По ту сторону пшеничного поля

Воздух пропитала густая ненависть. Улицы Рима сквозили ненавистью, людским гневом. Каменные стены дышали вместе с народом, поднимающим пыль в воздух на пути к императорским палатам — убийство генерала стало последней каплей их терпения. Город ревел. Глухой, непрерывный гул десятков тысяч глоток, в котором отдельные слова разобрать уже не представлялось возможным. Лишь единый, утробный клич: «Правосудия!», «Отмщения!», «За Акация! За Рим!». Этот гневный рокот пробирался через мраморные стены. Обстановку не разряжали ни благовония в золотых курильницах, ни мягкий свет масляных ламп, которых было не так много, как во дворце, но для освещения небольшого помещения их вполне хватало. Тени от тусклого света плясали на исписанных фресками стенах, нагоняя и без того сильного напряжения. В центре застывшей бури, у большого стола с картой империи, стояли два брата. Обычно безразличное и безучастное лицо Геты вновь было искажено гримасой гнева и страха. — Я же предупреждал тебя! — его голос, срывающийся на высокой ноте, резал тишину. — Я говорил, что Акаций для них больше, чем просто военная фигура! Он – символ! Убить его на арене... Это не сила, брат! Это опрометчивость! Слепота! Но кто же такой Септимий Бассиан, чтобы слушать глупого младшего брата! Действительно! Каракалла стоял напротив, с противоположной стороны стола, широко расставив ноги, будто готовясь к бою. Его пальцы сжимали деревянный край так, что костяшки побелели. В его глазах горел холодный, нечеловеческий огонь – смесь ярости, презрения и странного, почти экстатического упоения хаосом, который он сам и породил. — Они поймут силу, — прошипел он, не повышая голоса, но его тишина была более угрожающей, чем вопли брата. — Они будут кормиться из моей руки и бояться моей тени. Они забыли, кто здесь Императоры. Я напомнил. Акаций был мятежной собакой. Собак убивают. — Вот только что-то они не сильно боятся! Слышишь?! — Гета отчаянно махнул рукой в сторону окон. — Они хотят нашей крови! В стороне, вполоборота к братьям, неподвижно, как статуя, стоял Макрин. Его лицо, всегда являвшее собой маску каракалльского прихвостня, ничего не выражало. Лишь глаза, маленькие и острые, как у змеи, скользили с одного императора на другого, впитывая каждое слово, каждый вздох. Здесь он был расчетливым хищником в клетке с двумя растерянными тиграми, и его время еще не пришло. Как и всегда, мужчина тенью стоял и выжидал подходящего момента. Быть может, чтобы напустить кому-то пыли в глаза, а, возможно, и совершить кое-что посерьёзнее… У самого края комнаты, в глубоком кресле, сидела Риана. Ее рыжие волосы, обычно яркие, как медь, сейчас казались тусклыми в полумраке. Она не смотрела на ссорящихся братьев. Ее взгляд был прикован к темно-бордовой ткани окон, за которыми бушевал город. Каждый новый всплеск криков, доносящийся оттуда, заставлял девушку вздрагивать. Рядом с ней, на низком табурете, примостилась ее служанка Невада. Темноволосая, с большими, полными тревоги глазами, она тихо гладила холодную, дрожащую руку своей госпожи. — Риа, успокойся, прошу тебя, — шептала она, едва слышно. — Стены крепки. Преторианцы не пропустят эту чернь. Все будет хорошо. Выпей лучше вина?.. Но сердце Рианы не слушало утешений. Оно било тревогу, неумолчно и гулко, в такт крикам с улицы. Это было не просто чувство страха. Это было нечто иное, древнее и куда более острое, будто чутье загнанного зверя. Она не просто боялась толпы за стенами. Она чувствовала, как что-то подкрадывается к ним здесь, внутри. Что-то невидимое и смертоносное, что прячется в этих тенях, в этой ядовитой ненависти между братьями, а главное — в молчаливом одобрении Макрина. — Не в вине дело, Невада, — так же тихо ответила она, не отводя взгляда от плотных занавесей. — Это... это не они. Это что-то другое, и оно уже здесь. Понимаешь?.. Оно.. оно будто в самый затылок дышит.. Она повернула голову, ее зеленые глаза, расширенные от ужаса, забегали по углам комнаты, скользнули по бесстрастному лицу Макрина, по ожесточенному — Каракаллы, по испуганному, растерянному — Геты. Оно кралось за ними, наступало на самые пятки. И это нечто, холодное и безжалостное, пахло не пылью и потом римской толпы, а железом, властью