За стенами

Вместе со слугой внутрь залы ввалился звонкий, колючий, объёмистый вихрь; Сан поспешил обернуться на него, впутавшегося под кудри. Каблучки сладко отстукивали каждую упавшую в песочных часах крупинку. — Он прибыл, Ваше Величество! — тонкий рослый мужчина, выпучив глаза, невольно ухватился пальцами за рельеф вдоль арочной двери, голос его скомканно и хрипло трясся. Сан тотчас поджал губы, отбрасывая волосы за спину, и расправил плечи. В какофонию и без того оглушающего треска обуви вплёлся ещё один звук — его собственные туфли начищенными концами брязгали, эхом разлетаясь повсюду, и шелковистый тяжёлый плащ, пушащийся мехами, подлетел на воздухе. Слуга учтиво отшагнул в сторону, переминаясь с ноги на ногу да так и не зная, что делать. Коротко шевельнув ртом, Сан скрылся в иссиня-мрачных коридорах, торопясь настолько, что слабое свечение пламени тут да там тлело и колыхалось на ветру. Очередная свеча, кажется, даже затухла, он сощурился, высматривая канделябр на витиеватой подставке внимательнее, лишь бы не пропустить, лишь бы скорее юркнуть в те, другие коридоры, сплошь ломающиеся смутными тенями. Несколько шагов от поворота, всего десять-пятнадцать, неловкое, нервное движение плечом, запах плавленого воска над верхней губой — и позолоченная ножка исходящей пепельным дымом свечи едва виднеется, если приблизить лицо вплотную. Сан свёл брови, подцепляя её пальцами. Пасть полностью перекроенного дворца, кичащегося бархатистыми алыми стенами и сверкающими полами, разверзлась, отвратительно разверзлась, комья горькой пыли разлетелись во все стороны. Пришлось неровным и слегка напряжённым движением утереть её ошмётки с кончика отчего-то взмокшего носа, широкий рукав вновь скатился по запястью. Тонкая дорожка, виднелось, исходила по-лунному серебристым светом издалека, она манила, она выстраданно плакала крошечными дождевыми каплями, ведущими вовнутрь. Сан невольно содрогнулся от мысли, что всё это, быть может, понарошку, и в самом деле темнота просто-напросто укрывает багровый отблеск в этих водянистых всплесках. За спиной со скрежетом сомкнулись стены. Глаза опасно — опасливо — померкли, и он, торопливо стягивая плащ прямо так, на ходу, распахнул двери перед собой. То серебристое свечение на поверку оказалось абсолютно белым. Плавная, мягкая на своих изгибах фигура обернулась, и из-под настолько же длинных, настолько же мягких, как у него самого, волос, показались покрытые холодностью глаза. Без лишних слов, даже двери за собой не прикрыв, Сан опал на колени подле неё, взмахнул меховым полотном на густом от волнения воздухе, завороженно проследил, как слегка антрацитовая шубка — для него — шубка, никак иначе — укрывает плечи своими густыми складками. — Ты здесь, — прижавшись кончиком носа к влажно пахнущим волосам, прошептал Сан и прикрыл глаза, оставляя себе немного пространства для вольности. По высокому окошку под потолком нещадно хлестал дождь, ледяно-ой дождь, в нём едва ли могли промелькнуть высокие крики людей извне, треск костей и подавно. Восстание пылало отвратительным кроваво-чёрным огнём, что полыхал отчего-то красными всполохами факелов; в железные ворота ломились вовсю. Уён укутался в серую шкурку сильнее, втолкал лицо аж по переносицу под неё, блаженно дрогнул ресницами и отозвался: — Я здесь, душа моя, — высокий, ласковый тембр мурашками от нехватки свежего кислорода закололся под подбородком. Сан притёрся ещё плотнее, наверняка щекоча нежную и восприимчивую кожу, побледневшую на несколько оттенков за время Уёнового отсутствия, но тот лишь хмыкнул. В своей манере — и облегчённый горячий выдох колыхнул тяжёлые от влаги кудри — чопорно, наверняка дуя губы и щурясь. — Ну, что ты? Что ты? — Соскучился, — честно признался Сан практически без голоса, он его запросто лишался каждый раз, стоило только Уёну спустя чудовищные месяцы разлуки оказаться рядом. Принц враждебного королевства слегка наклонил голову, снова усмехнувшись. На собственных пальцах оказались жаркие и по-осторожному родные пальцы, крепко переплетаясь. Каждая