oxygène bloqué

Сиен холодно, тошно, страшно, жутко, горько, ПЛОХО. Сиен танцует, сидит, бежит, идет, но всегда падает. Сиен заплутала в бесконечном лабиринте символов, лишённых знаков и потерявших значения. Она уже не знает к кому тянет руки, и чьё лицо ласкает в темноте, не понимает чьи губы целует и с кем танцует на балах. Она тонет, растворяется в потоке, захлебываться в своих чужих ошибках. Ей больше не нужны драгоценности, признания, извинения, дом. Она просто хочет дышать, дышать не думая о завтра, дышать не заглатывая яд. Но чьи-то холодные руки обвивают жемчуг вокруг её шеи и душат, душат, душат. Сиен просто хочет вырваться из клетки, и ей даже не важно кто её запер : Кролик, Океан или Дьявол. Она медленно, незаметно для всех, кроме себя, сходит с ума, глохнет, слепнет, ТОНЕТ Сиен рассыпается, разбивается на осколки врастающие в кожу, впивающиеся в кровоточащие, гноящиеся раны. Она сама уже стала огромным, изрезанным куском разлагающейся плоти, скрученных жил, поломанных костей и пульсирующих вен, окончательно потеряв человеческий облик. Может не снаружи, но внутри, она окончательно сломалась и сошла с курса навсегда потеряв свою ось вращения. Да то только внутри, в самых глубинах её подсознания, на подкорке мозга, где крупными печатными буквами было выгравировано «Ча Сиен». Но вовне, покрытая толстым слоем свинцовой пудры и ярко розовых румян, она для всех оставалась герцогской дочкой, принцессой дома Экхарт, завернутой в яркую блестящую обертку, как модная французкая кукла. Вот только Сиен была не игрушкой. Она была живой и умирать не желала. А от того цеплялась за любой рукав, сыпала ложь под видом клятв, смотря в чужие глаза, бросалась на грудь и позволяла покрывать себя влажными поцелуями кронпринцу, а сразу после, в экипаже, хлестая лошадей хлыстом, неслась на полуночный бал по приглашению маркиза. А там...а там всё те же клятвы, поцелуи и взгляды сквозь летящий кринолин. И ранним утром возвращаясь, в помятом платье, с горячая, она за пологом скрываясь, тихо рыдает в три ручья. А после, до полудня ей и жить уже не особо хочется. На деле вообще ничего не хочется. Разве что бокал вина выпить на тощак и закусить чем-то сладким. Хотя, почему же только вина? Можно и шампанского. Или сидра, если ничего получше не найдется. Главное не трезветь. Трезвой быть слишком опасно - начинаешь думать. А думать нельзя - это как наркотик : один раз начнёшь, а бросить уже не сможешь, даже украдкой. Так что думать было строжайшим табу для Сиен. Но даже это было бы не плохо: подумаешь чуть-чуть об одном, после о другом и уже не так тошно. Но мысли у Сиен вызвали отвращение. Оно накатывало волнами, абсолютно беспричинно и лишь тогда, когда не надо : в обед, на балу, в постели... В постели отвращение чувствовать было никак нельзя. В постели в принципе не принято чувствовать, лишь имитировать. Поэтому что если она что-то чувствовала, то ей сразу становилось больно. А рыцарю боль не нравилась. И наследнику тоже. Им нравились поцелуи, покорность, слабость. Слабость вообще нравилась всем. Просто по-разному. Маркизу нравилось спасть леди в беде, кронпринцу - штурмовать принцессу, рыцарю - освобождать невольницу, наследнику - ловить благородную даму. Вот только Сиен ни леди, ни принцессой тем более ни дамой не была. Разве что добровольной невольницей не ищущей спасения. Но такие никому не нужны. А что бы жить, надо быть нужной. Желательно кому-то очень богатому и имеющему власть. Или хотя-бы силу. И Сиен это знала. А потому лежа на золотом троне во дворце старой императрицы и ожидая «чудесного вызволения» она наконец поняла, что значит Dans l'esclave de l'homme tourne la beauté...