и предательством. Но правильных ли людей они решились карать? Те ли несли реальную опасность? Риана догадывалась — жажда его не утолится ничем, кроме их жизней. Кроме их крови. В какой-то момент она просто не выдержала натиска. Гнетущая атмосфера недосказанности и ярости, ядовитый шепот, навевающий ощущение приближающегося рока, от которого кровь в жилах моментально стыла — все это стало невыносимым. Рин, не обращая внимания ни на кого, резко поднялась, смахнула с себя руку служанки и быстрыми шагами направилась в дальнее крыло зала, к одной из фресок, на которой была изображена Венера. Каракалла проводил ее непонимающим, но по-своему скрыто-насмешливым взглядом. Понимал, что ломается девочка под всем происходящим. И был уверен, что бояться совершенно нечего. Вновь на старшего Севера опустилась пелена болезни. Перекрыла все пути к трезвому мышлению и взглядам. Гета, оторвавшись от перепалки с братом, проследил за его взглядом и обернулся, наблюдая за тем, как девушка стремительно уходит. Ссора с Каракаллой была бессмысленна, это всегда было похоже на битьё головой о мраморную стену. А вот её дрожь, её бледность – это было вполне реально и требовало ответа. Причем незамедлительного. Пробормотав что-то под нос, он бросил на брата последний взгляд, полный немого упрёка, и пошёл за ней. Гета застал её стоящей перед портретом Богини, но Риа не видела сияющих кусочков смальты. Она смотрела в пустоту, обхватив себя за плечи, будто замерзая. — Риана? — его голос прозвучал мягче и спокойнее, чем несколько минут назад при разборках с братом. Она обернулась. В зелёных глазах стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. При свете глаза блестели и один этот растеряный, испуганый вид заставлял сердце сжиматься. — Я не могу больше, Гета. Этот ужас… Он повсюду. Он не снаружи, он здесь — протараторила рыжая. — Это просто толпа. Преторианцы не пропустят их, — он попытался звучать убедительно, но сам не шибко верил в то, что говорил. — Не толпа!.. — она резко выдохнула, понизив голос до шёпота, чтобы их не услышали. — Я боюсь его. Макрина. Он смотрит на всех, как мясник на скот. Он смотрит на тебя, и в его глазах… в его глазах я читаю приговор. Гета, он что-то замышляет, я нутром это чую!.. Гета нахмурился, инстинктивно бросив взгляд через плечо. Тёмная фигура префекта по-прежнему стояла неподвижно, будто влитая в пол. Он даже не думал двигаться. По-прежнему изучал. — Он предан брату… Он… — Он предан только себе! — страстно перебила она. Риана развернулась и подлетела к Северу, а её пальцы вцепились в складки его туники. — Ты не видишь? Твой брат сошёл с ума, а этот… этот паук пользуется этим и плетёт паутину, а мы все в ней путаемся уже долгое время… Я чувствую это. Я чувствовала это с самого начала. Кто, думаешь, рассказал Каракалле о заговоре?.. Она замолчала, переводя дух, и вдруг её взгляд смягчился, утонув в его чертах. Гета положил руки ей на плечи и мягко сжал их. — Послушай… здесь мы в безопасности. Никто не посмеет и пальцем прикоснуться к нам. Веришь мне?.. Девушка поджала губы, не в силах оторваться от чужих глаз и медленно кивнула, вдыхая носом тяжелый аромат ладана, витавший в воздухе. Попыталась переключиться. — Помнишь, как всё началось?.. — голос Рианы стал тихим, в какой-то степени даже исповедальным, — на Флоралии.. — Такое забудешь. Особенно, как ты пол вечера не отрывалась от подола платья своей матушки… и все равно я не мог оторвать от тебя глаз. — Да? Ты же все время смотрел всюду, но явно не на меня? — спросила Риана, наивно, по-детски хлопая ресницами. — Что ж, стоило тебе увести от меня взгляд — да. Только на тебя и смотрел. — Ты стоял на трибуне, рядом с отцом, таким важным и надменным. Но ты… ты смотрел не на обнажённых танцовщиц. Ты улыбался, глядя, как ветер срывает лепестки роз и кружит их над головами простолюдинов. Твоя улыбка была такой… обычной. Человеческой. Именно в тот миг я всё поняла. Я, старшая дочь македонского лекаря, чей долг всю жизнь был — приносить пользу семье, вдруг по уши влюбилась в младшего наследника… Глупо и одновременно так неизбежно, да?.. Она призналась в этом просто, без уловок и кокетства, как констатируют факт. И в этой простоте была такая сила, что у Геты