из ладоней утонула в складках ещё чуть тёплого плаща. Сан крепко зажмурился, наслаждаясь, впитывая в себя это прикосновение, пытаясь отсмаковать его без остатка, так, чтобы захлебнуться им и пасть к чужим ногам; но Уён держал крепко, до приторного тесно — едва ли дыхание не разделяли. Вопли со стороны улицы, раскачивающие покрытые решёткой стёкла, казались в эти секунды какими-то больно уж далёкими, незначительными… Отец серьёзно вёл бородкой незадолго до смерти: не смей кануть в небытие из-за какой-то там любви. Девушек на свете — множества множеств, а страна у тебя одна. Родная. Ничем не заменимая. Так держись за неё, держи-ись за свой мир, он ох как важен. Слышишь меня? — И я соскучился. Девушек-то, быть может, множества, молодых людей — и того больше, а Уён — он один, оди-ин такой, Сан не верил ни во что иное. Дай ему один только повод, один неверный взгляд или укоризненный вздох… Каждый из несогласных бы отправился на виселицу. Бушевало восстание, страна обросла шипованным и убийственным огнём, вдоль улиц несло сладковатым ароматом жжённой плоти и поржавевшим железом. А Сан глядел лишь на то, как восхитительно гладила луна слегка округлые черты спрятанного в мехах лица, и всё думал: что же ему делать… что же ему с ним делать, теперь-то... Уён вздрогнул, когда лязг металла раздался где-то совсем близко, прямо над их головами, и Сан без задней мысли упрятал его под собой, завешивая широким телом. Ни за какие драгоценности на всём белом свете он бы не согласился оставить его. Пусть дрожит земля, пусть рушатся города… что ж, так и быть, верно отец, верно говорил. Может быть. Под собственными глазами распростёрлась антрацитовая гладь, ровная на каждом блике из-под серебристого свечения извне, она расцеловывала бледноватые черты удивлённо вытянувшегося лица. Лязг повторился, но теперь Уён не вздрогнул. Напротив — слабо, вымученно улыбнулся обескровленным от страха ртом. — Зачем ты вывез меня? — одними губами спросил он, не моргая, как будто не верил, что всё происходит наяву, и прямо сейчас эта несчастная темница, местоположение которой известно одному только королю и его личной охране, сужается до узкой белоснежной точки. Ничто, кроме этой точки не имело смысла. Одна только она — тихий, робкий лоск тёмных кругловатых глаз, что одних, что вторых. Взглядом ко взгляду, телом к телу. Пропустив разморённый выдох, Уён протянул легко трусящую руку навстречу, и Сан тут же прильнул к ней; ладонь его со всем рвением и заботой приласкала, прикасаясь большим пальцем под рядом жидковатых нижних ресниц. Чуть приоткрыв глаза, король взглянул на него исподлобья, трепетно, отяжелённо и терпко, в нём будто смешалось всё, что когда бы только ни могло проявиться. Плавучий, жалобный блеск стали, вживлённой в серебристую луну. — Разве мог я тебя оставить? — честно отозвался он, прикрыв глаз от ошеломляющего жара чужих рук. — Бросить там, где всё теперь объято огнём? — А ты? Твоё королевство — что станет с ним? Сан воздушно усмехнулся, и принц чуть не отпрянул, напряжённый до предела. Он держался спокойно, ровно, так, как его выучили и вымучили, но плавучего переживания из морщинок не убрать. Они топорщились плотными полосами у глаз, бороздами плыли вдоль смявшихся губ; Сан, облизнувшись, обронил взгляд на особенно чернеющее на остальном фоне пятнышко, прячущееся на нижней, слегка припухшей. И возвратил к доверчивым глазам. — Как видишь, — необыкновенно просто признался он. — Мир сыплется. — И из-за чего это всё, — Уён приблизился, нежно обуревая собственным редким дыханием темнеющее в отсутствие света лицо. — Из-за нашей вражды. — Был ли у нас выход? — У тебя. У тебя был выход, — Сан только поджал губы, перехватывая, казалось, уже напрочь прилипшую к коже ладонь, мокрую от нервного пота, и с чувством вжался губами в явно проступающие костяшки. Так и смотрел исподлобья, открыто, как никогда доверчиво, будто знал, что если всё же оставит этот мир — так или иначе не будет окружён страданием. И металл не был важен, и пролитая кровь — сумасшествие, ропотно