощущение в груди становится плотнее. Мне приходится прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не выдать себя. Чтобы не показать, что он только что выбил из-под меня опору. — Прости, мам, — бросает он с шутливой интонацией, и зал снова смеётся. — Только благодаря Винсу и Харпер. Ещё тогда, десять лет назад, после их первой встречи, я сказал ему — «знаешь, это всё звучит так, будто ты проиграл чертов матч, но выиграл всю оставшуюся жизнь». И в чём я тогда был неправ? Я смотрю на Харпер, смотрю на Винса, и в голове начинает складываться странная цепочка. Он не просто произносит слова — он проживает их, вспоминая прошлое, которое он почему-то слишком точно запомнил. — Винс тогда пришёл из бара на парковку и сказал, что остаётся в их кампусе на все выходные. Потому что она показалась ему той самой, и он не простит себя, если уедет сейчас, не сводив её на настоящее свидание. Я помню, как тогда все это казалось просто красивой историей. Но сейчас... к счастью, хоть кто-то из нас имеет что-то действительно реальное. — И мы, конечно же, остались. Наплели всякой ерунды тренеру, но остались. С вами, Тренер Зальцман, мы так, кстати, не делали. Хохот снова окутывает зал, но это уже не имеет значения, потому что слова Джордана все еще звучат слишком серьезно для меня. — Потому что любовь — это единственное, что по итогу имеет значение. И Харпер была и остаётся этой любовью для него. Потому что пока Винс получал любовь всей своей жизни, я получал новую сестру. Не по крови. По душе. Харпер уже не сдерживает слёз, Винс держится из последних сил, а я уже сдаюсь этому. Я больше не прячусь за собственным разумом, не ищу оправданий его тону — я просто слышу, как Джордан чувствует. — Кто всегда оставалась на моей стороне, кто не боялась ответить мне и поставить на место, кто была настоящим другом, когда я думал, что мне никто не нужен. Его голос — почти шёпот, но в нём уверенность, как в клятве. — Но на самом деле, благодаря ей, по тому, каким она делала Винса, я медленно, но верно понимал, что мне действительно многое и не нужно. Признание Джордана звучит, как ключ, открывающий что-то запретное внутри меня. Я ощущаю, как по венам растекается то, чему я не могу дать названия. Найт всматривается в меня, глубоко, намеренно, его глаза чуть блестят, но голос уверенный и серьёзный: — Мне нужно лишь своё «долго и счастливо», которое я получил благодаря Винсу и Харпер. Потому что однажды они рискнули и создали своё «навсегда». За Винса и Харпер. — За Винса и Харпер, — взрываются гости, и я будто очнувшаяся стараюсь смахнуть слёзы. Но они не исчезают, как не исчезает и то, что гложет меня внутри. Это не о тебе, Нова, — напоминаю я себе, — это о Винсе и Харпер. Ты просто стала частью тоста. И всё равно каждая его фраза будто оставлена для меня — межстрочная, скрытая, настоящая. Но я не хочу верить в это. Ни тогда, когда Джордан всё же сдаётся и пускает слезу в объятиях своего лучшего друга. Ни тогда, когда он узнаёт, в порядке ли Харпер, заботясь с той бережностью, которую невозможно подделать. Ни тогда, когда он, заняв своё место рядом со мной, первым делом вытирает мои слёзы, а не свои. И я понимаю — он видит меня даже тогда, когда я не вижу себя. — Ну ты чего, Планета, — тянет он, притягивая меня ближе, чтобы обнять. Его голос такой же, как и раньше, но теперь он как щит, как место, где можно спрятаться от всего. — Боюсь, — мой голос звучит приглушённо, когда я утыкаюсь ему в шею, — тебя слышала не только я. Джордан хмыкает, отпуская меня, но остаётся всё ещё чертовски близко. Его рука скользит по моей спине, как будто уверяет — ты не одна, я здесь. — Главное, — он наклоняется ещё ближе, его лицо в нескольких сантиметрах от моего, — что ты слышала меня, Планета. И он целует меня. Слишком легко, слишком нежно. Как будто мы одни на этой чертовой планете. Поцелуй короткий — Джордан едва успевает скользнуть языком в мой рот, прежде чем отстраниться. Но этого достаточно, чтобы я успокоилась, вернуть себе хоть какую-то опору, хоть намёк на контроль, и напомнить себе, почему сегодня я позволила отключить тревожный мозг. Почему выбрала чувствовать, а не анализировать. И это действительно делает своё дело. Потому что как только заканчивается вся официальная часть свадьбы — с речами, объятиями, поздравлениями, со всеми застегнутыми пуговицами и идеальными улыбками — всё меняется. И меняется быстро. Вместе с платьем Харпер, которое теперь короткое, дерзкое, как и её смех, как и вся оставшаяся вечеринка — словно она сбрасывает с себя последние формальности этого дня и даёт старт настоящему, необузданному веселью. Свет отражается в блестящих пайетках, в глазах, в бокалах с шампанским, и каждый кажется пьяным не от алкоголя, а от самой жизни. Гости превращаются в один сплошной мюзикл, танцуя под Тейлор Свифт и Мамму Мию — никто не репетировал, никто не договаривался, но всё происходит будто по невидимому сценарию, созданному искренностью момента. Кто-то смеётся в голос, кто-то подпевает так громко, что срывает голос, а кто-то просто кружится под потолочными гирляндами. И даже воздух меняется: он становится легче, беззаботнее, с примесью чего-то волшебного, как будто вечер сам по себе решил стать воспоминанием, в которое все захотят возвращаться. И, черт возьми, мы все действительно решаемся на общее тату, которое Тео вчера предложил сделать всей нашей небольшой компании на шестерых, когда узнал что на свадьбе будет доступна такая опция. Это чертовски сильно удивляет Тео, но делает его безумно счастливым. У него лицо, как у ребёнка, получившего конфету, о которой давно мечтал, и, кажется, он сейчас просто растворится в чистом восторге. Он хлопает в ладони, что-то быстро говорит, то ли шутя, то ли от волнения, и с таким энтузиазмом хватается за идею, что кажется, будто это было его заветной мечтой с детства — объединить всех нас чем-то реальным, чем-то что останется навсегда. Он даже каким-то образом уговаривает Спенсера сделать это, хотя в целом для нас с ним — кто уже имеет собственные татуировки — это не задача со звёздочкой. А Спенсер буквально весь в татуировках, у него татуированные руки с небольшим свободным пространством, скорее всего, есть ещё несколько на груди. Для