перехватило дыхание. Он притянул её к себе, пальцами уловив дрожь на ее плечах. — Я тебя не отпущу, — прошептал он ей в волосы, вдыхая аромат масел и чистых одежд, — Мы переживём это. Я найду способ. Но объятия почему-то не произвели того же успокаивающего эффекта, как раньше. Рин оставалась напряжённой, плечи все еще дрожали. Она отстранилась, снова глядя на него с той же пронзительной серьёзностью. — Ты должен быть осторожен. Не с братом — с Макрином. Он — тень. А тень нельзя схватить. Но она может поглотить. Обещай мне, что будешь осторожен. Клянись всем, что у нас сейчас есть, Гета… — ее голос задрожал, глаза вновь налились слезами и одна крупная капля сорвалась, катясь по щеке и падая с глухим стуком на плитку. Клятва застряла у Севера в горле. Он видел её искренний, животный ужас и впервые за долгое время холодная, рассудочная уверенность Геты пошатнулась, уступая место ледяному предчувствию, которое, как оказалось, его возлюбленная ощущала куда острее. Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ложь, которая могла бы её успокоить, и прижал к себе еще сильнее. Риа зарылась носом в складки его тоги и зажмурилась. Теперь буря разверзалась в его душе. Перед глазами почему-то стояла ее семья. Улыбка матери, взгляд отца полный гордости и скучающие, преданные лица брата и сестёр, вокруг которых шумело бескрайнее поле. Колосья пшеницы ласково манили, сулили покой. Умиротворение. Хотелось лечь в них и забыть обо всём, что сейчас кружило вокруг них. Эта картина успокаивала. Подавала надежду, что все обойдется. Как минимум, Риана располагала истину для себя именно с этой стороны. Гета же не нашел более верного решения и пошел в противоположное крыло обдумать слова девушки один на один с собой. — Мне нужно отдать распоряжения охране, — тихо сказал он, оставляя легкий поцелуй на ее лбу и отпуская ее, — Я скоро вернусь. Рин лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и проводила его взглядом, полным тревоги и надежды. Гета скрылся в арке, ведущей в личные покои. Как только его фигура растворилась в полумраке коридора, в зале что-то изменилось. Воздух сгустился еще сильнее. Макрин, до этого бывший безмолвной тенью, мягко ступил вперед, к Каракалле. Старший все еще стоял у стола, дыша тяжело и прерывисто, будто после боя. Его кулаки были сжаты. — Они все против меня, Макрин, — прошипел он, не глядя на префекта. — Даже собственный брат. Он видит во мне остолопа и душегуба. Макрин подошел так близко, что его слова стали ядовитым шепотом, предназначенным лишь для ушей императора: — Император Каракалла, твой брат не просто против тебя. Он — знамя. Знамя для каждого, кто недоволен твоим правлением. Пока он жив… ропот не утихнет. Он будет раздувать его, взгляни, он уже это делает. Кара медленно повернул к нему голову. В его глазах бушевали безумие и боль. — Что ты предлагаешь? Запереть его? — Тюрьмы имеют двери, друг мой. И сторонники твоего брата могут эти двери открыть, — голос Макрина был холоден и безжалостен, как сталь. — Пока Гета дышит, он — угроза. Не только твоей власти — твоей жизни. Генерал хотел свергнуть вас, а он возжелал пощадить его из чувства страха. Кем он решит пожертвовать в следующий раз? Он сделал паузу, давая словам просочиться в воспаленное сознание, отравляя его. Затем, плавным, почти незаметным движением, он извлек из складок своей накидки короткий, без украшений, но смертельно опасный клинок — гладиус идеальных пропорций. — Сенат ожидает, преторианцы верны тебе. Но они не будут верны призраку, что ходит за твоей спиной и бесконечно сомневается. Возьми это. Реши проблему. Раз и навсегда. Стань императором не только по имени, но и по сути. Единственным. Каракалла смотрел то на клинок, то в сторону, куда ушел Гета. В его глазах боролись последние остатки родственных чувств и всепоглощающая жажда самосохранения, разожженная до белого каления. Медленно, почти нехотя, его пальцы сомкнулись на рукояти оружия. Тяжелый, холодный металл стал ответом на все его сомнения. Удовлетворенно кивнув, Макрин отступил. Его работа здесь была сделана. Теперь ему нужно было убрать последнюю помеху — ту, что могла предупредить жертву. Его безэмоциональный взгляд упал на арку, куда ушла Риана, которая все еще не