Это случится в апреле

Это случится в апреле. Сначала — не до конца, не по правде. Со мной познакомится Рената, будет со мной дружить. У Ренаты не будет волос и комплексов. В первый же вечер она скажет: — Пойдём к тебе. Мне будет жутко неловко, когда я приведу её в нашу крохотную квартирку с советским ремонтом, но матушка всплеснёт руками и воскликнет: — Ну наконец-то! Ох, если бы был жив твой отец! Она усадит Ренату в самое удобное кресло — горчично-жёлтое, плюшевое — и будет деликатно не замечать её причёску, а Рената расскажет, что ничем не больна, просто бреется, чтобы избавиться от стереотипов, навязанных обществом. — Правда? — скажет матушка и очень смутится. Но она всё равно будет рада, что я нашёл себе девушку, и поэтому продолжит донимать Ренату вопросами и будет бесконечно подливать ей чай. Рената будет ходить по моей комнате, держать за лапу моего плюшевого мишку, смеяться. — В ней столько жизни! — скажет матушка. Я промолчу, потому что сам себе не смогу признаться, что чувствую. Мы будем много гулять. Рената будет тащить меня за руку по улицам старого города и восторженно восклицать: — Ой, мороженое! Я так люблю мороженое! Сахарная вата? Давай обязательно купим! Ой, смотри, какие браслеты! Я растрачу на неё всю зарплату, а она будет счастливо улыбаться и болтать ногами, сидя на высоком стуле в уличном кафе. Рената пригласит себя остаться на ночь, и матушка постелет ей на диванчике, заговорщически мне подмигивая. Рената заставит меня сидеть с ней до полуночи, будет без умолку болтать о том, какие невероятные вещи происходили с ней в детстве. Я буду слушать, как она выросла в детдоме, потому что её родителей-аристократов убили, когда они приехали в наше захолустье из Бельгии, и как она сбежала из этого детдома в шесть лет, чтобы устроить бродячий цирк совместно с бомжом с вокзала. Она будет искренне верить сама себе, а я — ненавидеть себя за то, что меня тяготит её общество. Однажды Рената поведёт меня в лес, сядет на поваленную сосну и будет играть на крохотном кувшинчике с водой, который всегда висит у неё на шее. В моей душе Рената так и не найдёт отклика, но благодаря ей и её музыке я впервые услышу зов леса. Тогда я ещё не пойму этого, но потом буду ей благодарен. Я так и не полюблю её, но с ней исхожу вдоль и поперёк неизведанные улочки нашего города, с ней буду заниматься йогой в лесу, с ней впервые почувствую, что есть мир за гранью, мир за рамками моей рутины. Я расстанусь с Ренатой, чем очень расстрою матушку. Она скажет: — Тебе не угодишь! И ещё: — Ну и сиди один как сыч! И немного погодя: — Может, всё же позвонишь ей? Я не позвоню, потому что буду сыт по горло её брызжущей во все стороны жизнерадостностью, непосредственностью и простотой. Я выдохну свободно, потому что мне больше не надо будет на каждом шагу останавливаться, чтобы что-нибудь ей купить, слушать её нелепые рассказы, скакать за ней по скалам и продираться сквозь чащу. Матушка смирится и скажет: — Она для тебя слишком яркая, тебе надо кого-то попроще, поскромнее. Я буду игнорировать эти намёки. Я залезу обратно в свою раковину и доживу до следующего апреля, а потом это случится по-настоящему. Я пойду в лес — один, без Ренаты, но отчего-то с кувшинчиком на шнурочке. С пустым кувшинчиком, который куплю у уличного торговца в старом городе. Я наполню свой кувшинчик из лужи и буду дуть в него. Сначала наберу воды до краёв, потом — только до половины, потом оставлю несколько капель на донышке. Я буду искать тот самый звук и наконец найду. У меня не получится музыки, но душу сразу же тронет спокойствие. Я буду ходить в лес каждый день, буду сидеть на замшелых колодах и седых камнях, буду слушать ручьи и птиц и ещё что-то, о чём раньше не подозревал. Однажды я встречусь взглядом с дубом и даже не удивлюсь. Однажды я увижу его — голого, гордого, зеленоглазого. Увижу — и не пойму, как мог раньше не видеть. Увижу — и наконец догадаюсь, почему моя душа не откликалась на зов Ренаты. Наполненный до краёв кувшинчик не звучит, а мой был наполнен — им. Я просто не знал. Он выйдет ко мне из резной трепещущей тени и протянет руку. Я вложу в неё кувшинчик. Я буду смотреть на изгибы его губ, а он дунет в кувшинчик, и всё наконец сойдётся и станет ясно. Теперь уже я потянусь к нему, и он спросит: — Не забоишься? Весеннее солнце золотом сверкнёт в его глазах, на щеке мелькнёт шкодливая ямка. — Не забоюсь, — скажу я, и мы с ним растворимся в тени дуба, сольёмся с журчанием ручья, сплетёмся с птичьими песнями. Матушка забудет меня. Кто уходит в лес по желанию, тот уходит тихо. Растворяется, стирается из памяти, чтобы никого не ранить. Однажды матушка встретит в городе Ренату и даже узнает её, просто не вспомнит, что познакомил их я. Рената будет дружить с ней, водить её по антикварным лавкам и уличным концертам, проматывать её пенсию, рассказывать свои бесконечные истории. Матушка будет с ней счастлива. Однажды в апреле они вместе придут в лес и сядут на поваленную сосну. Рената поднесёт к губам кувшинчик, а матушка посмотрит на дуб и на мгновение увидит нас в рисунке коры, но ничего не поймёт. Она закроет глаза и улыбнётся, и будет слушать музыку леса и покачиваться в такт.