Первый период

Шестнадцатое января Я чувствую свою же улыбку сквозь сон, когда теплый солнечный свет заливает нашу с Планетой комнату, заставляя меня проснуться. В её дыхании, едва уловимом рядом, есть что-то по-настоящему спокойное, словно само утро знает, что не должно нас тревожить. Вчера она была правдой. Я медленно приоткрываю глаза, надеясь, что всё это не исчезнет как сон — её след от помады на моей щее, моя рубашка на полу, её голос, шептавший мне «только твоя». Всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но это именно она. Вчерашняя ночь... Чёрт, это была лучшая ночь в моей жизни. Только благодаря человеку, которого я люблю. Видеть её без маски, смеющуюся до слёз на свадьбе наших лучших друзей, ощущать, как дрожит её рука, когда она тянется к моей — это было как жить внутри фильма, в котором всё наконец складывается. Мы били одинаковые татуировки, танцевали на столах, прыгали в море с пирса, будто снова были подростками. Держать её в своих руках, пока она ярко, живо смеялась — это был не просто момент, это был целый смысл. Всё это казалось таким нереальным, таким чужим для моей обычно холодной реальности. Но это действительно было. Существовало в моей чертовой реальности. Планета веселилась, плакала и смеялась. Она обнимала мою сестру Лив, играла с Беккой и всерьёз обсуждала вино с моим отцом, и мне казалось, будто она была частью этой семьи всегда. Мы много танцевали — вдвоём или с моей семьей — и в каждом движении было что-то настоящее, будто её тело говорило «я здесь, я с тобой». Все восхваляли её так же, как и она их, и я смотрел на неё с такой гордостью, будто сам создал это чудо. И я был действительно счастлив в тот момент. Пока не заметил что-то странное в Планете. Ничего конкретного, но что-то было не так. Может быть, то, как она не задерживала на мне взгляда, как делала это обычно — будто избегала моего лица, боясь, что я что-то увижу в ее собственном. Может быть, то, что не была ко мне достаточно близко физически, хотя раньше всегда искала любую возможность коснуться меня. Может быть, как её лицо замирало на долю секунды при каждом тосте о любви, как будто в груди у неё жила тень. Что-то в ней как будто ломалось, забирая её от меня — и я это чувствовал. А это было не то, что мне нужно, когда последние дни я искал чертов способ сказать ей, что люблю её. Люблю её как человека. Как девушку. Просто потому что это она. Именно поэтому нам нужно было поговорить. Прояснить всё, что происходит сейчас между нами, потому что я понятия не имел, насколько глубоко она сама находится во всём этом. Я видел её рядом и одновременно слишком далеко — как будто между нами стояло стекло, которое я не знал, как разбить. И когда этот момент настал... Планета решила, что всё это ложь. Чёртов спектакль. Поэтому она говорила о взглядах тренера Зальцмана, о его «внимании», о том, как всё что происходит между нами — все еще для него. Она не понимала, что из этого всего чертова правда. Но она была моей правдой. И я должен был доказать ей это. И я определённо сделал это прошлой ночью. Сначала мы ругались. Громко, остро — я был в ярости, потому что как она может не замечать, как сильно я в ней погряз? Как каждое моё слово, каждый жест — это правда, проклятая, живая, бьющая по ребрам. Но я хотел её. Морально и физически. Всю и без остатка. Только для себя одного. Её голос срывался, её руки дрожали, но она не отстранялась — и я знал, она тоже этого хочет. По нашему прошлому, по её прикосновениям, по нашим объятиям, по её поцелуям — всё кричало об этом. Поэтому я позволил себе зайти дальше. Без привычного джентльменства, которое явно плохо работало в предыдущие разы. Потому что если Планете нужны были доказательства — я намеревался отдать их ей все без остатка. Я подошёл ближе, прижал её к стене, пока она не перестала дышать — от близости, от желания, от страха быть собой. И поцеловал её. Не нежно. По-настоящему. Как человек, который выбрал ее — грубо, страстно, потому что больше не мог сдерживаться, вжимая её в себя и в мансардное окно за её спиной. Потому что между нами было столько недосказанностей, столько спрятанных эмоций, столько невышедших чувств. Потому что я боялся всё испортить. Боялся, что она испугается и уйдёт. Но она уже уходила, уже закрывалась от меня, будто никогда по-настоящему не принадлежала мне. Я чувствовал, как что-то ускользает — тонкая нить, которая связывала нас, обрывалась с каждым её шагом прочь. Поэтому я собирался доказать ей обратное. Я целовал её — жадно, как будто без этого не мог дышать, срывая с неё чёртово платье главной подружки невесты, пока она расстегивала мою рубашку и брюки. Её пальцы были нетерпеливыми, словно боялись, что я исчезну, растворюсь в воздухе, и она останется одна. Она прижималась ко мне своей голой грудью, и я чувствовал, как бешено бьётся её сердце — в унисон с моим. Я подхватил её на руки, позволяя её бёдрам обвиться вокруг меня, как будто только так она могла удержать меня рядом. Когда я положил её на кровать, я не мог оторвать взгляд. Она была совершенством — с раскрасневшимся от желания лицом, с налитой грудью, которую я мечтал увидеть слишком долго, с точёным прессом, изгибавшимся при каждом её движении. Её длинные загорелые ноги были раздвинуты чуть шире, приглашая, провоцируя, и у меня перехватывало дыхание от одного этого вида. Я наклонился к ней, снова целовал её — губы, шею, грудь — потому что не мог насытиться, потому что это единственное, чего я когда-либо по-настоящему хотел. Но она хотела большего. Она требовала этого каждым своим стоном, взглядом, дрожью в голосе. И я дал ей все это — ласкал её клитор, входил в неё пальцами, сначала медленно, будто дразня, затем быстро, срывая с неё стоны, которые били в грудь сильнее, чем любой выстрел. Она стонала моё имя, пока я чувствовал, как она сжимается вокруг моих пальцев, как её тело выгибается от наслаждения — и всё это значило для меня больше, чем она могла себе представить. Потом я опустился ниже, не давая ей ни секунды передышки. Сел на колени на полу, притянул её к себе за бёдра и заставил её кончить себе на язык — резко, безжалостно, с полной отдачей, которую я считал своей личной наградой. Она тряслась, держа мои волосы, не в силах сдержаться, не в силах что-либо сказать. Потому что она — Планета — была невероятной. Но настоящая потеря контроля случилась, когда я поцеловал её, схватив за горло, как мы оба любили. Она смотрела на меня снизу вверх, зная, что делает, и встала на кровати выгнувшись, будто молила о большем. Её спина прогнулась дугой, бёдра были отведены назад, и она взяла мой член в рот, медленно, с наслаждением, будто ценила каждую секунду. Её губы были тёплыми, влажными, движения — настойчивыми, требовательными, а стоны, которые вырывались из горла, когда она глубже брала меня, сводили меня с ума. Я сжимал её волосы в кулаке, стонал, не в силах больше держать себя в руках. В любой другой день я бы сдался, отдался этому до последней