разошлись бы советчики, какое же, дьявол побери, сумасшествие, — пока Уён с молчаливым интересом и восхищением смотрел на него, впервые за столько времени оказавшийся рядом, прикрывшийся его, Сана, увесистым плащом, всё меркло. Уён смотрел откровенно, но отдалённо встревоженно. Он едва разомкнул ссохшиеся губы, чтобы прибавить совершенно очевидно неуместное: — Ты мог оставить меня. Без борьбы за женитьбу не возникло бы… Сан подсобрался, налегая сильнее, так, что теперь практически придавливал его к полу. — Ни в коем случае. — Почему? — Уён зябко свёл плечи, каждая из его черт приобрела ещё более мягкую, правильную форму. Он весь был соткан из далёкого звёздного света, призванного целовать некогда смуглые, теперь — бледные щёки, сверкать небесной лазурью в глазах; Сан видел его Божеством, и даже падение целых империй не смогло бы всколыхнуть какой-то надуманный долг. А он бы-ыл надуманным — ему это тщательно, методично вколачивали с самого детства. Говорили: ты — будущий король. Ты — защитник. Ты — встанешь стеной за то, что предки воссоздавали из давнего пепла. Он следовал этому убеждению, щепетильно обмываясь драгоценностями и мехами, стуча каблуком о паркет, горделиво придерживая меч сильной рукой, когда расхаживал по выдраенному начисто дворцу. А потом Уён трогательно обернулся на него, когда вокруг трепыхались отзвуки скулящей скрипки, и бал восходил в свой зенит. И всё обрушилось. Не так, как теперь… обрушились возведённые учением стены, за которыми, ему говорили, один лишь сплошной мрак да грязь, и думать страшно. Все они лгали. Освежающее, живое и ясное, как самый солнечный июльский день. Никакие ароматы кустарниковых роз не смели вставать вровень с умиротворением, что нёс Уён, маня за собой, требовательно умоляя Сана переступить эти обломки павших убеждений. Он сделал шаг. Сделал ещё шаг. И ещё, и ещё, и ещё. И в момент, когда он думал, будто захлёбывается в обязательствах, Уён находил его на очередном балу, с силой вытаскивая из этого удушающего моря. Он восхитительно изгибался в его руках, заправляя волосы за пунцовые уши, улыбался так сладко, что хотелось челюсти сжимать, путался пальцами в густых кудрях и смущённо смеялся куда-то в макушку, прижимая к своей груди. Сану не позволили просить его руки — сердце давно уже лежало, обнажённое, подле собственного, — но он, стоило полагать, был воспитан истинным королём. Рвался к своему, к своему, сдирая руки и лицо в кровь. А на той стороне его ждало одно сплошное умиротворение. О стекло снаружи вновь ударилось что-то, тяжёлое, моклое, Уён беспокойно метнулся глазами в сторону, но Сан вскоре вновь прижался к его пальцам влажными и солёными губами, растягивая рот в добродушной, совершенно радостной улыбке. — Что я знаю точно — никогда бы не пожертвовал тобой ради мира, — тихо, интимно произнёс он, как признание, как самое личное, в чём бы только ни мог сознаться, и Уён на это только дрогнул, поджимая плечи. Гул нарастал, отдавая беспокойными мурашками под нёбом. Луна окрашивалась в багряный. Сан склонился над ним сильнее, припадая губами к полуприкрытым векам, сжал чужую руку крепче, чувствуя, как неистово пульсирует в груди — отчаяние ли, счастье ли, рассудить никак не получалось. — Мы сбежим, — он твёрдо застыл, подцепляя шубку на покатых плечах так, чтобы набросить её на своё плечо тоже — совсем немного, лишь бы только оказаться ближе. — Позволь мне… И Уён, окончательно канув в сладостную дрёму, отдался ему всецело, слегка поворачивая голову так, чтобы каждое из произнесённых слов окончательно растворилось исключительно между их губ. Чтобы ни одна из треснувших крупиц того, наружного, не посмела примешаться к чуткому и неожиданно простому: — Позволю, — Сан обнадёживающе рассмеялся, этот звук Уён с усилием вобрал в себя, прикрывая глаза, чувствуя, как сахарно оседает на них влага от поцелуев, прежде чем его обнимут. Он без особенного смысла качнул головой, полностью отдаваясь во власть того, кто, затеяв неосуществимое, собирался размашистыми шагами идти прямо до конца. — Веди нас.