Здесь пахнет тобой...

— Я так хочу остаться, Сатору, но я не могу … — как же он был красив в лунном свете… — Не уходи… я не могу вновь остаться один… — мямлил Сатору, глядя на молодого парня, стоящего у окна, который сейчас казался таким эфемерным и нереальным. — Я не могу. Это было единственное, что ответил друг на его мольбы. После этого Годжо закрыл глаза и провалился в долгий, казалось бы, бесконечный сон.

***

В свои 17 Сатору Годжо успел пережить многое… Казалось бы, он был обычным подростком: ходил в школу, играл в видеоигры и читал мангу. Его вечно окружала куча знакомых и одноклассников, и к нему постоянно клеились девчонки, ведь этот голубоглазый белобрысый старшеклассник всегда был душой компании, всегда улыбался и строил из себя клоуна. Однако, как это обычно бывает, все в его жизни было не так просто. Несмотря на то, что он был из обеспеченной семьи, его родители, откровенно говоря, на него забили. Он всегда был предоставлен сам себе, а отстраненное отношение родителей к нему самому проецировал на окружающих его друзей — никого не подпускал близко и всегда ощущал леденящее душу одиночество. Часто его посещали мысли о собственной бесполезности и беспомощности в этом мире. От этого чувства не спасало даже повышенное внимание одноклассников и лояльное отношение учителей. Ему уже приелись постоянные разговоры с отцом на тему «Когда ты уже возьмешься за ум. Тебе скоро в университет… и бла бла бла» — Сатору никогда не дослушивал до конца. Из-за того что он с самого детства был предоставлен сам себе, сейчас эти слова на него никакого воздействия не производили. Тем более, он и сам понимал, что с ним что-то не так. Частые истерики, которые он скрывал ото всех, случались у него по поводу и без повода. Он хоть и строил из себя брутального в школе, часто проводил бессонные ночи в слезах. Сатору боялся темноты, и боялся одиночества, таящегося в ней. Вот так и получилось что в свои 17 лет жизнерадостный старшеклассник Годжо Сатору совершил несколько попыток суицида. Первый раз он хотел вскрыть вены год назад. Тогда он сильно поссорился с родителями на почве того, что хотел уйти из школы и поступить в колледж. Мать обнаружила его поздно ночью в ванной и вызвала скорую. Это, конечно же, обернулось в семье Годжо сильнейшим скандалом, а общение Сатору с родителями кардинально ухудшилось. Они, конечно, обратились в больницу, но отец был решительно настроен скрыть попытку суицида своего сына. — Такой позор мне не нужен! — заявил тогда он, стоя над Сатору лежащим в больничной кровати. — Еще вдруг кто-то узнает, что у тебя с головой не в порядке… Именно поэтому Годжо-старшему пришлось отстегнуть немалую сумму администрации больницы, чтобы им удалось «замять» эту историю и сына не направили на лечение в психдиспансер. — Ну чего только тебе не хватало? — продолжал отчитывать бледного сына отец. «Вас» пронеслось в голове у Сатору, но озвучивать он это не стал. Повернулся на другой бок и закрыл глаза. — И не надейся, что я каждый раз буду спасать твою задницу. Сотворишь такую несусветную глупость еще раз и проведешь в психушке остаток жизни! — хмыкнул отец и вышел из палаты. Однако, несмотря на грозные слова, он еще дважды вытаскивал сына из больницы после неудачных попыток покончить с собой. В школе у Сатору тоже не ладилось, хотя он и старался всем видом сохранять хладнокровие и строил из себя крутого. Как-то раз, выходя из класса, он подслушал, как шепчутся одноклассницы: — Эй, Мэй, ты видела? У Годжо снова руки забинтованы… — задумчиво сказала подруге девушка Утахиме. Сатору никогда не обращал на нее внимания, а вот она постоянно на него заглядывалась. Ему в целом девчонки никогда не нравились… — Не-а, не заметила, — ответила вторая девушка, — ну, справедливости ради, я и не сохну по нему так как ты. — Да перестань! Дело не в этом, — Утахиме вся покраснела. — Просто… я подумала, может ему нужна помощь?.. — Помощь? Ему то?! — Мэй Мэй звонко рассмеялась. — Ну… типа. Может у него что-то случилось? — Ой, да брось ты. Если бы случилось, то его родители давно бы наняли ему лучшего психотерапевта. С их то деньгами… — заверила подругу Мэй Мэй. — Ага, ахахаха, это уж точно, — из голоса Утахиме пропала тревога, и они с подругой, уже о чем-то смеясь, вышли из класса. Сатору стоял за дверью и провожал их взглядом. И не то чтобы он делал эти порезы специально, чтобы привлечь внимание. Ведь тогда он реально хотел умереть… Он скорее бы предпочел чтобы их не видел никто из одноклассников, считавших его крутым. Однако слова девушек действительно его задели. Его хрупкие надежды на адекватность и дружелюбность этого мира вновь с треском разбились о равнодушее и жестокость окружающих. У него никогда не было ни настоящих друзей, готовых общаться с ним не только из-за денег, как и не было настоящих родителей видящих в нем нечто кроме непутевого сына не оправдывающего их ожиданий. Он всегда был один. Он чувствовал себя лишним. Именно эти мысли с бешеной скоростью проносились в его голове, когда он, сидя в ванной сегодняшним вечером, вырисовывал тонким ножем новый порез на запястье. Он был дома один, впрочем, как и всегда. Родители задерживались в офисе. Все, что их занимало по жизни — это репутация и доход их компании. Из-за этого