капли, но этой ночью — нет — я должен был быть в ней. Я подхватил её на руки, когда она снова обвила меня ногами, прижал к стене, и её мокрые складки скользнули по моему члену, заставляя меня застонать срывающимся голосом. Она ловила воздух, цеплялась за мои плечи, как будто уже теряла контроль. Я раскатал презерватив по себе, и в этот момент она была единственным, о чём я мог молиться. Я снова поцеловал её, медленно входя в неё, глубоко, растягивая её, заставляя прочувствовать каждое движение. И она наслаждалась этим. Планета выгибалась на мне, царапала мою спину, будто хотела оставить следы, чтобы я помнил об этом всегда. Она стонала мне в рот, кусала мои губы, и я терялся между реальностью и безумием. Мы двигались у стены, потом на кровати, темп нарастал, стоны становились криками, разговоры — откровениями, царапины — ранами. Но потом... она прошептала, что она моя. Только моя. Вся без остатка. И я показал ей, насколько это правда. Насколько сильно я желаю её — не на одну ночь, не на мгновение, а навсегда. Потому что она моя ровно настолько, насколько я её. Целиком. Полностью. Только в нашей реальности, только между нами. Она содрогалась подо мной, её тело трясло от оргазма, она сжималась вокруг моего члена так сильно, что я не мог больше сдерживаться. Я довёл её до этого. До такого пика, где не осталось ничего, кроме моего имени в её разбитых стонах. Но она сделала то же самое для меня. Потому что её сжатия, её дрожь, её крик — они просто вырвали из меня всё. Я кончил с ней, в ней, ради неё. Потому что это было идеально. Потому что Планета была идеальной. И не было ничего лучше, чем потом — когда всё закончилось, и мы остались лежать в постели. Говорить с ней, обнимать её, целовать, чувствовать, как она утыкается в мою шею и засыпает. Даже если я едва сдерживался, чтобы не прошептать ей: "Я люблю тебя." Потому что это действительно так. Я злюсь на нее, смеюсь с ней, плачу с ней. Я проживаю с ней всё, что есть в моей жизни сейчас, и хочу делать это всю оставшуюся жизнь. Потому что я действительно люблю ее. И я знаю, что она тоже что-то подобное испытывает ко мне. Это есть в её сияющих, горящих глазах, когда она говорит только со мной. В каждом её жесте и прикосновении. В том, как она тянется ко мне, касается меня, как она хочет меня. Даже если она боится этого, это не значит, что она этого не чувствует. Может быть, просто пока не так сильно, как я, но я знаю, что это есть в ней. И я достану это для неё на поверхность. Потому что, то, как она лежит сейчас рядом, на своей части кровати ко мне спиной. Её темно-бордовые волосы в полном хаосе разбросаны по всей подушке, одеяло накрывает её так, что я вижу каждый её позвоночник, каждую мини-татуировку на её руке, и я хочу видеть это всю свою жизнь. Её дыхание ровное, спокойное, будто она чувствует себя в безопасности рядом со мной. Поэтому я тянусь к ней, подстраиваюсь под неё, ложусь рядом так, что моя голая грудь упирается в её голую спину, а мой член, который в таком же восторге от увиденного, как и я сам, уже стремится попасть в неё, едва касаясь её складок, заставляя её тереться об меня в полусне. Она мягко выгибается, не просыпаясь до конца, её кожа такая тёплая, пахнущая нашей ночью и чем-то родным. — Это определённо доброе утро, Джордан, — хрипит она, не открывая глаз, когда я притягиваю её к себе ближе, лениво целуя за ухом и ниже, в шею, потому что полностью с ней согласен, — Сколько время? Я понятия не имею, поэтому отрываюсь от неё на секундочку, чтобы достать свой телефон позади себя на прикроватной тумбочке, но я не возвращаюсь к ней, начиная хмуриться. Телефон беззвучно разрывается от количества упоминаний в социальных сетях, сообщений от Лавли, папы, Тео и Харпер. Что, блядь, происходит? Тело машинально напрягается, мозг просыпается, приходя в себя, чтобы проанализировать происходящее. Я разблокирую телефон, открываю сообщение Лавли, и моё сердце пропускает первый удар тревоги. Пальцы на секунду замирают, прежде чем пролистать вниз. Всё внутри становится липким от напряжения, как будто я уже знаю, что увижу, но всё равно продолжаю читать. Лавлитроль: Джордан Ты ещё спишь?! Джордан, тебе лучше ответить мне Тебе нужно увидеть это И раньше Новы!!!!! И дальше ссылка, которую сестра прислала двадцать минут назад на очередную грязную статью. Но когда я открываю её... сердце пропускает второй тревожный удар. Потому что статья действительно написана жёлтой прессой, но самым крупным издательством во всей Америке, которое хоть и публикует сплетни о звёздах — большая часть из них оказывается правдой. Как, в целом, почти случилось и в этот раз. «Любовь по контракту: писательница Нова ДеМарс (26) выдумала роман с Джорданом Найтом (29) ради продаж? Редакция «Солнца» снова копает глубже, чем хотелось бы звездным героям светской хроники. Пока одни верят в сказки, другие на них зарабатывают. А как еще продаются современные любовные романы тысячными тиражами? Только красивыми картинками с красивыми фальшивыми чувствами. Нова ДеМарс, автор фэнтези и спортивных любовных романов, похоже, знает это лучше всех. Ее фиктивный роман с лучшим снайпером НХЛ, Джорданом Найтом из «Бостонских Орлов», начинался как милая сказка, а оказался самым грязным пиаром года. И вот почему...» Честно? Это бы не имело никакого значения, если бы не чертовы доказательства приведеные ниже, что изначально всё это почти было правдой. Потому что, как минимум, это не ей была нужна моя помощь. Мне была нужна её. Но для таблоидов — лучше всего обвинить в этом девушку. Как всегда. «Фанатки Джордана Найта не верили в его "любовь" — и оказались правы. «Солнце» провело собственное расследование. И вы не поверите, что мы нашли... Нова ДеМарс — не просто писательница, но и давняя подруга Харпер Браун (26), которая буквально вчера стала официальной женой Винса Коулмена (29), голкипера «Орлов» и лучшего друга детства самого Джордана Найта. И хотя Винс и Харпер были вместе почти десятилетие, Нова в тусовке появилась совсем недавно — она переехала в Бостон осенью прошлого года, как официально заявило её издательство в своих социальных сетях. Интересно, что Джордан подписался на Нову только после начала домашней серии игр, а Нова ответила на подписку лишь после Хэллоуин-вечеринки — той самой, куда пара вышла в свет вместе в первый раз — еще и в костюмах главных героев одной из книг ДеМарс. Для поднятия продаж, мы полагаем? Зато как эффектно! Ведь до этого "парочка" лишь вкидывала намеки на свои отношения публикуя обрывки друг на друга, подогревая интерес к своему роману у аудитории.» И они действительно приложили фотку из моих соцсетей, где Винс делал фото Харпер и Планеты в теннисной форме. Фото, где я впервые читаю ее книгу на ее диване, хотя оно сделано со спины и нет и намека, что это действительно я. И фото с той самой оранжевой ковровой дорожки, где она живо смеется, пока я шепчу ей в ухо. «После этого Нову замечали почти на каждой домашней игре: с