Харпер, имеющей две крошечные татуировки, это тоже не проблема. Она делает глубокий вдох, держа Винса за руку, и смеётся, когда игла касается кожи — звонко, как будто и боль ей не страшна, пока она окружена нами. Да и в целом никто из нас не высказывает своего против — не потому что боимся выделиться, а потому что это кажется единственно верным решением. Потому что всеобщим решением мы бьём маленькую, едва заметную запятую. Как символ, что за нами в предложении обязательно есть кто-то ещё, что мы не одни, что мы есть друг у друга. Что бы ни случилось, где бы мы ни оказались через год, два или десять — мы навсегда связаны этим знаком, этой чернильной крошкой, которую поймёт только тот, кто был здесь. И я стараюсь не думать о том, насколько я там, среди всех этих людей, с которыми действительно сдружились за последние полгода, фальшивая. Я улыбаюсь, подпеваю, смеюсь, но внутри что-то тихо стучит: ты не навсегда, ты чужая, и как только твоя книга уйдёт в печать, ты исчезнешь из их мира, как персонаж после эпилога. Но я всё равно это делаю. Для себя. Просто чтобы помнить их и сделать их частью себя. Чтобы, даже когда всё закончится, я могла прикоснуться к этой запятой и напомнить себе, что однажды, хоть на короткое мгновение, я была с ними по-настоящему. Харпер бьёт запятую за ухом — место, где она может быть сокровенно личной, но всегда с ней. Тео выбирает боковину среднего пальца — там, где каждый жест будет напоминать ему о нас, даже если он будет просто пить кофе. Спенсер выбирает место где-то на руке, но там нужна подробная карта, где можно найти её среди других татуировок — одна история среди сотен, но самая тихая и светлая. Я бью на внутренней стороне руки чуть выше локтя — туда, где можно прикрыть, но не спрятать, как признание, которое ты носишь не для всех, а для себя. А Винс и Джордан выбирают место на наружной стороне лодыжки у самой косточки — они смеются, спорят, кто из них будет дергаться больше, пока Харпер держит за руку Винса, а я — Джордана. И вот я сижу рядом с ним, наши руки переплетены, мои пальцы чуть дрожат, но его ладонь крепко сжимает мои. Он просит меня держать, чтобы не дергался — и в этом есть что-то до боли трогательное, будто он позволяет себе быть уязвимым только рядом со мной. Его глаза ищут мои, когда игла касается кожи, и на секунду всё замирает — как будто этот момент нужно прожить в полной тишине, только для нас двоих. И пока мастера делают своё дело, наряды перестают полностью быть идеальными — где-то спадает рубашка, где-то поднимается край платья, где-то кто-то уже носится босиком на траве. Разговоры не смолкают, кто-то рассказывает байки, кто-то поёт, кто-то просто сидит и смотрит на огонь в костровой чаше в саду — и все это такое живое. Такое же живое, как и я сама, когда мы все выходим на пирс, держим в руках искрящиеся бенгальские огни, громко смеемся и поздравляем молодоженов под фейерверки. Искры осыпаются с наших ладоней, от них щекотно в пальцах, и в какой-то момент мне кажется, что время и правда остановилось — будто мы попали в замкнутый, сверкающий круг, где есть только любовь, огонь и небо. Все вокруг становится чуть мягче, даже ветер, даже соль в волосах, даже я сама. Это выглядит невероятным, как из тех старых фантазий, которые ты в детстве рисовала себе перед сном и уже не надеялась когда-нибудь прожить. Чем-то сказочным и волшебным, будто ты оказываешься в реальной сцене из «Рапунцель» с миллионами фонариков в небе — только здесь их заменяют огни пирса, яркие салюты и люди, которые по-настоящему любят друг друга. Столько красок, живой музыки, смеха, объятий, бессмысленных тостов и фраз, выкрикнутых от счастья. Всё — ради двоих человек, которые умеют любить и быть любимыми. И в этом всём нет ни капли искусственного. Мы просто живём. И мы все не были бы такими живыми, такими дерзкими и настоящими, если большая часть из нас не решилась бы нырнуть в ночное море прямо с пирса. Винс делает это первым, унося Харпер на руках, когда она колеблется, но улыбается слишком широко, чтобы устоять. Тео прыгает в воду как будто это олимпийский бассейн, Анна с Дереком — вслед за ним, и даже Тренер Зальцман зачем-то скидывает рубашку и летит за ними с громким "ура". Это всё настолько смешно, нелепо, ярко, что к концу вечера у меня начинают безумно болеть щёки от постоянных улыбок. Но я не могу и не хочу перестать улыбаться. Особенно когда Джордан рядом со мной — с этой своей лёгкостью, с расстёгнутой на две пуговицы рубашкой, с закатанными рукавами и привычной небрежностью в волосах. Он целует меня в шею, чуть сдержанно, чтобы не сбить дыхание, и прижимает ближе, будто мы здесь одни. К двум часам ночи людей становится меньше, но музыка будто только громче. Треки сменяются слишком быстро, я не успеваю ловить ритмы, только позволяю себе двигаться, смеяться, оглядываться и снова чувствовать. Это как оживший саундтрек к жизни, которую я всегда откладывала. Но когда включается Hallelujah, я слышу тихий смешок Харпер и сама не могу не улыбнуться. — Один танец, Планета, — шепчет Джордан в ухо и вытягивает меня на середину танцпола, так медленно, будто хочет, чтобы я сама захотела идти. Его ладони мягко ложатся мне на талию, будто он знает, куда именно их положить, не спрашивая. Я не сопротивляюсь, наоборот — обвиваю его за шею, позволяю себе быть ближе, чем должна, и изо всех сил стараюсь не подпевать. — Почему вы с Харпер посмеялись, когда услышали песню? — голос у него спокойный, убаюкивающий, такой знакомый, как фон в комнате, где ты наконец в безопасности. Я чувствую его дыхание у себя на щеке, и от этого у меня чуть подгибаются ноги. — Ты тоже будешь смеяться, когда узнаешь, — хмыкаю я, хотя знаю ответ заранее. Джордан не тот, кто смеётся. Не над этим. Не надо мной. — Ты же знаешь, что нет, Планета. Он действительно никогда не смеялся. Ни над моим хаосом, ни над моими странностями. Он просто принимает это — как ещё одну мою часть, ни хорошую, ни плохую, просто мою. Я всё же беру короткую паузу, чтобы собраться с мыслями. Это не сложно, но почему-то требует усилия. — Ты ведь смотрел Шрека, милый? — я сдерживаю улыбку, когда он кивает и не делает никаких насмешливых гримас. Продолжает вести меня в танце, будто