Мы встретились вновь...

Вновь я открываю глаза в уже так привычной мне тьме. Медленно я оборачиваюсь по сторонам в поисках Союза, но пока его нет. Видимо, нужно подождать ещё. Надеюсь, нам не придётся искать друг друга, ведь в таких условиях это практически нереально. Ещё несколько раз оглядевшись по сторонам, я просто сажусь на пол, ведь идея уходить далеко от места моего появления не кажется мне такой уж хорошей. Теперь остаётся лишь погрузиться в глубины своего сознания... Последние несколько дней меня интересует лишь один вопрос: что должно послужить искуплением моей вины? Раскаяние? На мой взгляд, самая бесполезная вещь на свете. Одно лишь раскаяние не вернёт время вспять, не исправит совершенных ошибок. Иначе все мы были бы святыми, по крайней мере, пока люди полностью не утратили бы понимание святости. Остаётся прощение. Но чьё прощение я должен заполучить? Всех, кто погиб по моей вине? Если так, то я останусь здесь навсегда. Впрочем, я уже смирился с этим. Почти... По ощущениям, я просидел так ещё минут двадцать, не решаясь сойти с места, вглядываясь в темноту и пытаясь услышать хоть что-то в этой гробовой тишине. Однако это не давало никаких результатов. Я уже решил было, что мой план оказался действительно слишком глуп и наивен, пока чья-то тяжёлая ладонь не легла на моё плечо. Значит, мой план сработал, по крайней мере, его часть. Я даже не стал оборачиваться, лишь кивком приглашая его сесть рядом. И он садится, с некой опаской оглядываясь по сторонам, переводя взгляд на меня с немым вопросом: "И что же дальше?" — Теперь нужно идти, попытаться найти что-нибудь. Желательно поскорее, — несмотря на свои же слова, я остаюсь на месте, загнанный в апатию недавними мыслями об искуплении. Он смотрит на меня, ожидая каких-либо действий с моей стороны, но, видимо, поняв, что таковых не будет, первым поднимается на ноги. — Идём, — пристально он смотрит на меня, всё ещё ожидая, пока я поднимусь на ноги. — Ну? Сам притащил нас сюда, а теперь сидишь. Идём, — снова он поторапливает меня. Неловко кивнув, я наконец встаю с пола, не обращая внимания на что-либо, всё ещё погружённый в свои мысли. Тяжело выдохнув, он хватает меня за запястье, предварительно хорошенько встряхнув за плечо. — Соберись. Его действия немного помогли мне выйти из транса. — Конечно, — найдя зрительный контакт с Союзом, я стараюсь придать своему голосу как можно больше уверенности. — Нам нужно идти. Произнеся что-то наподобие "наконец-то", он крепче сжимает моё запястье, устремляясь быстрым шагом куда-то во тьму, увлекая меня за собой. Пару раз я дёргаю рукой в попытке высвободиться. — Может, отпустишь меня? — Ага, чтобы ты куда-нибудь свалил? Ну уж нет, потерпишь. — Он только сильнее сжимает хватку. Я рассеянно оглядываюсь по сторонам. — А, я извиняюсь, куда? — спрашиваю я, вновь уставившись на него. — Хрен тебя знает. Всё, не спорь со мной. — Мне оставалось лишь демонстративно недовольно выдохнуть. На этом наша небольшая перепалка была окончена. Какое-то время мы шли молча, всматриваясь в чернильную тьму по сторонам, периодически оглядываясь и прислушиваясь к звуку собственных шагов и дыхания. — Да уж, и какого хрена мы здесь забыли? — Союз останавливается и оборачивается на меня. — Сколько вообще мы ещё пробудем тут? Я решаю не отвечать на первый вопрос, да и он, скорее всего, риторический. — Всегда по-разному, — немного задумавшись, я пытаюсь более четко назвать временные рамки. — По ощущениям, не больше часа... Не знаю... Выдержав непродолжительную паузу, он наконец предлагает: — Давай просто подождем, пока не вернёмся назад? — Союз смотрит на меня с некой надеждой. — Я не узнаю тебя, — полностью развернувшись и найдя