плакатами, с волнением, с наигранной искренностью. Парочку ловили и на выездах. А в ноябре Джордан Найт прервал свой перелёт из Денвера, чтобы появиться в Нью-Йорке — всего на один вечер. Чтобы что? Поддержать свою "девушку" на литературной премии. Всё бы ничего, если бы «Солнце» не получило видео с подсобки отеля, где пара явно ругалась, а Нова зачем-то теребила волосы Джордана, будто строила страсть на заказ для публики.» В чертовом кадре — видно всё. Звука, к счастью, нет. Хотя будь он... эта фальшивая статьёнка стала бы чертовски настоящей. Потому что тогда мы действительно ссорились. Обсуждали наши фальшивые отношения. Потому что я хотел уже тогда участвовать в ее жизни, даже если прикрывался тем, что это все для нашего уговора. «Сара Дитог, коллега Новы, была среди гостей той премии и дала нам комментарий: — Они не говорили при мне, что это фикция, но между ними чувствовалось напряжение. Джордан выглядел несчастным. Он разглядывал девушек в зале, будто искал кого-то получше, а Нова была поглощена только своей наградой. Роман сработал ей на пользу, без сомнений». Чертова Сара... Она своими глазами видела, как я поцеловал Планету. Видела, как я подарил ей цветы, как обнимал её весь чертов вечер. И всё равно сказала это для прессы. «Пара появлялась вместе всё чаще — их замечали в аэропортах, в спа-салонах, в ресторанах с друзьями и одноклубниками Джордана Найта. Особенно часто Нова мелькала в кадре на страницах Тео Маршалла (28) — нападающего «Бостонских Орлов» и близкого друга Джордана. Совместные ужины, день рождения Тео, уютные посиделки, поездка в Вегас на Новый год... «влюблённые» везде были вместе. Более того, анонимный источник сообщил «Солнцу», что Рождество Нова ДеМарс провела с семье Джордана Найта — с теми самыми родными, которых он так тщательно скрывает от прессы. И вот апофеоз фикции: во время вчерашней свадьбы Харпер Браун и Винса Коулмена — той самой, что вчера всколыхнула фанатские паблики — несколько гостей выложили в сеть фото «парных татуировок», которые якобы сделали друзья ради «символичности». Поговаривают, что это был последний штрих к образу идеальной пары. Чтобы всё выглядело убедительно. Но знали ли о фиктивности романа ближайшие друзья пары? Вероятно, Харпер и Винс — да. А вот остальные, возможно, и верили в романтическую сказку. И всё бы так и осталось на уровне сплетен, если бы «Солнце» не раздобыло кое-что по-настоящему сенсационное — фото настоящего контракта. Согласно документу, заключённому между Джорданом Найтом и Новой ДеМарс, пара должна была состоять в фиктивных отношениях с 7 сентября прошлого года до 11 февраля текущего. Контракт включает в себя обязательные публикации совместных фото с отметкой друг друга в соцсетях, совместные появления на публичных мероприятиях, а также финансовое вознаграждение в размере 100,000 долларов для Джордана Найта — за содействие в продвижении писательницы. Причиной «расставания» по договору значатся занятость и несовпадение рабочих графиков. Хотя, как заметили фанаты, почти весь текущий сезон Нова сопровождала "возлюбленного" не только на домашних матчах, но и на выездных играх. Где тут несостыковки — решать вам.» Контракт?! Вот это уже полная хрень. У нас не было никакого чертова контракта. «Комментариев от самой "пары" пока не поступало, но источники утверждают: Джордан ненавидел каждую минуту рядом с ней. А что Нова? Она тоже молчит. Хотя могла бы хотя бы извиниться. Перед болельщиками. Перед командой. Перед реальными парами, которые мечтали быть на их месте. А может, ей просто не до этого. Потому что с контрактом или без — она своё уже получила. А мы получили очередную голливудскую мыльную оперу. Только на этот раз с обманом, контрактами и фальшивыми тату.» — Джордан, — видимо, в который раз зовёт меня Планета, — ты меня слышишь? Всё в порядке? — Да, — хмурюсь я, понятия не имея, как сказать ей об этой чёртовой статье, — но думаю, нам нужно поговорить. — Что такое? — она мгновенно оборачивается на меня, и так же напрягается, видя моё сосредоточенное лицо. Её плечи чуть поднимаются, будто она защищается, а взгляд становится настороженным: — Ты меня пугаешь, Найт. Её голос едва дрожит, но она держится, как будто заранее готовится к удару. Она отодвигается, словно на уровне инстинкта чувствует — сейчас будет больно. И я решаюсь. Потому что потом, когда она узнает о том, что нас слили — она испугается происходящего. Последствий. Решит, что больше нет смысла притворяться. И это правда. В этом больше нет смысла, потому что я хочу, чтобы теперь всё было по-настоящему. Только для нас двоих. Я проглатываю ком в горле, потому что впервые в жизни что-то действительно важно. Потому что она важна. И если я потеряю её — это будет уже не о репутации, а о всём, что я в ней нашёл и чего так боялся признать. — Пообещай, что выслушаешь меня до конца, Планета. Это единственное, что мне нужно от неё сейчас. Но это напрягает её настолько, что ей приходится сесть в постели в пол-оборота на меня, старательно прикрывая свою голую грудь от меня одеялом, как будто я не ласкал её вчера своим языком. Она больше не расслаблена. Она в обороне. И это ранит. Глаза её бегают по моему лицу, как будто ищут улики, ищут ответы до того, как я успею их произнести. — Я... Я сделаю всё возможное, — наконец говорит она, когда я сам сажусь в постели, чтобы этот разговор шёл на равных. — Мне пришло сообщение от Лавли. Вернее, — запинаюсь я, не зная, как сказать ей об этом всём, — от многих, если быть честным. Но все они с чёртовой ссылкой на статью от «Солнца». Я смотрю на неё, как на мину, на которую сам же наступаю. С каждой секундой её дыхание становится короче, а пальцы, сжимающие край одеяла — белее. Не нужно быть человеком с аудиторией, чтобы знать и ненавидеть «Солнце». Это жёлтая пресса, сплетни, то, что может разрушить твою репутацию, если они хорошенько вывернут всю твою историю. И сейчас они сделали это с нами, подтасовав факты. И самое страшное — там не только ложь. — И что в этой статье? — Планета физически отдаляется от меня, чуть наваливаясь назад, как будто уже хочет дистанцироваться от меня, как будто рефлекторно ищет выход. В её глазах появляется что-то замкнутое, опасное. Взгляд, который она включает, когда чувствует себя в опасности. — Что наши отношения фальшивые, — голос ломается, когда я произношу это, и я вижу, как меняется её лицо. — С реальными и выдуманными фактами. Она замирает, как будто кто-то вытащил воздух из комнаты. Её губы приоткрыты, но она не может ничего сказать. Она переваривает. Слишком быстро, слишком болезненно. — Что значит с реальными и выдуманными фактами, Джордан? — она сильнее оборачивается ко мне, всё так же кутая себя в одеяло, почти сидит на колени на кровати. В её голосе — тревога, страх, нужда понять. Она будто выталкивает вопрос из себя, не готовая к ответу, но не в силах его не задать. — Кто, когда, на кого подписался в социальных сетях. Фото, где нас видели вместе. Приплели даже