не заметил, как весь мир сдвинулся в сторону мультфильма: — Там была эта песня. Перед кульминацией в самом первом мультике. — Когда Лорд Фаркуад забрал Фиону? — Именно, — киваю я и в этот момент сдержать улыбку уже невозможно. — Тогда я впервые увидела, что каждый — даже самый нелепый, растерянный, неправильный — может быть любим. И любить в ответ. И именно под эту песню я в семь лет решила, что пойду к алтарю. Только под неё. И Джордан не смеётся. Он смотрит. Внимательно, немного тише, чем обычно. Что-то ищет в моих глазах — может, те самые семь лет, может, веру, может, ту самую запятую. И когда находит — просто сильнее притягивает меня к себе. Лоб его касается моего, а потом он оставляет поцелуй, лёгкий, почти невесомый, куда-то в середину моей тревоги. — Хорошо, Планета, — шепчет он в воздух между нами. — Будет тебе выход к алтарю под песню из Шрека. И я хочу думать, что это просто совпадение. Что он говорит не про нас, а просто играет в мой сюжет. Про выдуманную свадьбу, в которой мы оба персонажи. Но я слышу каждое слово так, будто он действительно говорит о нас. И, видимо, это давно накапливалось во мне — потому что начинает ранить. По-настоящему. Глубоко. И больше не тихо. С той стороны, где я даже не знала, что есть уязвимое место. И я изо всех сил прячу это как можно глубже в себя — туда, где нет места свету и словам, потому что сейчас не время и не место. Потому что этот вечер не про меня. Потому что если вытащить наружу всё, что я чувствую — я испорчу его, расплескаю через край, а я не имею на это права. Но Джордан будто считывает меня быстрее, чем я успеваю отвернуться, будто чувствует, как напряжение внутри распирает грудную клетку, и поэтому весь следующий час держится рядом. Не отпускает ни на шаг, заглядывает в глаза с такой настойчивостью, что мне приходится прятать взгляд в бокалы, в огни, в чужие разговоры. Он трижды спрашивает: «Как ты на самом деле, Планета», и с каждым моим «я в порядке, Джордан, просто устала» его губы сжимаются всё сильнее. Но, несмотря на всё это, мы покидаем свадьбу одними из последних — будто до последнего не хотим разрывать этот вечер на «до» и «после». Уходим с нее вместе с молодоженами, оставляя позади ещё звучащую музыку и остатки смеха в воздухе. Задерживаемся в холле виллы, где уже тише и темнее, чтобы обнять Харпер и Винса ещё раз. — Я определённо рад, что наша комната самая дальняя от вас всех, — хмыкает Джордан, подмигивая Винсу. — Думаешь, — Харпер будто возвращается в реальность, встряхивается, и в её голосе снова звучит тот характерный вызов, — кто-то уже занимается сексом раньше меня? — Анна сказала, что они планируют с Дереком ещё одного ребёнка, так что... — нарочно тянет Винс, и это звучит настолько серьёзно и настолько неуместно, что я не сдерживаю смех. — Тогда я понятия не имею, почему мы всё ещё стоим здесь, — Харпер кивает мужу, и прежде чем я успеваю что-то ответить, она уже в его руках. — Вы её слышали, — Винс пятится к лестнице с Харпер на руках, не отводя от нас взгляда, — моя официальная жена хочет секса. Встретимся за завтраком. И они исчезают за углом в смехе и полутоне, оставляя нас с Джорданом одних в тишине, в которой уже нет света, но всё ещё пульсирует вечер. Мы поднимаемся по мраморной лестнице, усталые, но не опустошённые. Я стараюсь не думать ни о чем лишнем — фокусируюсь на том, как холоден камень под босыми ногами, как мягко щёлкают его такие же голые ступни по ступеням, как он несёт нашу обувь и свой пиджак в одной руке. Но в моей голове будто начинается обратный отсчёт. Всё, что я не сказала. Всё, что сказала зря. Всё, что не должна была почувствовать, но всё равно чувствую. — Ты как, Планета? — в очередной раз спрашивает Джордан, как только дверь в нашу комнату захлопывается за нами. Комната просторная, прохладная, пахнет ночным воздухом и чем-то еловым — осталась легкая примесь от чистящих средств и свежих простыней. Из мансардных окон, почти чересчур огромных, льётся слишком яркий лунный свет, он режет глаза, будто нарочно обнажая всё, что мы обычно прячем в темноте, а маленькая лампа у дивана — единственное теплое освещение в комнате. — Просто устала, — пожимаю плечами я, проходя вглубь, попутно снимая с себя серёжки. Звук металла, касающегося деревянной столешницы, кажется неуместно громким. В груди что-то сдавливает, как будто внутри всё пытается спрятаться от этого разговора, но одновременно кричит, чтобы он всё-таки состоялся. Но Джордан явно не верит мне. Я и сама себе не верю. Мой голос звучит не так, как у уставшей, а как у той, что боится. И Найту это явно не нравится, потому что он подходит ко мне со спины, скрещивает руки на груди и через отражение в зеркале изучает моё лицо. Я почти чувствую, как его взгляд прожигает меня, и от этого по спине прокатывается холод. Я замираю — не потому что хочу, а потому что боюсь пошевелиться и всё испортить ещё сильнее. — Я думаю, нам нужно поговорить об этом. — Да, — соглашаюсь я, не отводя взгляда от него, чтобы он не увидел то, что я пытаюсь от него скрыть, — но это может подождать до завтра. Я валюсь с ног. Это звучит почти искренне, но я знаю, что лгу. Не из вредности, не из игры — просто я не готова. Или боюсь, что готова слишком сильно. Я разворачиваюсь, чтобы отойти, но Джордан не двигается, заставляя меня врезаться в него. Его грудь — тёплая и твёрдая преграда, будто он сам — живая граница между правдой и попыткой сбежать. — Мы поговорим сейчас, Планета, — он становится серьезнее, сводя брови вместе, — твой тревожный мозг всё равно не позволит тебе уснуть. Он знает, что так и будет. Потому что он слишком хорошо изучил меня. Слишком многое узнал обо мне, пока притворялся моим фальшивым парнем — и именно в этом и кроется моя злость. — Зато твой спокойный сделает это без проблем, Джордан. Потому что ему не придётся анализировать сказанные тобою слова, которые на самом деле ты не имел в виду. Я знаю, что намеренно отталкиваю его, потому что злости во мне становится всё больше. Она подступает к горлу, как туман, обволакивающий каждый вдох. Но эта злость не на него. А на себя саму. Что я позволила всему этому случиться. Знала, что это опасно, знала, что будет больно в конце. Но всё равно сделала это — потому