По ту сторону пшеничного поля

Тот день с самого начала показался Гете... странным. Начался он с неприятной тяжести во всём теле. Голова отказывалась соображать, лёгкая боль вилась в виске и пульсировала. Неприятно. И, честно признаться, он не собирался никуда выходить из покоев и никого принимать сегодня. Приказ служанке не беспокоить его был отдан через десять минут после осознания, что голова на здравые решения не способна минимум до вечера. Но уготовано было совсем иное. Опасаясь гнева Цезаря, та же девушка тихо зашла в покои императора и сообщила о том, что ему нужно явиться в тронный зал. Был ли Гета доволен тем, что его дёргают после чёткого указания “не трогать его”? Определённо нет, но от обязанностей своих деваться было некуда – он это понимал. Поэтому, лениво потягиваясь, он поднялся, накинул тогу поверх хитона и, совершенно не торопясь, пошёл в зал. Уже сидя на троне, Гета метал на всех холодный и уставший взгляд. Всем своим видом он показывал, что делает одолжение, находясь здесь и слушая очередной доклад центуриона о какой-то беглянке из Македонии. По свитку с докладом он пробежался тем же безразлично-отстранённым взглядом, свернул его и сжал в руке, возвращая своё внимание к докладу. Рядом, на соседнем троне, сидел старший брат. Каракалла тоже не блистал особым интересом, слушая доклад, но наблюдал за всем с презрительной улыбкой и часто обращал взгляд на младшего брата. Теперь Гете стало понятно: знал, что он не собирался сегодня ничего обсуждать и всё равно настоял на присутствии. — Великие Цезари, пленница сбежала вчера днём во время празднования победы Генерала в Нумидии. Мы нашли её по следам, и она была доставлена в ваши темницы. Допрос проводил трибун Гракх, он решил прибегнуть к розгам, но результата это не принесло... — Ты говоришь... её высекли? — тихо и сдавленно уточнил младший. Центурион напряжённо сглотнул, чувствуя, как в воздухе к тяжёлому запаху ладана, смешанному с терпким ароматом лечебных трав, примешивается что-то ещё. Что-то густое и опасное. — Да, господин. По приказу Цезаря Каракаллы. Она сопротивлялась допросу... Гета медленно поднял взгляд. Его пальцы сжали пергамент до побелевших суставов. В глазах стояла холодная расчётливая ярость, но голос оставался тихим, на грани едва различимого шёпота и шипения. — Я приказывал не трогать её. — и пусть его взгляд по прежнему прожигал Центуриона, Каракалла понимал, что это для него. Но сам не показал ни капли страха перед распалившимся братом. Наоборот тихо засмеялся, мерзко так, насмешливо, в своей привычной манере. Он лениво повернул голову, смотря на брата. Его поза блистала невозмутимостью и безучастностью, словно он и не собирался встревать в разговор, а хотел бы и дальше оставаться в роли наблюдателя. — О, брат мой, ты слишком мягок! Разве можно оставлять без наказания македонскую змею? Гадюку – только головы и лишать! — Голос Каракаллы был полон ленивой праздности. Он своим поступком доволен, даже горд. Но Гета не поворачивался к нему. Голос его оставался ледяным, и лишь дыхание его несколько участилось. — Я сказал – не трогать её. Ты пренебрёг моим словом, когда оно весит не меньше твоего. Но старший лишь пожал плечами, уводя безразличный взгляд от брата и устремляя его куда-то вдаль перед собой. — Словом. Не приказом. Приказы обсуждаются на совете. А пока ты лежишь, разбитый болезнью, кто-то должен принимать решения. Гета тяжело вздохнул, растирая висок пальцами свободной руки, и вновь развернул смятый свиток. Бегая взглядом по строкам, он зацепился лишь за одну: “...