зрительный контакт, я продолжаю. — Ты всегда был целеустремлен, ты же первый потащил меня искать что-то здесь. А сейчас что? — Послушай, — его голос остаётся таким же нейтральным. — Ты ведь сам говорил, что попасть сюда можно в любой момент. Нам не обязательно выматывать себя поисками так, будто это единственная возможность. Его тон голоса, взгляд — всё это выдает его беспрекословную уверенность в своих словах. Пару секунд помолчав, я обдумываю все "за" и "против", в конце концов приходя к выводу, что он действительно прав. — Хорошо, в целом ты прав. Попытаем удачу в следующий раз. На его лице проскакивает что-то вроде лёгкой улыбки. Одновременно мы садимся на пол рядом друг с другом. — Союз, — подождав несколько секунд, я с осторожностью продолжаю говорить. — Почему ты пошел искать меня? Ты мог бы справиться сам, но отправился за мной... — Понимаешь, — теперь он молчит, видимо подбирая слова. — Ты уже поплатился, все, кто стоял у власти, даже сами немцы. Все вы уже поплатились за эту войну. Ты не сможешь изменить прошлое, с тебя просто нечего требовать теперь. — Но почему ты пошел за мной?.. — мой голос теперь звучит чуть громче шёпота. — Как думаешь, с какими мыслями я жил бы, оставив тебя? — отвечает он вопросом на вопрос. — С мыслями о том, что такая мразь, как я, обречена на вечные мучения? — это было первым, что пришло мне в голову. Тяжело выдохнув, он осторожно кладет руку мне на плечо. — С мыслями, насколько отвратительно поступил, оставив человека на произвол судьбы, — чуть помолчав, он добавляет. — Хоть ты и мразь, ты в первую очередь человек. — Ты говорил, что всё ещё ненавидишь меня, уже не так сильно, но всё ещё ненавидишь... — в моей памяти всплывают слова, сказанные им несколько дней назад. — Знаешь, — он какое-то время смотрит мне в глаза, — я бы сказал, что ненавидел тебя очень долго, но ненавидеть вечно невозможно... Несколько секунд я пристально смотрю на него, обрабатывая всё, что он только что сказал, пока он не продолжает говорить. — Я пытался заставить себя снова ненавидеть тебя, — едва слышно признается Союз, — но какой в этом смысл? Особенно сейчас. На какое-то время мы вновь погружаемся в тишину, пытаясь найти смысл в его словах. Нет, он безусловно был понятен мне. Просто я не мог представить себе, что его ненависть ко мне может утихнуть хоть немного. Мне казалось, она должна быть вечной. — Что я должен сделать? — в моём тихом голосе слышна надежда на то, что он даст мне ответ. — Что мне сделать, чтобы наконец покинуть этот мир, у кого просить прощения, к кому обращаться? — под конец мой голос становится едва различимым даже в этой гробовой тишине. Он смотрит на меня с нескрываемым сочувствием, осторожно протягивая руку, кладя её на моё плечо. — Не знаю... — осторожно он продвигается ближе ко мне. — Я не знаю даже, что должен сделать сам, не говоря уже о тебе. Опустив глаза, я тихо произношу то, что уже очень давно крутится в моей голове. — Нас просто обрекли на вечные мучения, на вечное томление в этом адском месте, — с моих губ срывается горький, самоуничтожающий, кроткий смех. — Нам надо наконец смириться с этим. Пару мгновений он молчит, бегая глазами по сторонам, наверное, пытаясь придумать хоть какой-то достойный аргумент против моих слов. Но, видимо, не найдя достойного ответа, он решает просто обнять меня, без слов заключая в крепкие объятия. Осторожно проводит пальцами по моей спине, дожидаясь, пока я осмелюсь ответить на его объятья. Уже спустя несколько секунд я обнимаю его в ответ, сжимаясь в его объятиях настолько, насколько это только возможно. Осторожно положив голову на его плечо, словно усталый солдат, ищущий убежища и утешения в его объятиях. — Ich bin