что на миг захотела поверить, что могу быть для кого-то той самой. Я хочу обойти Джордана и скрыться в ванной, зарыться в полотенце и сдержать крик, но он не даёт мне сделать и шага в сторону. — По-твоему, я говорил что-то, что не имел в виду? Только сейчас я понимаю, что сказала то, что не должна была говорить. Это уже звучит как признание в поражении. Что я позволила себе поверить, что это всё между нами может действительно что-то значить. Иметь смысл. Давать надежду. — И что именно, по твоему мнению, Планета, я не имел в виду? Он не кричит, не давит, но его голос звучит как удар, от которого внутри трещит лёд, тонко и болезненно. И я больше не могу сдерживаться. Хочу, но не могу. Потому что это слишком долго копилось во мне. Съедало изнутри, разбирало меня на куски. И мне плевать, что я говорю эмоциями, но сейчас — я просто не могу остановить это. — Всё это, как будто я действительно твоя, а не просто несостоявшаяся актриса в твоём спектакле. Голос срывается, когда я всё равно обхожу Джордана, лишь бы он не давил на меня, и между нами было хоть какое-то пространство. Я отступаю к окну, где всё холоднее, где можно хоть на секунду притвориться, что чувства можно заморозить. — Видимо, — он медленно ступает ближе, — мы снова вернулись к фальшивой улыбке. Его голос становится тише, глубже, как будто он уже не разговаривает, а вытягивает из меня правду. — И какова она на вкус, Планета, когда спускается по твоему горлу? Он делает ещё шаг ко мне, опускает руки, расправляя плечи, и смотрит на меня так, как будто я что-то упускаю. Как будто не вижу самого главного, что он давно уже не играет, а я — всё ещё не готова в это поверить. Я вжимаюсь в ледяное мансардное окно позади себя, чувствуя, как холод впивается в кожу, но не спасает от жара под рёбрами. — Хочешь знать, что я имел сегодня в виду? Я коротко киваю, почти незаметно, как будто боюсь, что, если сделаю это ярче, всё исчезнет. Как будто без его ответа я больше не смогу существовать. Как будто я готова услышать любую правду, даже если она окончательно и бесповоротно разобьёт мне сердце. По крайней мере, мне больше не придётся ничего додумывать самой. — Я имел в виду, что если бы ты действительно была моей, я бы прошёл через ад и обратно. Он приближается, а всё, что я вижу — это чёрное платье Селиан, то самое, что я получила от него на Хэллоуин, с запиской и этой цитатой, которую я написала как символ любви в своей книге. — Перелетел бы через всю чёртову страну, даже если бы ты не попросила меня об этом. Он почти рядом. И я снова вспоминаю тот вечер премии, когда он просто появился, без звонка, без приглашения, просто потому что захотел. — Я бы пошёл в свои страхи, если бы они мешали мне быть рядом с тобой, — он поднимает моё лицо, едва касаясь кожи, и этот жест — как ласка, как прощение, как обещание. Его пальцы скользят вдоль скулы, и я не могу отвести глаз. Он здесь. Он рядом. И не уходит. — Джордан, — мой голос звучит сломано, как мольба. Потому что если всё это — снова спектакль, снова игра, это уже не просто жестоко. Это смертельно. — Если бы ты действительно была моей... — он наклоняется ближе, и я уже не могу не тянуться к нему, не могу не надеяться на его поцелуй. Но он не целует. Он продолжает. Его ладонь ложится на мой затылок, а вторая рука обнимает за талию, медленно, намеренно, оставляя на теле следы тепла. — Я бы прошёл сквозь чёртов ураган, всё что угодно, лишь бы ты была в безопасности. И я вижу это. Вижу, как он держит меня, мокрый, испуганный, но уверенный. Как кричит моё имя, как закрывает от ветра своим телом, как не отпускает, пока мы оба не оказываемся в безопасности дома. — Есть бесчисленное множество вещей, которые я бы сделал, если бы ты была моей. И он прижимает меня ближе. Так, что я не могу больше сопротивляться. Ни телом, ни сердцем. Ни тем, что так долго держала внутри. И я стону, глухо, вырываясь из самой себя, потому что всё, что я хочу — это он. Только он. — И я, чёрт возьми, сделал всё это... потому что ты действительно моя. И он целует меня. Не мягко. Не осторожно. А так, как будто мы оба сгорали слишком долго. Как будто в нас не осталось ничего, кроме желания. Джордан целует меня с яростью, без остатка, будто больше не способен сдерживать ни одного своего желания. Его ладонь резко смыкается на моем затылке, тянет за пряди волос, и я стону — низко, с надрывом, потому что он добирается до самой сути меня этим поцелуем. Его язык прорывается в мой рот, требуя, исследуя, не прося разрешения, и я сдаюсь ему полностью — без мыслей, без оглядки, только тело, только ответная жажда. Его вторая рука сжимает мою талию с такой силой, что я чувствую, как под его хваткой пульсирует каждая клетка. Я не могу дышать, не могу думать, потому что он сжимает меня, вжимается в меня, вдавливает в холодное стекло мансардного окна, и даже через слои одежды я чувствую, как его член ждет, пульсирует от желания, точно в унисон с моим телом. Это сводит меня с ума, вызывает дрожь в бедрах и абсолютное подчинение, потому что именно сейчас он — правда. Без притворства, без фильтров. Он тот, кому я принадлежу, даже если он об этом не просил... но я... я будто только этого и ждала. Он рывком отрывает нас от стены, и я хватаюсь за его рубашку, лихорадочно и жадно, как будто только ткань отделяет меня от спасения. Я ищу пуговицы, расстегивая их наощупь, пока он одной рукой тянет вниз молнию моего платья, а другой не отпускает мою талию. Его прикосновения обжигают, оставляют за собой линии огня. Я сбрасываю с него рубашку, почти срывая ее, и перехожу к пряжке его ремня, когда он развязывает шлейф моего платья у шеи. Мы движемся, как будто репетировали это в прошлой жизни — синхронно, слито, и вот уже платье падает на пол вместе с его брюками, оставляя нас в одном белье, почти обнаженными, почти готовыми. Он все еще целует меня, не давая ни секунды простоя, и его поцелуй — это буря, жажда, клятва. Он подхватывает меня на руки, легко, будто я ничего не вешу, и я обвиваю его ногами, впиваясь ногтями в его плечи. Его руки — одна на моей талии, другая на голом бедре, и он сжимает его так, будто мечтал об этом слишком долго. Я знаю — завтра там будут следы. Я знаю — они будут такими же, как в прошлый