представилась Рианой Демициус Ромул.”, – Гета на секунду застыл, сводя брови к переносице. В голове всплыл образ: рыжая с веснушками, всё время проводившая со своей матерью. Он вспомнил всё. Как она смотрела на него когда-то, как она смеялась над ним в саду, как они праздновали День Флоралии. И тогда он тихо выпалил: — Она дочь Ромула. Но старшего это ни капли не тронуло. Он лишь усмехнулся, возвращая взгляд, полный насмешливости, к брату. — И что мне теперь, падать ниц перед девчонкой и вымаливать прощения, целуя ноги? Не смеши, Гета. Гета всю жизнь думал, что брат никогда не сможет удивить его чем-то. Степень его невежества и неблагодарности превосходила все видимые и невидимые границы. Не то, чтобы Гета был учтив или рассыпался в благодарностях всякий раз, когда для него что-то делали, но он имел в себе ту каплю достоинства, что возвышала его над Каракаллой в глазах общества и Сената. Но сейчас его поражало, как резко брат забыл о том, как её отец подарил ему вторую жизнь много лет назад. — Он спас тебе жизнь — резко выдохнул рыжий, всё же устремляя колкий взгляд на брата. Каракалла на секунду потерял дар речи. Лицо его исказила гримаса ярости – он ненавидел, когда ему напоминали о долгах, о слабости. А особенно о том, что он когда-то лежал в лихорадке и этот македонец вопреки вражде вливал в него отвары, от которых горели вены, голова отказывалась соображать, но он... выжил. Сквозь зубы старший Север прорычал: — Сентиментальность тебя погубит, Гета. — А жестокость уже погубила тебя, брат. Зал погрузился в густую, угрожающую тишину. Создавалось впечатление, словно сейчас полетят искры от того, как братья смотрели друг на друга – два императора, два змея в одной яме. Центурион не смел шевелиться, боясь попасть под горячую руку и одновременно с этим мечтая провалиться сквозь мрамор. Гета же, не отводя холодно-разгневанного взгляда с брата процедил: — Мы идём туда. Я лично осмотрю девушку, а потом её доставят во дворец. Поручить моему лучшему лекарю подготовить всё необходимое для лечения. Подготовьте отдельные покои. Каракалла на это резко поднимается с трона и уходит куда-то, хлопнув дверью. Он понимает, что не может ослушаться, понимает, что, фактически, он всё ещё в долгу перед уже мёртвым человеком и его семьёй. Понимает, что теперь ему придётся стелиться перед девчонкой, которая не имеет никакого статуса в их стране. Но он не будет этого делать. Он найдет любой способ, чтобы избавиться от неё как можно скорее, потому что она будет мешать. Гета остался один и отпустил центуриона. Голова разболелась ещё сильнее, боль разливалась по всему телу. Свиток с тихим шорохом упал на мраморный пол, к его ногам, а сам Север тяжело вздохнал и принялся растирать уже оба виска, думая о том, что Ромул сказал ему перед отъездом после Флоралии: “Яд – это не всегда жидкость в кубке. Иногда он льётся из глаз тех, кто должен тебя любить.” И Гета верит, что Риа знает правду. Он получит её – любой ценой. Спустя несколько недель после того, как врачи начали лечение, Гета стал замечать за собой странные, но пока незначительные изменения. Он начал думать о последствиях. Покои, где расположили Риану, оставались тихими и полумрачными. Затянутые тонким египетским полотном окна пропускали лишь рассеянный свет, окрашивая комнату в бледные, дрожащие отблески. В воздухе стоял запах трав и ладана – после работы лекарей эта смесь ощущалась особенно сильно. Раны сегодня уже обработали, но в себя рыжая никак не приходила, хотя веки подрагивали с периодичностью. Рыжие волосы разметались по плечам, на бледном вымученном лице отпечаталось какое-то... беспокойство, а на спине, под лёгким покрывалом, угадывались бинты, пропитанные кровью. Гета приходил стабильно, пару-тройку раз в неделю. И сейчас он сидел возле её постели, подперев подбородок рукой. Он изучал. Не как император пленницу, но как человек призрак прошлого. Сейчас перед ним – не беглянка, а та самая девочка, смеявшаяся, убегая от него в отцовских садах. Которая исчезла в один миг, после смерти Септимия, когда на братьев легли тяготы правления. Он не должен был позволить этому случиться. Но тогда он был молод, глуп и уверен в непогрешимости отца. А теперь... теперь он и сам император, и впервые за долгие годы что-то защемило в груди. Словно указывая, что что-то он делает не так. Это не привычные ярость или гордыня – что-то иное. Что-то, от чего становится стыдно. Это его мир сделал с ней это. Он вздыхает, протягивая руку и едва касаясь холодных хрупких пальцев. Взгляд остаётся сожалеющим и неуверенным. Гета задаёт один и тот же вопрос самому себе. Тихо бормочет себе под нос, хмурясь: — Зачем ты вернулась?.. Он мягко