семью и друзей, — я пытаюсь звучать уверенно, говоря то, что является правдой, потому что, возможно, она зацепится за это и не попросит рассказать ей о выдуманных фактах. Но даже эти «реальности» звучат грязно, натянуто, неправильно. Я ненавижу каждое слово, потому что вижу, как она на них реагирует. — Хорошо, — всё ещё обеспокоено говорит она, её губы подрагивают, как будто внутри что-то рушится. — И что они выдумали? Но я молчу. Потому что там будут её страхи. Страхи о том, что она — та, кто делает себе карьеру за счёт мужчины. Что она — та, кого не выбирают просто так. Что она должна заслужить к себе внимание и любовь. Что ни черта из этого не правда. Но это правда в её голове. А значит — она уже страдает. — Что они выдумали, Джордан? — звучит она настойчивее, и я вижу, как что-то болезненное и тревожное пробирается ей прямо в мозг. Глаза её становятся острее, ярче, как будто боль включила в ней какую-то злость. И я понимаю — ее страх перетекает в гнев. — Они... — давай, Джордан, ты должен сказать ей это сам. — они выдумали контракт между нами. Прописали, с какого по какой период мы встречаемся, на каких условиях и почему расстаёмся. Я не могу на неё смотреть. Потому что то, как она теперь смотрит на меня — будто не узнаёт. — Что-то ещё? — Сара Дитог переврала то, что было между нами на премии, — продолжаю я, даже не пытаясь себя оправдать. Это капля, которая по её взгляду — последняя. Её брови вздрагивают, челюсть напрягается, как будто она хочет что-то закричать, но сдерживается. — Ты бы не беспокоился об этом, если бы это было самое страшное, — Планета качает головой, хмурится, понимает, что я не всё договариваю. — Я хочу это увидеть. Её голос уже другой. Ровный. Контролируемый. Как у человека, который готовится вскрыть свою боль сам, своими руками. — Ты не хочешь этого знать, Планета, — я пытаюсь её переубедить. Мягко. Почти умоляюще. Потому что знаю, каково ей будет после. — Я бы не просила об этом, Джордан, — её голос серьёзный, намеренный. — Я всё равно сделаю это, неважно, с твоего телефона или нет. В этот момент она не просто сильная. Она опасная. Внутренне решившая, что выживет, даже если это разобьёт ей сердце. И я знаю, что это чёртова правда. Как бы сильно она ни боялась сделать это — она всё равно сделает. Даже если это будет нашей точкой. Поэтому я нехотя передаю ей телефон. В надежде, что она после прочитанного не оттолкнёт меня. Позволит мне быть рядом с ней. Потому что это единственное, чего я действительно хочу. Не отношения. Не образ. Не история для камеры. А её. Но Планета смотрит мне прямо в глаза, и этот взгляд будто прожигает насквозь, слишком молчаливый, слишком внимательный, как будто в нём уже зреет буря, которую мне не остановить. Она медленно и очень осторожно берёт телефон из моих рук, будто это не просто экран — будто это спусковой крючок. Её пальцы едва касаются моих, холодные, как лёд, и я чувствую, как от одного этого прикосновения меня прошивает страх — я знаю, что она сейчас увидит. Она садится чуть ровнее, натягивает на себя край одеяла так, будто это единственное, что может её защитить. Планета хмурится — сначала еле заметно, как будто не может до конца поверить, что это всё действительно о ней. Щёку она закусывает с той же злой сосредоточенностью, что и всегда, когда загнана в угол. Снаружи она всё ещё собрана, но я-то знаю, как у неё внутри всё горит — медленно, но безжалостно. И пока она читает начало, которое звучит скорее как биография, чем как обвинение, я чувствую, как дрожит мой собственный пульс. Словно я сам это писал. Словно я сам загнал нас в этот кошмар. — Всё не так страшно, Планета, — говорю я слишком быстро, торопливо, неуверенно, и только когда заканчиваю фразу, понимаю, насколько предательски фальшиво она звучит. Сердце кольнуло — то ли от того, как болезненно она воспринимает каждое слово, то ли от страха, что мы правда не выберемся из этого: — Мы оба знаем, что из этого правда, а что нет. Никому из наших близких и друзей не будет дела до этой статьи. Но она будто не слышит. Или слышит, но не позволяет себе поверить. Её взгляд становится напряжённее, словно строка за строкой медленно вырезает в ней что-то живое. Плечи застывают, губы сжимаются, пальцы с силой цепляются в одеяло, будто это единственное, что удерживает её от того, чтобы разбиться. Она добирается до видео. Я понимаю это даже без слов. Дыхание у неё сбивается, она выдыхает коротко, будто грудная клетка стала тесной. И в этот момент всё внутри меня просто рушится. Потому что да, это логичный вопрос — какого чёрта что-то утекло в сеть, что должен был контролировать ее отец в собственном отделе? Но логика тут бессильна. Для неё это не расследование. Это — в любом случае боль. И я вижу это в каждом изгибе её тела. — Планета, пожалуйста, — я тянусь к ней, рука дрожит, потому что я уже чувствую, как она оттолкнёт меня И она делает это — даже не взглянув. Как будто мой жест — яд. — Это не стоит того. Ты не должна читать это о нас и придавать этому значения. Мы оба выше этого. — Выше этого? — она поворачивается ко мне, и в её голосе появляется стальной надлом, такой хрупкий и такой смертельно острый, что я непроизвольно замираю. Её глаза полны слёз. Настолько, что я вижу, как одна едва не срывается. Но она держит себя. Из последних сил. Я вижу это по тому, как дрожит её подбородок, по напряжённой шее, по тому, как глубоко она вдыхает, будто пытается удержать всё это внутри. Но мне от этого не легче — потому что боль, которую она чувствует, убивает меня. Медленно и мучительно. — Это буквально чертовски приукрашенная правда, Джордан, — срывается её голос, и от этого звука у меня внутри всё переворачивается. — То, что я не платила тебе сто тысяч долларов за свою рекламу, не значит, что я не просила тебя о рекламных постах моей книги. — Но всё было не так, — вырывается у меня, и голос уже чуть громче, потому что внутри всё начинает закипать, не от злости на неё, а от бессилия. — Это была чертова сделка, о которой я умолял тебя. — И я пошла на неё, потому что сама ничего не могла решить со своей чертовой жизнью. — Её крик звучит как признание, как приговор самой себе. Я чувствую, как между нами нарастает не просто напряжение — это уже гроза. Та, после которой ничего не останется прежним. — Я просил тебя об этом же по той же причине, Планета, и... — Нет, — перебивает она меня, и в этом слове столько отвращения, как будто я предал её прямо сейчас. — Я просто оказалась не в то время, не в том месте. Она смотрит на меня так, как будто я — что-то нереальное, что-то что существует только в ее голове. — Не будь там меня, ты бы сказал всё то же самое, а потом выбрал бы любую девушку. А я бы написала очередной посредственный роман, который развернуло бы издательство, вынуждая меня работать библиотекарем в начальной школе. — Это абсурд, Планета, — слова звучат резко, почти со злостью, потому что я не могу больше слышать, как она себя уничтожает. — Это наша чертова