раз. Но мне плевать, потому что этот грубый, властный Джордан — это всё, что мне сейчас нужно. Непроизвольный, рваный стон срывается с моих губ, и я чувствую, как это действует на него — он замирает на долю секунды, а потом снова сжимает меня, сильнее, глубже, крепче. Его грудь прижимается к моей, и мы несемся в сторону кровати, как будто весь мир вокруг перестал существовать. Он аккуратно опускает меня на центр кровати, будто я для него самое хрупкое, что существует в его жизни. Высокий матрас мягко подхватывает мою спину, а Джордан, стоя на коленях между моих ног, не отрывается от моих губ. Он целует меня с таким напором, будто ему нужно доказать, что я действительно здесь, под ним. Его ладонь скользит по моему бедру, затем поднимается к животу, ощущает каждый изгиб, каждую дрожь моего тела, будто это его личная карта сокровищ. Я выгибаюсь к нему навстречу, позволяя себе принадлежать этому моменту. Его губы отрываются от моих лишь на секунду, чтобы опуститься к моей шее — он прикусывает кожу чуть ниже уха, оставляя нежное, влажное пятно. Его поцелуи становятся медленными, глубокими, как будто он запоминает каждый вкус, каждую точку моего тела. Он скользит вниз, целуя ключицы, обводя их языком, как будто пишет на них заклинание. Когда его рот добирается до груди, он не спешит — сначала проводит кончиком языка по краю, а потом охватывает сосок губами, втягивая его внутрь с настойчивой жаждой. Я зарываюсь пальцами в простыню, когда он дразнит меня кругами языка, а затем прикусывает сосок, заставляя меня вскрикнуть от удовольствия, что отдается дрожью во всем теле. Джордан продолжает спускаться — живот, нижняя часть ребер, аккуратные, внимательные поцелуи, как будто каждый из них что-то значит. Но вдруг он выпрямляется, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня, и я не прячусь, не стыжусь, не прикрываюсь. Его взгляд прожигает меня, но в нем только восхищение, восторг, признание. Его ладонь касается моего бока, большой палец медленно скользит по линии моего пресса, обрисовывает его так нежно, будто это картина, написанная для него. Он едва касается шва моих трусиков, но даже от этого дыхание сбивается. — Ожидания стоили того, Планета, — его голос глубокий, хриплый, и я чувствую, как каждый его звук отдается между моих бедер. — Самый долгожданный пресс в моей жизни. — Тебе нравится то, что ты видишь перед собой, Джордан? — выдыхаю я, закусывая нижнюю губу и провожу рукой по груди, по животу, нарочно медленно. Он напрягается, будто я дернула за его самоконтроль. — Ты невероятная, Планета. — хрипит он, возвращаясь к моей груди, осыпая ее влажными, жадными поцелуями, обводя соски языком, — Такая идеальная. Такая моя. Только моя. И от этого я горю. Я растворяюсь. Становлюсь его полностью, без остатка. Будто он и правда читал меня, знал все мои кнопки — и теперь нажимал каждую. Когда его поцелуи становятся жёстче, язык обводит ареолу, а затем он снова втягивает сосок, сжимая его губами — я едва сдерживаю стон. Его член, такой твёрдый, так сильно упирается в меня, что я чувствую, как между нами уже нет почти ничего. Я тянусь к трусикам, чтобы снять их, больше не могу терпеть, но Джордан ловит мои руки. Его пальцы мгновенно перехватывают мои запястья, закидывают их над головой и прижимают к постели. — Нет, Нова. — шепчет он, его голос опускается прямо в мое ухо, горячий, властный, — Ты моя. И касаться тебя буду только я. И он делает это. Его свободная рука скользит вниз, по животу, по бедру, медленно, дразняще, обжигающе. Он стягивает с меня трусики, не отводя взгляда от моего лица, наблюдая каждую реакцию. И когда его большой палец касается моего клитора, я резко дергаюсь и выдыхаю — дыхание сбивается, в груди рождается дрожь. — Сейчас это похоже на правду, Нова? — его голос рвется между рычанием и шепотом. Он целует меня в шею, обводя влажный след от мочки до ключицы, и одновременно медленно, уверенно рисует пальцем круги на моем клиторе. Медленно... потом чуть быстрее... потом опять медленно. Я вся сжимаюсь в этой пытке наслаждения. — Такая мокрая для меня, — рычит он, и в следующий момент его палец погружается внутрь меня, заполняет меня настолько сладко, что я хватаю ртом воздух. Найт всё еще держит мои руки над головой — полностью контролирует ситуацию — и это сносит мне крышу. Его движения внутри меня медленные, но точные, будто он чувствует всё, что нужно, чтобы довести меня до края. Его губы находят мои соски, и он снова начинает их ласкать, прикусывать, втягивать, пока его палец движется глубже, сильнее, и я уже не могу держаться. — Джордан, — стону я, запрокидывая голову, вся дрожа под ним, как оголённый нерв. — Ты не ответила на вопрос, — он резко замедляется, почти останавливается, мучая меня этой нехваткой. — Теперь это похоже на чертову правду, Нова? — Да, — выдыхаю я, почти теряя сознание от желания. И в тот же момент он снова целует меня, грубо, властно, всепоглощающе, и его пальцы начинают двигаться быстрее, резче, глубже. Он будто вырывает из меня этот оргазм. Моё тело изгибается, бедра дергаются, я вся сжимаюсь вокруг него, стону беззвучно, срываясь на высокие ноты, чувствуя, как волны удовольствия разрывают меня на части. После первой волны оргазма Джордан отстраняется от меня, отпуская мои руки, и я ощущаю, как прохладный воздух касается моих запястий. Мои ладони тяжело падают на простыни, а он уже встает с постели и опускается передо мной на колени, не сводя с меня глаз. Его взгляд темный, насыщенный, будто затянут грозовыми тучами, и от него по позвоночнику ползет дрожь. Я всё ещё прихожу в себя, грудь так же тяжело вздымается, ноги дрожат, и в этот момент он резко хватает меня за бедра, подтягивая к себе ближе. Его хватка сильная, уверенная, и прежде чем я успеваю выдохнуть, его язык касается меня — влажный, горячий, решительный. Он слизывает с меня всё, что только что сам же и вызвал. Его язык скользит по моей чувствительности без капли нежности — будто знает, что мне уже не нужна мягкость. Он жадный, как будто голодный, и я не выдерживаю — выгибаюсь навстречу ему, бедра дергаются, и пальцы сами находят его волосы. Я хватаю его, сжимаю, тяну к себе сильнее, ближе, будто он — единственный якорь, и если отпущу, то