отпускает чужие пальцы и встаёт, уходя к окну. Осторожно отодвигает полотна, смотря на то, как закатное солнце заливает Рим кровавым светом. Мысли спутаны. Он думает о Каракалле, о том, что брат приказал её сечь ради информации, зная, чья она дочь. Зная, что её семья сделала для него, но железно игнорируя это. Плевок в память отца. Плевок в самого Гету, потому что он знал о их чувствах. Раньше он бы просто разозлился. Приказал бы привести кого-нибудь из публичного дома, чтобы снять стресс, выпил бы, забылся. Но сейчас в его груди крутилось что-то другое. Сейчас сердце щемит от одного взгляда на девушку. От мысли, что она может не очнуться. Что он останется в этой темноте совсем один. Гета прикрывает глаза, растирая шею. В его взгляде не привычная ярость, а что-то новое. Что-то, от чего внутри холодело. Он всегда знал, что Каракалла – чудовище. Но сейчас он понял: он допустил это. Потому что был слишком занят собой, пирами, властью. Потому что думал, что жестокость – это сила. Но глядя на Рин, он задумался: а так ли это в действительности? Каракалла сломал её. Вероятно, не надолго. Сначала это вызвало страх, теперь он перетёк в отвращение. Гета никогда не считал брата сильным. И он никогда не был таким по своей сути. Каракалла умело манипулировал и за счет этого брал то, что было нужно ему. Это не сила. Это хитрость. Но теперь, когда всё прояснилось, стоит вернуться к реальности. Поскольку в покоях Каракаллы ситуация разворачивалась ровно следующим образом: старший Север расхаживал по комнате, шлёпая босыми ногами по мраморному полу. Тревожные тени от масляных ламп то и дело плясали на стенах. Лицо его было искажено яростью, а пальцы судорожно сжимали кубок с недопитым вином – он уже давно перестал быть напитком, превратившись лишь в предмет, который можно швырнуть в стену. — Он осмелился... осмелился! Угрожать мне, как будто я – какой-то префект, чьи распоряжения можно вот так просто отменить! Из-за какой-то македонской шлюхи! В этот момент он с размаху швырнул кубок в стену. Вино по светлой поверхности разбрызгалось, точно кровь. Макрин стоял чуть поодаль, наблюдая за бурей в глазах императора. Лицо его всё это время оставалось непроницаемо, но в глазах – холодный расчёт. Голос так же оставался спокойным, но в нём проскакивали ядовитые нотки. — Гета всегда был слаб. Но теперь... теперь он ставит твоё слово ниже своей прихоти. Каракалла резко обернулся. Во взгляде плясали черти, в нём не осталось и капли прежней ясности. — “Она дочь Ромула!”, – он цепляется за это, словно этот старый пёс ещё что-то значит! Макрин выдерживает паузу, что-то недолго обдумывая, и расплывается в улыбке, наконец додумавшись до того, чего он так желал. — А если... она значит больше, чем мы думаем? Старший Север замирает, а префект продолжает свою мысль, искусно вплетая яд в каждое слово: — Она исчезла на годы. А теперь возвращается, как раз когда в провинциях зреет недовольство. Когда слухи о... разделе власти между вами уже дошли до Галлии и Сирии. Он заметил, как император сжимает кулаки. Понял – попал точно в цель, – и тише, более доверительным тоном добавил: — Кто знает, может, она пришла не одна? Может, она уже шепчет Гете что-то, что нам не понравится... Каракалла резко хватает его за тунику и хмурится, не понимая хода его мысли. Он практически шипит: — Ты на что намекаешь? — Я намекаю на то, что верность Рианы... сомнительна. А Гета слишком увлечён, чтобы это видеть. Каракалла на только ему понятном импульсе оттолкнул Макрина и снова принялся шагать туда-сюда по комнате. В голове роятся подозрения, гнев, страх. Он ненавидит Гету. Ненавидит Риану. Ненавидит всех, кто может встать между ним и абсолютной властью. — Что ты предлагаешь? — выпалил он, вновь обернувшись к префекту. А Макрин опускает глаза, скрывая едкую улыбку. Рыба клюнула, его план начинает работать. — Устранить угрозу. Пока не поздно. В этот момент Каракалла серьёзно задумался, но Макрин уже видит будущее: хаос, кровь, двух мёртвых братьев, которых сгубила их бездумность... и себя на троне. А Риана? Риана – лишь первая пешка, которую необходимо убрать с доски.