реальность, Джордан, — и тут она ломается. Впервые за всё время. Голос срывается, и слеза наконец катится по её щеке, как отпущенный якорь; — Я врала абсолютно всем, лишь бы сохранить свою чертову карьеру. Я цеплялась за тебя, потому что ты единственный, кто мог спасти меня, пока я предавала всё, во что верила, и... — И что, Планета? Посмотри, блять, где мы сейчас! — я кричу. Первый раз за всё время я не сдерживаюсь. Потому что я тоже не железный. Потому что я чувствую, как мы разваливаемся, и не знаю, как нас спасти: — По-твоему, так выглядит предательство? — А что из этого настоящее, Джордан? — шепчет она, и от этого шёпота у меня внутри всё обрывается. — Помимо всего этого спектакля, в котором мы сами запутались? — Не говори это так, — я почти не слышу себя. Грудь сжимается, руки висят, бессильные, и мне страшно. Страшно, что я её теряю. Что мы теряем всё, что было между нами. А самое страшное — может, мы уже потеряли. Я не могу больше молчать. Это сидит внутри меня уже слишком долго — гниёт, горит, пульсирует в груди, пока не вырывается наружу, ломая всё к чертям. Мне больно, потому что я не придумал это, не вообразил. Это не вымысел, не временное — это живая, голая, настоящая правда, которая разрывает изнутри, если не сказать её вслух. — Мы оба знаем, что всё давным-давно между нами изменилось, Планета, — мой голос ломается, и мне плевать, слышит ли она дрожь в нём. — Это давно перестало быть спектаклем для других. Я вижу, как её плечи чуть сжимаются, как будто каждое слово, вырванное мной, бьёт по ней, но она всё равно делает моральный шаг назад. Как всегда. Отходит, когда становится слишком реально. Как будто если назвать это вслух — всё сломается. А я смотрю, как она борется сама с собой, и чувствую, как ярость в моей груди медленно превращается в безнадёжность. — Только потому что мы сами потерялись в этом, — всхлипывает она, стараясь смахнуть слёзы. — Границы стирались так быстро, что было сложно понять, где заканчивается ложь и начинается правда. Она снова пытается спрятаться за объяснениями. Как будто всё это — просто ошибка, недоразумение. Как будто нас вообще никогда не существовало. Я почти скрежещу зубами — потому что это не страх, это бегство. — Ты не считаешь так, — бросаю я с нажимом. Она опускает взгляд, как будто прячется от всего, что я только что сказал. И это сводит меня с ума. Потому что она видит правду, она знает её, но всё равно делает шаг назад. Это как удар по открытому порезу — снова и снова. — Ты знаешь, что это правда, Джордан. И всё трещит внутри меня. Гнев начинает выжигать меня изнутри, обжигая ребра, обдирая дыхание. Её голос — спокойный, хрупкий — будто насмешка над тем, что я чувствую. Я не могу держать это в себе. Я тянусь к ней, потому что если не коснуться — сойду с ума. — Ни хрена подобного, — срываюсь я, и слова летят острыми осколками. Она дёргается, хочет встать, сбежать — конечно. Она всегда убегает, когда становится больно. И я не понимаю, чего хочу больше: кричать на неё или прижать к себе, пока она не перестанет дрожать. Но она не встаёт. Просто отстраняется — и от этого только хуже. — Мы обманывали всех вокруг, строили идеальную картинку идеальных себя, и все эти образы... — она будто заучила эти слова, как защитную мантру. — Ты не знаешь меня настоящую, так же как и я не знаю тебя, потому что всё это — чертова ложь между нами. Грудь сдавливает, будто мне не хватает воздуха. Она говорит это так, будто мы чужие, будто я просто какой-то образ. Как будто все мои чувства, все моменты рядом с ней — фальшивка. И я не выдерживаю. Эта ложь из её уст — последняя капля. — Не знаю тебя? — я не спрашиваю. Я выстреливаю этим, сжав кулаки так сильно, что ногти врезаются в кожу: — Тогда какого черта я знаю, что когда тебя что-то задевает, ты становишься тише? И я не останавливаюсь. Я вижу, как она снова прячется за тишиной, как дрожат её губы, и это только сильнее подогревает мою злость. — Почему мне известно, что когда ты выпрямляешь спину и поднимаешь подбородок, ты используешь это как свой щит? — голос уже греется под криком. — Почему мне известно, что ты бросаешь людей первая, чтобы они доказали тебе свою любовь, но никто из них не борется за тебя? Я тянусь к ней всем корпусом. Каждый нерв пульсирует, как натянутая струна. Мне хочется вцепиться в неё — не отпустить, не дать снова спрятаться за выдумками. Потому что она делает это снова. Отталкивает, чтобы ее оставили одну. Но только вот я собираюсь остаться. — Почему мне известно, что ты боишься не быть выбранной человеком, которого выбрала сама?! — рявкаю я, так громко, что воздух будто вибрирует между нами. Она опускает голову, плечи обвисают. Но я не чувствую победы. Это не было попыткой выиграть. Это был крик отчаяния. Потому что я не позволю ей уйти, прикрываясь страхом. Не позволю назвать всё ложью, если это единственное, что в моей жизни было настоящим. Я больше не могу держать это в себе. Всё внутри кипит и рвёт на части. Слишком долго я молчал, сдерживал, пытался рационализировать свои чувства, прятать их за сарказмом, дистанцией, холодной сдержанностью, которой научился с юности. Но сидя перед ней сейчас, глядя, как она снова закрывается, снова пытается убежать — я больше не могу. — Я знаю все это, потому что я, блять, влюбился в тебя, Нова, — наконец произношу я, больше не в силах сдерживаться, всё ещё переполненный злостью. — Влюбился в тебя, когда не собирался ни в кого влюбляться. Она молчит. Не двигается. Только ресницы дрожат. Но это молчание — будто масло в мой огонь. Потому что я тону в собственном гневе, в боли от того, как она всё это обесценивает. Всё, что между нами было. Всё, чем я стал ради неё. — И я сделал это не в твою идеальную картинку или в точно выверенный твой образ, — голос почти срывается, я чувствую, как горло ноет от натуги. — Я влюбился в тебя в чёртов ураган. Когда ты была собой. Когда была готова пожертвовать всем, лишь бы спасти кого-то, кто не мог сделать этого сам. Она молчит, но смотрит прямо в меня, не отводя взгляда — и, чёрт, я не знаю, почему она до сих пор держит дистанцию. Почему делает вид, что ей всё равно. — Я влюбился в тебя, когда ты радовалась победе своей коллеги больше, чем своей собственной, — мои слова летят сквозь сжатые зубы, голос хриплый от боли. — Потому что в этом твоя чёртова суть. Для тебя все люди особенные. Но ты не видишь, насколько особенная ты. Сердце начинает колотиться медленнее, но тяжелее. Как будто каждый удар теперь — это признание, оголённый нерв. Злость всё ещё сидит внутри, но она начинает отходить на второй план, растворяясь в разбитости. — Я влюбился в тебя, когда ты была разбитой из-за слов отца, — продолжаю, и голос уже дрожит, но не от страха — от того, что наконец всё срываю с себя. — Влюбился, когда ты пошла в свои страхи. Когда выбила из меня всё дерьмо, когда я, в своей собственной боли, отталкивал тебя. Пауза. Она всё ещё молчит, но глаза становятся чуть мягче. И это убивает сильнее