просто разлечусь на части. — Ты такая сладкая, Нова, — выдыхает Джордан, голос хриплый, срывающийся на глухое рычание. Его пальцы сжимают мои бедра крепче, будто он не хочет, чтобы я хоть на секунду отстранилась. Его язык работает быстрее, глубже, решительнее, будто он и правда не остановится, пока я не сломаюсь. Я тону в этих ощущениях, моё тело предательски дрожит под его прикосновениями. Он будто знает ритм моей крови, танцует под него, и я сгораю в каждом его движении. — Тебе ведь уже не терпится, правда? — рычит он, скользнув взглядом по моему телу, — ты ведь действительно хочешь меня так же сильно, как и я тебя, Нова? — Только тебя, Джордан, — шепчу, даже не осознавая, что говорю, потому что всё, что я чувствую — это его язык, его губы, его дыхание. Он убивает меня. Его движения становятся требовательными, точными, будто проверенными временем. Я задыхаюсь, прерывисто втягиваю воздух, не могу сдерживать стоны. Он делает языком вещи, от которых я не могу думать, не могу существовать — только чувствую, как всё внутри натягивается, как я вот-вот разорвусь. — Ты хочешь кончить мне на язык, Нова? — он сжимает мои бедра так, что я едва не вскрикиваю, а его ладонь скользит вверх по животу и возвращается обратно, подчеркивая мою дрожь. — Да, — стону я, потому что иначе не могу, потому что всё во мне уже кричит о разрядке. — Тогда сделай это для меня... как хорошая девочка. И я делаю. Моё тело напрягается, пальцы в его волосах сжимаются до боли, а спина выгибается дугой. Его язык не отпускает, не сбивается, будто чувствует каждую секунду, каждое движение во мне. Я сжимаюсь под ним, содрогаюсь, теряю контроль и растворяюсь в этой точке, в этом моменте, в нем. Мои бедра дрожат в его ладонях, я стону, даже не слыша себя, и падаю обратно в простыни, будто он вырвает из меня весь воздух и наполняет меня только собой. — Моя хорошая девочка, Нова, — стонет Джордан, поднимаясь с колен. Его глаза ещё влажные от желания, а дыхание всё такое же рваное, будто он сам едва справляется с тем, что творит со мной. Он не тратит ни секунды, стягивает с себя боксёры, и я замираю, когда он тянется за спину — открывает ящик тумбы, будто делает это вслепую, на автомате, и выуживает оттуда презерватив. Я даже не знала, что он был там. Но именно это почему-то сводит меня с ума. Он думал об этом заранее. Думал обо мне. Представлял, как я окажусь в его постели, как он войдёт в меня и сорвёт весь этот адский контроль. Он знал, что мы поддадимся. И я уже горю в этом моменте. Его член — большой, твёрдый, налитый напряжением — прямо у моих глаз, и я чувствую, как что-то срывается внутри. Я задыхаюсь. Меня трясёт, я тону в жажде, потому что всё, чего я хочу — это его. Всего. Без остатка. Мгновенно приподнимаюсь на локтях, ноги, до этого свешенные с кровати, скользят вверх по простыням. Я будто ненароком касаюсь его бёдер, гладких, сильных, и Джордан замирает. Я разворачиваюсь к нему лицом, встаю на постель коленями, спина прямая, грудь вздымается, как будто я призываю его. Он приближается, не отводя взгляда, и в следующую секунду его рука на моей шее, крепкая, тёплая, уверенная. Он впивается в мои губы так, будто его держали взаперти годы. Я хватаюсь за его руку, сдерживаясь, чтобы полностью не задохнуться от желания. Вторая моя ладонь скользит по его коже — сначала по плечу, потом вниз по спине, чувствуя, как под ней играют мышцы. Я продолжаю — ниже, по упругому прессу, к низу живота, туда, где он пульсирует от напряжения. И едва мои пальцы касаются его члена, он срывается в стон, такой громкий, такой настоящий, что я ловлю его прямо своим ртом, не отпуская ни звука. — Я так скучала по нему, Джордан, — признаюсь я, не отрываясь, глядя снизу вверх. Пальцы медленно начинают двигаться вдоль ствола, и его член дергается в моей руке, отвечая на мои слова. — Он весь твой, Нова, — голос хриплый, почти сдавленный, — как и я. Его свободная рука ложится мне на талию, цепкая, горячая, будто принадлежит зверю. Он притягивает меня ближе, снова целует — но на этот раз иначе, медленно, влажно, как будто уже не может остановиться. Ладонь скользит по моей спине, обжигая каждый позвонок, и спускается вниз, охватывая мои бедра. Он сжимает их, не давая мне шанса отстраниться. Но мне нужно больше. Я чуть отдаляюсь от его губ, медленно, как будто насильно отрываю себя от поцелуя. Колени на кровати разводятся шире, и я наклоняюсь вперёд, опираясь одной рукой в матрас, а второй не отпускаю его — продолжаю держаться за его член. — Блять, — вырывается из Джордана, низко и хрипло, и я едва сдерживаю ухмылку, распаляясь от его реакции. Я наклоняюсь ближе, губами едва касаясь кончика его члена — тёплого, влажного, пульсирующего от напряжения. Он замирает, всё его тело напрягается, будто каждое движение теперь зависит от того, что я с ним сделаю. Я провожу языком по всей длине, медленно, с нажимом, как будто хочу запомнить вкус, текстуру, каждый изгиб. Мой язык скользит по венке сбоку, и он срывается на глухое, сдержанное рычание, от которого мурашки бегут по моей спине. Я закрываю губы вокруг головки, осторожно втягивая его внутрь, и чувствую, как его бёдра дрожат от усилия не двинуться навстречу. Джордан снова хватается за мои волосы, наматывая их в кулак, направляя меня к себе — не грубо, но уверенно. Я подчиняюсь, позволяю ему задать ритм, но всё ещё дразню — вбираю чуть глубже, потом отступаю, облизываю основание и снова возвращаюсь к головке. Он закидывает голову назад, тяжело дышит, грудь вздымается резко и глубоко, как будто он тонет. Я слышу, как он выдыхает моё имя, почти срываясь, будто я делаю с ним невозможное. Медленно, глубже — я впускаю его почти до конца, чувствую, как он заполняет всё внутри моего рта. Щеки втягиваются, подбородок влажный от слюны и желания, и мне всё равно. Я хочу этого. Хочу слышать, как он теряет контроль. Его бёдра непроизвольно двигаются вперёд, он вталкивается глубже, и я подавляю рвущиеся изнутри звуки, позволив ему взять больше. В этот момент Найт наклоняется ко мне, спиной нависая сверху, и его пальцы снова оказываются между моих ног. Они скользят легко, как будто знают меня лучше, чем я сама. — Боже, Нова... — он звучит так, будто сейчас умрёт от этого. Я начинаю