müde... — мой голос всё ещё звучит очень тихо, я крепче прижимаюсь к нему, в попытке спрятаться в его объятиях. — Ich bin müde von all dem... Осторожно он проводит рукой по моей спине. — Когда-нибудь это закончится, обязательно закончится... — его тихий голос - единственный звук в этой тишине, успокаивает меня, давая надежду. Медленно кивнув, я наконец отстраняюсь от него. Мне определенно стало намного легче. — Спасибо... — ненадолго я опускаю взгляд, мне всё ещё немного стыдно за столь ярко проявление эмоций. — Ладно, давай просто дождемся пока это закончится. Кивнув, он полностью откидывается назад, ложась на пол. — М-да... — многозначительно произносит он. — Вообще, нам действительно не помешало бы найти выход отсюда... — Ну, или смириться со своей участью... — продолжаю я, горько усмехнувшись. Повернув голову, он недовольно смотрит на меня. — Не говори ерунду. — Постараюсь, — пожав плечами, я продолжаю. — Но не могу обещать... — Всё сплюнь. Обстановка и так себе, ещё и ты нагнетаешь. — В его голосе слышно лишь некое подобие укора. — Слушай, — дождавшись, когда он посмотрит на меня, я продолжаю. — ГДР и ФРГ ненавидели меня? — Мой голос опять звучит крайне тихо. Пару секунд он удивлённо смотрит на меня, после, пожав плечами, произносит одно короткое "нет". — Нет? — Его ответ одновременно успокоил и насторожил меня. Моя картина мира давно сформировалась на ощущении всеобщей ненависти ко мне, даже от собственных сыновей. Выдохнув, он продолжает говорить. — ГДР никогда не питал ненависти к тебе, а я никогда не воспитывал её в нём. — Поймав зрительный контакт со мной, он продолжает. — Мне пришлось лишь перестраивать его мировоззрение. Ребенок легко впитал с себя твои рассказы о расовой теории, чистокровных арийцах, разделении людей на "правильных" и "неправильных" и прочую чушь. — Это далеко не чушь, — тут же я вступаю в небольшой спор с ним, его слова сильно задели мою позицию. — У меня были планы, реальные и чёткие планы. — Планы? — Он смотрит на меня в притворном удивлении. — Просто чтобы ты знал, так называемые "Нордиды", составляли лишь 2% от общего населения Германии. Так что твои планы были или вовсе не осуществимы, или требовали бы огромных затрат времени и нарушения демографии страны. — Замолчав, он снова пристально смотрит на меня. — Надеюсь, ты хоть сейчас понимаешь это, понимаешь, что пытался создать утопию. На деле, осознание тщетности моих планов пришло очень скоро после окончания войны, когда в колонии у меня было огромное количество медленно тянущегося времени, чтобы осмыслить всё. Но при таком раскладе моя гордость не позволяла мне так просто принять его точку зрения. — Ладно, всё же ты спрашивал совершенно не об этом, — его голос снова выдает спокойствие, когда он возвращается к нужной теме. — Нет, я не воспитывал в ГДР ненависть к собственному отцу, лишь привил ему некую неприязнь к твоим взглядам. Тем более, ты на самом деле хорошо справился с ролью родителя. Облегчённо выдохнув, я медленно киваю. У меня словно камень с души упал, теперь я спокоен, ведь этот вопрос больше не терзает мою душу. Про ФРГ я не спрашивал, ведь понимал, что Союз ничего про него не знает. Прикрыв глаза, я некоторое время наслаждаюсь ощущением настигшего меня спокойствия. Но было и что-то неправильное во всем этом — что-то, что я не мог разобрать, пока осознание само не пробило меня разрядом электрического тока, отдаваясь дрожью в теле. Открыв глаза, я почти в ужасе смотрю на Союза, сталкиваясь с его непонимающим взглядом. Медленно сглатывая, я наконец нахожу в себе силы, чтобы начать говорить: — Мне кажется... — мой голос звучит хрипло от волнения. — Мне кажется, мы находимся здесь слишком долго...