любых слов. — Потому что мне тоже было страшно, — выдыхаю я, опуская взгляд на её руки. — Я никогда не имел настоящих, взрослых отношений. Никогда не любил кого-то... Но всё же рискнул. На мгновение дыхание перехватывает, и в голову лезет воспоминание — то самое, будто вырезанное из другой жизни. Простое. Глупое. Настоящее. — Я влюбился в тебя, когда ты была чертовски сонной, в рождественской пижаме, с полным хаосом на голове в гараже моего отца... — голос становится ниже, мягче. — Когда ты спросила, не влетит ли нам за детские шалости, которые мы устроили всей семьёй. Она всё ещё плачет. Тихо, беззвучно, будто даже не чувствует, как слёзы катятся по щекам. Но не отворачивается. Не убегает. Просто смотрит — а я продолжаю. — Я влюбился в тебя, Нова, потому что ты просто была собой, — говорю я почти шёпотом, слова дрожат в груди. — Стервозной. Тихой. Весёлой. Плачущей. Идеальной, переживающей, доброй, разбитой. Невероятной. Злой. Но ты всегда была ты. Она не отвечает, но будто слушает всем телом. С каждым словом я как будто приближаюсь к ней ближе, чем когда-либо. Не физически — глубже. И она это чувствует. — Поэтому я, чёрт возьми, знаю тебя, — шепчу я уже, голос почти тонет в тишине между нами. — Настоящую тебя. Точно так же, как и ты знаешь меня. Потому что всё это никогда не было спектаклем для других. Это всё было по-настоящему, Нова. И с последним словом внутри становится чуть легче. Не спокойнее — просто тише. Я сказал это. Всё, что копилось. Всё, что прятал. Всё, что боялся потерять. Теперь это у её ног. И она может сделать с этим всё, что захочет. — Ты можешь продолжать не верить в это, — как в последний раз выдыхаю я, голос уже полностью сломанный, севший от сдерживаемых эмоций, и мне ничего не остаётся, кроме как почти шептать. Она сидит в полуметре от меня на чёртовой кровати, кутается в одеяло, будто я опасность, будто я угроза, а не человек, который впервые в жизни так отчаянно хочет просто остаться. А я даже не могу коснуться её. Не могу сделать ни шага ближе, потому что каждое её движение назад — это будто удар по сердцу. — Можешь продолжать убегать от меня, бороться со мной, убеждать себя и меня, что всё это было ложью... но... Я смотрю ей в глаза, пытаясь выловить в них хоть что-то — один единственный проблеск, намёк на надежду, на ответ, на взаимность. Но в них — океан непролитых слёз, и это убивает меня медленно, методично. — Это не изменит моих чувств к тебе, Нова, — говорю с нажимом, но уже без силы. — И я буду доказывать их тебе всю свою чёртову жизнь, если ты мне это позволишь. Потому что для меня это никогда не было игрой. Каждое слово будто срывает с меня кожу. Я стою перед ней обнажённый — не телом, а чувствами. Мне больно слышать, как она сомневается, как прячется, но я понимаю: это её страх говорит. А не сердце. И всё, чего я хочу — доказать, что больше ей не нужно убегать. — Я хочу знать, как ты себя чувствуешь. Каждый день. Хочу дарить тебе цветы, водить тебя на свидания, — голос становится ниже, глубже, от усталости, от любви. — Хочу, чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю. Что я выбираю тебя. Что все твои страхи только в твоей голове... и я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Моя грудь вздымается тяжело, почти болезненно. Я выжидаю. Жду хоть какого-то движения. Хоть одной искры. — Ты — это всё, что я когда-либо хотел, Нова. И она наконец двигается. Привстаёт. Медленно, будто преодолевая внутреннюю пропасть. Становится на колени и, почти не дыша, тянется ко мне по постели, крошечными движениями, будто каждое приближение — борьба с собственной тенью. Слёзы одна за другой касаются её щёк, и я смотрю, как они падают. Сердце сжимается. — Джордан, — её голос ломкий, едва слышный, но для меня он — громче любого крика, потому что в нём — правда. — Мне правда страшно... И в этих четырёх словах — такой коктейль боли, растерянности и какой-то едва заметной, почти призрачной надежды, что мне становится трудно дышать. — Потому что если в итоге ты разобьёшь мне сердце... я этого не переживу, — выдыхает она, почти теряя голос. — Ты знаешь, что я не сделаю этого, — отвечаю сразу, тихо, срываясь. Мне хочется прикоснуться к ней. Но я боюсь испугать, боюсь всё снова сломать. Поэтому только глазами пробегаю по её лицу — ищу ответы на те вопросы, что не могу произнести вслух. — Я не узнаю этого, пока не проверю, — шепчет она и тянется ко мне. И это всё. Этого достаточно. Этого одного шага навстречу — достаточно, чтобы я знал: она моя. Я отвечаю тем же, дёргаясь вперёд, обхватывая её ладонями за лицо, и целую. Жадно. Осторожно. Со всем, что есть во мне. Она сдаётся. Она рискует. Она выбирает меня — как и я, чёрт возьми, выбрал её. Поцелуй сначала рвётся наружу через всю накопившуюся боль, голод, желание. Я притягиваю её ближе, не отрываясь, будто задыхаюсь без неё. Моя ладонь ложится ей на шею, пальцы скользят вверх к щеке, где ещё остаются капли слёз. Её руки зарываются в мои волосы, как будто она боится, что я исчезну. А потом, как будто одновременно что-то в нас обоих отпускает, поцелуй замедляется. Страсть остаётся, но она смягчается. Становится глубокой, медленной, настоящей. Мы не торопимся. Нам больше некуда спешить. Мы уже здесь. Когда воздух заканчивается, я отрываюсь от неё, всё ещё удерживая в своих объятиях, не позволяя уйти даже на миллиметр. — Но что мы скажем другим? — спрашивает она, глядя прямо в глаза, и голос её дрожит от свежей, хрупкой надежды. — Я разберусь с этим, — отвечаю уверенно, чуть хрипло, заправляя прядь волос за её ухо. — Главное, что мы вместе. По-настоящему, Нова. — В смысле... — она выглядит немного потерянной, сбитой с толку, как будто всё ещё не верит в происходящее. — Как пара? — Да, милая, — тихо хмыкаю я, склоняясь к ней ближе, оставляя быстрый, мягкий поцелуй на её губах. — Как самая настоящая чёртова пара. — Хорошо, — уже чуть увереннее начинает она, — это мне нравится. — Это самое главное, Планета, — я снова целую ее в лоб, сильнее прижимая к себе, стараясь как можно скорее сменить тему, чтобы она наконец полностью расслабилась, — ты голодная? Думаю, мы еще успеваем на завтрак. — Да, — кивает она, прерывисто вздыхая, все еще пытаясь прийти в себя после слез, — мне нужно пару минут, чтобы собраться. — Хорошо, — я нехотя отпускаю ее, когда она все еще прикрывается чертовым одеялом, — пойдем, как только ты будешь готова. И сейчас она сама тянется ко мне, чтобы поцеловать, и это, черт возьми, самое лучшее чувство на свете. Ее губы мягкие, осторожные, будто она тоже боится, что всё это только сон. Но я чувствую в этом поцелуе решение — неуверенное, хрупкое, но её собственное. Она не прячется от чувств, а наоборот, делает шаг навстречу. И я вижу: она верит, пусть и на миллиметр — но верит. Она стягивает с меня одеяло и утаскивает с собой в ванную, прикрываясь им, заставляя меня рассмеяться от ее хитрой, но искренней улыбки. Она точно знает, как выглядит сейчас, и ей это определённо