двигаться увереннее — вверх, вниз, снова вверх. Каждое движение — выверенное, намеренное. Мои губы плотно обхватывают его член, язык постоянно в движении, а рука скользит у основания, продолжая стимулировать его. Он всё ещё держит мои волосы, натягивает их сильнее, направляя, как ему нужно, и это выводит меня из себя в лучшем смысле. Я стону, не в силах сдержаться, и этот стон дрожит у него на члене, заставляя его резко втянуть воздух. — Сука... — выдыхает он, и его пальцы вонзаются в меня сильнее, глубже, будто он не может больше терпеть. Я двигаюсь быстрее, с жадностью, с голодом. Вся дрожу, почти теряюсь в этом моменте, но не останавливаюсь. Я хочу довести его до грани. Хочу, чтобы он сорвался. Чтобы потом он разорвал меня на части, забрал себе целиком. Его пальцы во мне двигаются всё грубее, тело выгибается, грудь прижимается к его бедру, и я чувствую — если он продолжит, я сама потеряю контроль. — Нова, — выдыхает он, его голос звучит как угроза, как мольба, — тебе нужно остановиться прямо сейчас, чтобы я не кончил. — Ты не хочешь этого? — спрашиваю я, не прекращая двигаться рукой, голос срывается и ломается на полуслове, потому что его пальцы всё ещё внутри меня, двигаются медленно, мучительно, словно он наказывает меня за моё же желание. — Я хочу быть в тебе, когда это произойдёт, — рычит Джордан, и его пальцы исчезают, оставляя после себя пустоту, от которой я едва не вскрикиваю. Он резко подхватывает меня и я мгновенно обвиваю его ногами. Его губы снова на моих — на этот раз поцелуй медленный, глубокий, будто он не просто целует, а признаётся. Его рука на затылке, удерживая меня рядом, вторая — на бедре, скользит к моей ягодице и сжимает её так, будто он хочет впиться в кожу. Я жмусь к нему сильнее, не в силах держать себя в руках, и в этот момент я чувствую — чувствую, как его член касается меня. Прямо там. Горячий. Натянутый. Реальный. И чертовски желанный. И я слышу хрусткий, почти интимный звук фольги, когда Джордан, наконец, вскрывает презерватив. Его пальцы уверенно, без спешки раскатывают латекс по своему члену, а в следующую секунду моя спина соприкасается со стеной — холодная поверхность резко контрастирует с жаром его тела. Его бедра плотно прижаты к моим, и он медленно, почти дразняще, проводит своим членом по моим влажным складкам — и я не выдерживаю, выдыхаю дрожащим стоном, весь мой живот сжимается в сладком ожидании. Джордан входит в меня осторожно, будто изучает, позволяя мне почувствовать каждую деталь, каждую линию, пока я цепляюсь пальцами за его плечи и выгибаюсь навстречу. Он двигается медленно, с глубоким вхождением, давая мне время привыкнуть — и мне кажется, я задыхаюсь в нем, в этом ощущении наполненности, интимности, абсолютного слияния. Он держит меня крепко, но бережно, его пальцы сжаты на моих бедрах так, будто он никогда не отпустит. Я слышу, как он тяжело выдыхает у моего уха, его дыхание горячее и хриплое, и оно будто поджигает мою кожу. — Вот так, Нова, — низкий голос Джордана отдается вибрацией мне в шею, когда он целует мою кожу, — ты так идеально принимаешь меня. Он начинает двигаться чуть глубже, чуть увереннее, и с каждым толчком мой разум затуманивается. Его бедра находят ритм — не резкий, но твердый, требовательный, такой, что я невольно прижимаюсь к нему ближе, будто хочу слиться с ним полностью. Он прикусывает мою ключицу, и я вскрикиваю, полустон срывается с моих губ, мои ноги дрожат от переполняющего удовольствия. Я чувствую, как он наполняет меня снова и снова, настойчиво, будто проверяет, насколько я могу выдержать. — Это так правильно, так идеально. Ты идеальная, Нова. Он не выходит из меня, когда бережно отрывает от стены — руки по-прежнему надежно держат меня, и я чувствую его внутри, даже когда он разворачивает меня, спиной к кровати. Он все еще аккуратно укладывает меня на простыни, а затем снова встает между моих разведенных бедер. Его движения становятся глубже, увереннее — он двигается с силой и точностью, с тем безумным контролем, от которого у меня по телу бегут мурашки. Его большой палец опускается на мой клитор, нажимает точно туда, где мне нужно — и я срываюсь, издаю прерывистый крик, хватаюсь за простыни и выгибаюсь под ним, теряя контроль. — Джордан, пожалуйста, — вырывается из меня, и это почти плач, почти молитва. — Ты моя хорошая девочка, ты знаешь это? Он наваливается на меня, его предплечье упирается рядом с моей головой, а вторая рука мягко, но властно ложится мне на горло. Он смотрит мне в глаза, проникая в самую суть. — Только твоя, Найт. Он ускоряется во мне — постепенно, но каждое движение становится сильнее, мощнее, глубже. Его спина под моими ладонями — напряженная, горячая, и я цепляюсь за нее ногтями, оставляя следы, царапины, которые будут завтра гореть. Но он только стонет сильнее, как будто ему это нравится, будто мои метки для него — доказательство, что я принадлежу ему. — Ты веришь мне, Нова? — Его голос обжигающий, хриплый, грубее, чем раньше, звучит прямо у моего уха, когда он глубоко проникает в меня, удерживая мое тело под собой с силой, от которой у меня перехватывает дыхание. Его бедра двигаются с жесткостью, как будто он намеренно чувствует каждый миллиметр моего тела, не упуская ни одного движения. Он смотрит мне в глаза, не отводит взгляда, и в нем что-то необратимое — будто бы в этот момент он тоже больше не может лгать: — Потому что ты самая правдивая, что случалась со мной. И он сейчас будто растягивает этот момент, входит в меня медленно, до самого конца, ощущая, как мое тело подстраивается под его. Его толчки — уверенные, размеренные, как будто он вымеряет ритм нашего дыхания, находит его под кожей. Я чувствую, как он плотный, как он растягивает меня каждым движением, и в этом есть что-то безумно личное, будто бы он впечатывает в меня не просто себя, а всё, чем он живёт. Его член двигается во мне с силой, он будто наслаждается тем, как я раскрываюсь для него — снова и снова, с каждым разом чуть больше, чуть глубже. Мои бедра сами тянутся навстречу, я не могу не двигаться — чувствую, как внутри все сжимается от переполняющего удовольствия. И когда он замирает на секунду внутри, едва заметно сжимая мою талию, я знаю — он тоже на грани. Но он не