вернулась. Невада, остававшаяся в тени колонны, затаила дыхание. Служанка слышала каждое гнилое слово, каждый смертоносный намек. Сердце ее бешено колотилось, кровь стучала в висках. Она видела, как Каракалла взял тот клинок. Она видела, как Макрин устремил взгляд в сторону крыла, где была госпожа. Страх за Риану и Гету оказался сильнее парализующего ужаса. Когда Макрин медленно, как палач, сдвинулся с места, Невада, прижавшись к стене, отступила вглубь зала, а затем, подхватив подол платья, бросилась бежать. Она знала каждый потайной ход, каждую служебную лестницу в этих палатах. Ей нужно было обогнуть Макрина, нужно было найти Гету и предупредить его. Цена промедления была смертью их всех. Пока Невада, сердце которой готово было выпрыгнуть из груди, неслась по тёмным, запутанным коридорам, пытаясь обогнать судьбу, в личных покоях Геты разыгралась финальная драма. Север стоял у окна, вглядываясь в огни ночного Рима, но не видя их. Гул людей, заключивших палаты в кольцо, перебивал всё, факелы маячили перед глазами, как звезды на небе. Слова Рианы звенели в его ушах. Он чувствовал ловушку, но не видел из неё выхода. Шаги за спиной заставили его обернуться. В дверном проёме стоял Каракалла. Глаза его не отражали никаких эмоций, а в руке сверкал, отражаясь от света огня в лампах, клинок. Гета поднял взгляд на его лицо с оружия и напрягся. — Положи клинок. — его голос дрожал, в надежде на то, что брат придет в себя. Что это просто недолгое помутнение, которое вот вот кончится. — Ты не оставил мне выбора, — голос Каракаллы был хриплым и чужим. — Ты стал раковой опухолью на теле Империи. Не было времени на крик, на спор, на защиту. Только стремительный бросок, короткая борьба, попытки вразумить брата и… холодная сталь, прошедшаяся по горлу. Гета захрипел, его глаза расширились от непонимания и ужаса. Горячая жидкость полилась от шеи по груди, животу и ногам. Он рухнул на колени, а затем на пол, алая лужа растекалась по мрамору, пропитывая белоснежные ткани его одеяний. Холод. Темнота. В это мгновение Невада ворвалась в покои Рианы, но они были пусты. В панике она метнулась в сторону личных покоев принца и нашла её. Риана стояла в арочном проходе, ведущем в крыло, куда ушел её возлюбленный. Она услышала грохот и поспешила к нему. — Госпожа! Нет! — выдохнула Невада, хватая её за руку. — Это ловушка! Макрин… Каракалла с клинком… Бегите! Но Риана не слышала её. Её взгляд был прикован к фигуре, лежащей в луже крови в дальнем конце комнаты. К кроваво-белоснежным одеждам. К знакомому профилю. Мир для неё остановился. Замедлился. Звуки — крики Невады, нарастающий гул толпы — всё ушло в пустоту. Она застыла в проёме, не в силах издать ни звука, её тело онемело от всепоглощающего ужаса. Она не увидела и тени, бесшумно возникшей за её спиной. Макрин. Он шёл за ней всё это время. Он видел, как Невада предупредила её, и понял, что действовать нужно сейчас. Ни слова. Ни звука. Лишь короткие, отточенные движения. Сперва он оттолкнул служанку одним выверенным движением, а в следующую секунду стальной клинок вошёл ей точно между рёбер, стремясь к сердцу. Боль была острой и ослепительной, но длилась лишь мгновение, растворившись в накатывающем холоде. Риана не крикнула. Она лишь ахнула, её глаза, ещё секунду назад полые от горя, вдруг наполнились ясным, леденящим пониманием. Она успела увидеть, как Невада, с диким криком, бросилась прочь, и как перед ней поплыл, сливаясь в одно, образ фресочной Венеры и лепестков роз на Флоралии. Затем её тело безвольно осело на камень, став ещё одним тёмным пятном в императорских палатах, где кровь и предательство стали единственным законом. Макрин холодно посмотрел на её тело, а затем шагнул вперёд, к месту, где Каракалла, стоя на коленях над братом, начинал понимать весь ужас содеянного. План префекта сработал безупречно. Оставшись один на один с ошарашенным Бассианом, префект не стал медлить. Схватил старшего за короткие волосы, потянул наверх и полоснул лезвием по молочно-бледной коже. Кровь омыла эту ночь. Забрала с собой все их грехи и благодетели. Но главное — избавила от мучений. Видимо, поэтому Риана и увидела семью… просто неудачно трактовала своё видение. Они ждали их там. По ту сторону пшеничного поля.