они днями и ночами пропадали на работе, а дома лишь устраивали скандалы, вновь на почве своего бизнеса. Раньше Сатору часто попадал под горячую руку отца или матери, когда во время их разгоряченного спора он напоминал им о своем существовании. Годжо никогда никому об этом не говорил, ведь в глазах общества они были образцовой и состоятельной семьей. Сатору сейчас слушал шум воды в раковине, это его успокаивало. Когда он был маленьким, он часто запирался в ванной, пытаясь сбежать от скандала. Но вдруг в его идиллию ворвался новый звук — хлопок входной двери. Родители вернулись домой. — Черт… — выдохнул он и, прикусив нижнюю губу, сделал надрез глубже. Кровь хлынула из раны сильным потоком, болью проходясь по всей левой руке. Его затрясло и потемнело в глазах. Он не мог сказать что ему не было страшно, но он все равно делал это. Родители в это время размеренно ходили по квартире и чем-то шуршали. Вдруг произошло то, чего Годжо не хотел бы больше всего — в дверь ванной комнаты постучали. — Сатору, — он услышал уставший и строгий женский голос. — Это мама, — чуть смягчилась она, — что-то ты долго, выходи быстрее. После того как Годжо несколько раз находили в ванной с порезами, родители приняли решение снять все замки в доме, поэтому двери у них больше не запирались на замок. Сатору подпер дверь оторванным от стены плинтусом и на всякий случай пододвинул к ней табуретку. Он резкого стука у него поднялась тревожность, но, в то же время, ему резко захотелось спать. Где-то вдалеке он услышал толчок в дверь и обеспокоенный голос. — Сатору! Я вхожу. Он уже потерял сознание и не слышал ни пронзительного крика матери, не ощущал крепких ударов отца по его щекам, пытающегося привести его в чувство. И конечно не знал, что уже через 5 минут он был снова на пути в больницу. Открыв глаза он увидел лишь яркий ослепляющий свет. «Где я?» — пронеслось в голове. «Неужели я…» Он не успел закончить мысль как в голову ударила сильнейшая боль от порезанной руки. После этого он точно понял, что он вновь в ненавистной ему больнице. Дверь в его палату была приоткрыта. Он видел в коридоре толпу врачей и разъяренно машущего руками отца. У Сатору все еще звенело в ушах, и звук доходил до него еле как. Единственное, что до него донеслось, было: — Аааа, к черту всех вас! Делайте с ним что хотите, доктор, сил моих больше нет! Везите его в дурдом, пичкайте таблетками. Думаю вы понимаете, как мы устали от всего происходящего. Может хоть там он в норму придет, — закончил длинную тираду отец. Он внезапно перевел взгляд на сына, глядящего на него стеклянными голубыми глазами, и двинулся в палату прямо на него. Сатору, считав с его лица эмоции, хотел отпрянуть, но у него на это не было сил. Подойдя к нему, отец рывком схватил его за волосы, приподнимая с подушки, и отвесил ему сильную пощечину. На глазах у Сатору выступили слезы, которые он так старательно прятал последние лет 5… То, от чего он так хотел сбежать, вновь настигло его… — Позорище! — это было единственное, что сказал отец. Он развернулся и вышел из палаты. Родители уехали и не появились ни через день, ни через 5. Прошла неделя, а Сатору все еще торчал в городской больнице. Было невыносимо скучно, ведь у него с собой не было даже телефона. Просить родителей что-то ему привести он бы никогда не стал. А школьные друзья… Ну, они бы к нему не пришли даже зная, что он в больнице. После обеда к нему в палату зашел лечащий врач. Он принес витамины и кучу каких-то документов. — Вот, Годжо-сан, подпишите, пожалуйста. — Что это? — недоверчиво спросил Сатору. — Ваша выписка из городской больницы и направление на принудительную госпитализацию в городской психоневрологический диспансер. — Чего? — К сожалению, у вас нет выбора. Суть принудительного лечения в том, что администрация больницы обязана вас на него направить. Тем более, вы являетесь несовершеннолетним и ваши родители уже подписали согласие. — Сука! — выдохнул Годжо. — Мой вам совет, Сатору, — врач обратился к нему снисходительно, как к ребенку, — поговорите с отцом, может он посодействует. — Да черта с два! — ответил Годжо. — Вещи-то хоть можно съездить собрать? — Конечно. Вам нужно прибыть на оформление завтра до 10.00. После беседы с врачом Сатору встал с кровати, нехотя переоделся и уже через полчаса покинул больницу. «Кажется жизнь кончена…» — подумал он пока добирался до дома на метро. Ему не хотелось ни домой, ни в больницу. Хотелось просто исчезнуть. Он долго шлялся по пустынным улицам, не зная куда себя деть. Ему хотелось напоследок насладиться свободой. Он вернулся домой когда уже стемнело. Дверь ему открыла заспанная мать. На ее лице не было почти никаких эмоций, но он разглядел скрытое за этой маской разочарование. — Ужин на столе. Не дождались тебя, — сухо ответила она, возвращаясь в комнату. — И не шуми сильно! Годжо ничего не ответил и просто прошел в свою комнату. Там он сразу поставил телефон на зарядку, достал из шкафа старый рюкзак и, собрав все необходимые по его мнению для пребывания в больнице вещи, улегся на кровать. «Эх» — выдохнул Сатору. «Может хоть подрочить на последок? А то там то никак… наверное». Однако дальше этих мыслей у него дело не пошло. Слишком много в голове было размышлений о тщетности бытия.