отпускает. Он держит, контролирует, направляет. — Я верю тебе, Джордан, — мой голос срывается, шепчет, но он слышит каждое слово. Они будто что-то внутри него ломают, потому что он резко вжимается в меня глубже, плотнее, пока наши тела не становятся единым ритмом. Его губы накрывают мои. Сначала мягко, как благодарность, как признание. А потом с нарастающим голодом. Он целует, одновременно толкаясь в меня — глубоко, тягуче, с нажимом, будто хочет выжечь этот момент в моей памяти. Джордан опускается к моей шее, втягивает кожу губами, проводит языком по ключице, и всё это время его бедра не останавливаются. Он двигается в меня с точным, уверенным нажимом — медленно, но жестко, не давая мне забыть, кому я принадлежу. Мое тело извивается под ним, каждая клеточка горит от напряжения, от желания, от того, как сильно я его чувствую. Он наклоняется ниже, губами берет сосок, всасывает его жадно, и в этот момент он снова толкается в меня, чуть резче. Я резко выгибаюсь, вцепляюсь в его плечи, чувствую, как ногти снова царапают его кожу. Он только рычит в ответ, и я слышу, как это его заводит. Он входит в меня под углом, от которого я не могу сдержать стоны — они вырываются сами, рвутся вместе с дыханием. — Ты моя правда среди тысячи лжи, Нова. Только моя, — он выдыхает прямо в мою шею, и я чувствую, как это его поглощает. — Только твоя, — отвечаю я, целуя его первой, забирая себе его губы, его язык, его дыхание. Найт начинает двигаться быстрее. Его бедра наваливаются тяжелее, движения становятся почти безжалостными. Он двигается мощно, резче, но не теряет контроля — каждое движение вывереное, точное, глубокое. — Моя, — резкий толчок, — моя, — ещё один, — только моя, Нова. Я чувствую, как он наполняет меня каждым ударом, как его руки не отпускают мою талию, не дают отстраниться даже на миллиметр. Его бедра наваливаются с новой силой, и я теряюсь. Он не выходит — полностью во мне — двигается так, будто хочет растворить меня в себе. Моё тело больше не слушается, я дергаюсь под ним, почти кричу, когда оргазм накрывает меня новой волной, вырываясь стонами и дрожью. Я содрогаюсь, сжимаюсь вокруг него, и чувствую, как он ускоряется ещё сильнее, два последних глубоких, резких толчка — и он застывает внутри, напрягается весь, рычит мне в ухо, когда я чувствую, как он пульсирует глубоко, горячо, отдаваясь мне полностью. Мы двигаемся вместе даже в кульминации — как будто синхронно, как будто не можем не держаться друг за друга до конца. Он не выходит, просто медленно опускается на меня, все еще внутри, и целует мои губы — мягко, тепло, как будто только что не разорвал меня на части. Его дыхание всё ещё тяжёлое, грудь прижимается к моей, и я ощущаю, как он становится мягче внутри, но не спешит уходить. Он гладит пальцами мои волосы, а потом накрывает ладонью щеку. — Ты невероятна, Нова, — шепчет он, глядя прямо в мои глаза, так близко, что я чувствую каждое слово его губами. — Только благодаря тебе, Джордан, — отвечаю я без колебаний, — потому что я хочу быть такой же, как ты. И он замирает. Его взгляд чуть дрожит, но он тут же прячет это в поцелуе, в каком-то необъяснимом, глубоком, жадном. Как будто мои слова становятся для него чем-то большим, чем просто фразой — будто я впустила его туда, куда раньше никто не заходил. Как будто то, что было между нами — не просто секс, а признание. Без слов, без пафоса. Желание быть ближе, стать частью, быть с ним в чем-то общем, настоящем. Он целует меня так, будто боится, что я исчезну, если он не скажет всего, что чувствует. Его губы мягкие, но жадные, язык скользит внутрь моего рта, как будто он еще не насытился мной. Его пальцы обнимают мою челюсть, большой палец проводит по щеке, и это нежно — слишком нежно, чтобы быть просто про страсть. Я чувствую, как внутри всё сжимается от эмоций, как будто он достает до чего-то внутри меня, до чего я сама давно боялась дотрагиваться. Джордан отстраняется лишь на мгновение, выскальзывает из меня, и я ощущаю, как внутри меня остается болезненно сладкая пустота. Он быстро снимает и выбрасывает презерватив, делая это молча, без суеты — будто хочет скорее вернуться. И вот он уже снова рядом, возвращается ко мне, обнимает, укладывает на привычную сторону кровати, как будто знает каждую мою деталь. Как будто мы всегда были вот так. Вместе. Его рука лежит на моей талии, ладонь горячая, его дыхание у моего виска, пока он укрывает нас одеялом. — Я... — Джордан запинается, крепче прижимает меня к себе, — это всё, о чём я когда-либо мог мечтать, Нова. Его голос тихий, почти шепот, но я слышу в нём каждое слово. Каждую эмоцию. Оно пронзает меня. Это звучит не как красивый финал вечера — это звучит как правда. Простая. Честная. Та, что может разбить, если в неё поверишь слишком сильно. Но я уже на этом пути. Я уже верю. Это разбивает меня сильнее, чем я хотела бы себе признавать. Потому что он делает это не специально. Он просто такой. Человек, в которого невозможно не влюбляться — даже в его тишине, даже в его боли. Он влюбляет меня каждый день. Тем, как смотрит, как молчит, как держит меня так, будто я — его якорь. Даже в его молчаливых, неуверенных днях он заставляет меня чувствовать себя нужной. Желанной. Единственной. Даже если он не обещает навсегда. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — шепчу я, утыкаясь в его шею, и он сразу же тянется губами к моей макушке, оставляя там едва уловимый, но такой тёплый поцелуй. — Но это была правда, — отвечает он, чуть тише, почти в ухо, — самая настоящая и живая. — Тогда я рада, что у меня есть эта правда, — говорю я, не открывая глаз. Потому что не хочу видеть ничего, кроме этой темноты. Потому что сейчас она — безопасное место, которое ощущается слишком правильно. Чисто. Как будто всё встало на свои места. И, да, я не знаю, что будет завтра. Может, он уйдёт. Может, я уйду. Может, мы снова сорвемся. Но я выбираю остаться в этом «сейчас». После самого настоящего, самого чувственного, самого красивого секса в моей жизни. С мужчиной, в которого я слишком уверенно влюбляюсь. В его объятиях, которые уже не просто приятны — они ощущаются как дом. И, наконец, я позволяю себе выключить мозг. Отпустить тревоги. Утонуть в его запахе. И просто уснуть.