нравится. В отличие от неё я не спешу прикрываться, и она успевает кинуть быстрый взгляд через плечо на мой член, прежде чем скрыться в ванной. Я улыбаюсь — от нее, от этой утренней лёгкости после ночи, которая могла бы всё разрушить, но сделала только крепче. Когда она просит Алексу включить её плейлист для сборов, я едва ли удерживаю смешок. Её привычки такие живые, будто мы давно живем вместе. Я нехотя, очень лениво, от переизбытка чувств к девяти утра встаю с постели. Надеваю чистые боксеры, собираю последствия прошлой ночи с пола — её платье у окна, которое я старался снять как можно скорее, моя рубашка и брюки чуть ближе к кровати, её чертовы бесшовные трусики — и всё это вызывает у меня такой идиотский, но довольный внутренний смех. Я натягиваю белую футболку и чёрные свободные джинсы, в которых будет не жарко в январском Майами. Беру в руки телефон, хотя не хочу видеть ни одного уведомления. Папе пишу, что всё хорошо, потому что он седьмым сообщением уже почти в панике. Отвечаю Тео, который в десятом смс переводит тему со "статьи" на "где завтрак", и то же самое пишу Харпер, от которой только что прилетело сорок шестое сообщение. Нова выходит из ванны — уже причесанная, с лёгкими волнами в волосах. От слёз не осталось следа, только румянец от макияжа. На ней отельный халат, и она подходит ближе, внимательно вглядываясь в мою шею. — Ох, Джордан, прости, — она держит меня за плечи, аккуратно оттягивая ворот футболки, чтобы получше рассмотреть, — сильно болит? Может быть, стоит приложить лёд? Я не хотела, я... — Нова, — я тяну её к себе, подальше от её собственных следов на моём теле, — ты не должна переживать об этом, хорошо? Просто несколько царапин. Я даже не знал, что они там, пока ты не сказала. — Точно не болит? — она чуть хмурится, прижимаясь ко мне, обнимая за талию. Я глажу её ладонями по спине, медленно, будто запоминая. — Точно, — уверяю я, целуя её в макушку, — и я рад, что они есть у меня. Потому что их оставила ты. Она слегка смущается, опуская глаза, но в этой тишине между нами рождается что-то новое. Она улыбается — тепло, будто я дал ей право быть собой, без страха. — Хорошо, — кивает она, — я переоденусь, и можем идти. Я отпускаю её в гардеробную и сам плетусь в ванную. Умываюсь, чищу зубы и едва ли не пританцовываю под её плейлист не сразу замечая этого. Всё сложилось. Мы наконец-то вместе. И теперь весь мир может подождать. Когда я возвращаюсь в комнату, она уже в белой обтягивающей футболке, из-под которой видны силуэты её сосков. Она не носит лифчики, и, чёрт возьми, как же мне это нравится. На ней чёрные джинсовые шорты, чуть выше середины бедра. Она сидит на кровати и шнурует кеды, будто это обычное утро. Но мы оба знаем, что это не так. Мы обмениваемся поцелуями, обнимаемся, держимся за руки, выходя из комнаты. И весь этот короткий путь до лестницы — уже часть какой-то новой жизни. Мы улыбаемся друг другу, болтаем, смеёмся, и всё кажется правильным. В банкетном зале, где вчера была свадьба, уже готов шведский стол, собирая вокруг себя несколько гостей. Все как будто по привычки занимают свои вчерашние места — несколько друзей Харпер за их столом, дальние родственники Винса за другим. Я замечаю Тренера Зальцмана с Викторией — они болтают, не замечая никого вокруг. А к нам спешит Тео, как всегда шумно и со скоростью пули. — Ну наконец-то, — выдает он, и я, стоя за спиной Планеты, медленно качаю ему головой, чтобы он не поднимал тему со статьёй. — Хоть кто-то пошёл на завтрак. Я думал, мне ничего не достанется, пока половина из вас спит. ...и мы просто завтракаем втроем. Спокойно, без драмы, без расспросов. Просто болтаем, смеемся, когда я по привычке ворую у Новы блинчики с шоколадом, а она пьет и свой мятный чай, и мое капучино. Я наблюдаю, как она улыбается, как двигает плечом, когда я снова краду у нее кусочек, и как будто впервые за долгое время чувствую внутри настоящее спокойствие. Позднее к нам присоединяется Спенсер, садится за наш стол, хотя раньше предпочитал быть один — и в его взгляде нет ни упрека, ни сомнений. Он смотрит прямо на меня, как будто оценивает что-то, что наконец встало на свои места, и едва кивает, почти одобрительно, как будто принимает все это. Винс и Харпер тоже садятся с нами, принимая поздравления, смеясь и не задавая ни одного вопроса — за это я им благодарен сильнее, чем могу показать. Потому что благодаря им всем у Новы появляется возможность просто быть, просто дышать, смеяться над шутками Тео, сиять, пока что-то рассказывает Харпер, обещая Винсу написать его кузине, которая обожает ее книги. И все действительно наконец идеально. Почти... пока чертов Мэтью Питерс не входит в зал, медленно, но громко, вызывающе аплодируя. — Так, так, так, — с мерзкой самодовольной ухмылкой выдает он, подходя к нашему столу, — а вот и наши актеры без Оскара. — Тебе лучше прекратить это, — мгновенно отвечаю я, резче, чем собирался. Мышцы напрягаются почти сразу, челюсть будто сжата тисками, а рука инстинктивно стискивает край стола. Удар в грудную клетку — не физически, но будто настоящим кулаком. Я даже не должен спрашивать, зачем он это делает — я знаю. Он хочет крови. Хочет шоу. Хочет, чтобы я вышел из себя. Потому что если я сорвусь — он получит все. — Правда? Хорошо, — он строит из себя идиота, наигранно кивая, — сразу после того, как вы закончите свой чертов спектакль. Он говорит громче, его голос тянет к себе взгляды, и я чувствую, как злость растет во мне, как глухой гул. Как будто что-то обжигает изнутри. Я замечаю, как плечи Новы вздрагивают, как она инстинктивно отстраняется, будто это все снова касается только ее. Она замыкается. А я не могу этого допустить. Под столом я беру ее за руку — крепко, уверенно, чуть прижимаю пальцы к ее коже, будто сам прошу: останься здесь со мной. Потому что если она уйдет в себя — я потеряю контроль. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — слова вырываются из горла хрипло, на пределе. Еще чуть-чуть, и я просто врежу ему. Потому что я мечтаю об этом уже четыре года. Он всегда знал, куда бить, и сейчас он снова попадает точно в цель — в нее. — А я думаю, имею, — хмыкает он, и от этого звука меня перекрывает, — потому что считаю, что чертова статейка нихрена не права. Не Нова заплатила тебе за роман, а ты ей. Потому что знал, что по-другому тренер тебя обменяет. А она просто зацепилась за возможность. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти врезаются в ладони. Злость становится такой плотной, будто ее можно потрогать. Он не просто говорит о нас — он пытается переписать нашу историю, стереть все, что между нами действительно есть. Планета выглядит так, словно её душу только что вывернули наизнанку — глаза испуганные, губы дрожат, и она не может даже вымолвить слово. Я сжимаю ее руку крепче, чтобы напомнить ей: она не одна. И, возможно, сам себе, чтобы не встать и не врезать Питерсу прямо здесь. — Тебе лучше уйти, Мэтью, — вместо меня говорит Винс, вставая из-за стола. — А вы все знали это, да? — Питерс бросает на всех хмурый, полный яда взгляд. — Знали и помогали ему, пока он всех нас тянул на дно с этой девчонкой. — Поаккуратнее с выражениями, — Тео встает следом, и его голос звучит твердо. И этот его жест... он поражает меня. — Нет, — Мэтью хмыкает, злорадно, — это вы аккуратнее. Это не я набил чертову татуировку с фальшивкой. Я уже почти встаю, в висках стучит кровь, я больше не могу — он не смеет говорить о ней так. Не смеет делать из нее дешевую манипуляторшу. Но прежде чем я двигаюсь, тяжелая рука ложится мне на плечо. Спенсер. Он поднимается первым, сдержанный, но твердый, как скала. — Тебе лучше взять свои слова назад, Мэтью, — вдруг с другого конца зала звучит голос, который я бы никогда не ждал в такой момент. — Но они, блядь, обманывали всех, Тренер! Манипулировали и... — захлебывается Питерс. — Ты этого не знаешь, — отрезает Зальцман. Его голос — словно холодная волна, обрушившаяся на комнату: — Если бы мы все верили желтой прессе, Оливия бы давно бросила тебя, осознав, что ты всё-таки изменяешь ей. — Но... — Без "но", — голос тренера уже не просто резкий, он финальный. — Никто не собирается оправдываться перед тобой. Я встаю. Медленно, но решительно. Голос у меня низкий, почти шепот, но он звучит как удар: — Тебе следует свалить отсюда нахер. — Он прав, Мэтью, — добавляет тренер. — Или ты ждешь, что я начну оправдываться перед тобой за то, что Джордан остался в Орлах не только из-за того, что начал встречаться с Новой? — Вы все, блять, не в себе... — с отвращением бросает Питерс, оглядывая всех нас. Он пинает свободный стул за соседним столом и уходит, громко матерясь, а дверь с грохотом захлопывается. Наступает тишина. Тяжелая, как перед бурей. Планета выдыхает — коротко, дрожащим вдохом, и я чувствую, как её пальцы хватаются за мои, когда я возвращаюсь к ней. Я знаю, что должен быть тем, кто это закончит, кто объяснится, кто расставит всё по своим местам, наконец, честно и открыто — перед друзьями, перед командой, перед ней. Я уже открываю рот: — Мы... — начинаю я. — Нет, — отрезает Тео, спокойно, но твердо, — ничего из этого не наше дело. И никому из нас не нужны объяснения. Мы не слепые. Он говорит это так просто, как будто это очевидно, как будто это никогда не требовало доказательств, и это... ударят меня каким-то темплом. Потому что я был готов к защите, к оправданиям, к острой боли недоверия — но ее не последовало. Спенсер, не произнеся ни слова, уверенно, но мягко кивает, возвращаясь к завтраку, и в этом жесте столько спокойствия и принятия, что мне хочется сжать в ладони каждый момент этой утренней реальности. Харпер, как всегда, улыбается по-человечески, с теплом, в котором нет ни капли осуждения, а Винс — чёрт возьми, Винс — просто пожимает плечами, как будто всё это было ерундой, о которой не стоит беспокоиться. Пусть он и Харпер знали с самого начала — знали, что между мной и Планетой лишь договоренность, которая превращалась в настоящие чувства... — они не требуют объяснений, не хотят подробностей. И все это... это чертовски обезоруживает. Потому что это не я заслужил, это всё — из-за неё. — Но если что-то изменится, Нова, у тебя есть мой номер, — хмыкает Тео, и весь стол взрывается смехом. Он снова спасает нас как умеет — шуткой, легкостью, тем, что сбрасывает груз со всех плеч. Я смеюсь вместе со всеми, и Планета уже не дрожит, она смеётся тоже, прячется у меня на плече, как будто всё это только начало, и я не могу дышать от того, как хорошо. Я поворачиваюсь к Тренеру. Его взгляд тяжелый, но добрый. Он кивает, будто говорит «ты справился», и я киваю в ответ — в знак уважения, благодарности и молчаливого понимания. Потому что сейчас — они все на моей стороне. Не потому что я кого-то убедил, не потому что был прав или потому что заслужил это сам. А потому что они верят мне. Нам. Верят в то, как я смотрю на неё. Как держу её за руку. Как больше не прячусь. И это ошеломляет. Это не просто доверие — это принятие. И это она. Всё — благодаря ей. Как будто с её появлением в моей жизни что-то встало на свои места. Как будто именно она была тем самым недостающим фрагментом, которого не хватало, чтобы и моя жизнь, и я сам, и даже эти отношения с командой, наконец сложились в нечто настоящее. Она изменила меня. Не потому что требовала этого — а потому что была собой. Потому что любила меня — даже когда боялась. Потому что осталась — даже когда могла уйти. Она подарила мне себя, свою любовь, свои страхи и веру в то, что мы справимся. Но самое удивительное — она подарила мне не только это. Своим существованием она будто открыла двери, за которыми стояли — искренние, настоящие — мои друзья. Не знакомые, не коллеги по команде, а именно друзья. Те, кому можно не объяснять. Те, кто просто рядом. Потому что верят. Потому что видят. Потому что любят — даже меня. «Иногда кажется, что всё просто: день сменяет ночь, ты идёшь по маршруту, который, кажется, проложен кем-то задолго до тебя. Всё предсказуемо — радость приходит как гость, тревога уходит как тень, и ты будто бы умеешь с этим жить. Ты не задаешь лишних вопросов, потому что боишься услышать ответы, к которым не готов. Кажется, что ты держишь всё под контролем, но в какой-то момент обнаруживаешь себя у края. Обрыв. Глубокий, острый, и до боли реальный. Стоять на этом краю — всё равно что смотреть в зеркало, где отражается не лицо, а суть. То, что ты прятал, гасил, отодвигал — оно встаёт перед тобой в полный рост. Обойти его невозможно, вернуться назад — ещё более разрушительно. Всё, что остаётся — решать. Ты зависаешь в этом «почти», где одна часть тебя уже падает, а другая отчаянно цепляется за ветку здравого смысла. Сердце шумит громче ветра, руки дрожат, но внутри начинает шептать что-то очень тихое, почти невесомое: «прыгай». И ты прыгаешь. Не потому что уверен. Не потому что готов. А потому что не прыгнуть — значит навсегда остаться в полумраке. Ты не видишь, куда, не знаешь, будет ли больно, но прыгаешь. Это не смелость — скорее необходимость. Странное, необъяснимое доверие к себе. К жизни. К тому, что если ты выбрал это — значит, справишься. И вот ты падаешь. Стремительно, без страховки, как будто всё внутри сгорает, но за этим — тишина. Легкость. Воздух. И ты — жив. Бывает, приземление оставляет синяки. Иногда — шрамы. Что-то в тебе ломается, что-то отмирает навсегда. Но ты оборачиваешься — и видишь, где оказался. Там, где дышится полной грудью. Где цвет рассвета другой. Где касание к миру — настоящее. Это не победа. Это... обретение. Новая точка отсчёта, где всё, что ты пережил, начинает иметь смысл. Потому что ты рискнул. Потому что осмелился сказать жизни «да», даже не зная, услышит ли она. И она услышала. Теперь всё по-настоящему. Даже если слишком хорошо, чтобы быть правдой. Это твоя правда. Ты её выбрал. Ты в ней остался.» От автора: вы же не думали что это станет причиной их расставания, верно?) Безумно жду ваших комментариев!