В темноте

Что ни день, то неприятности. Сегодня пришла квитанция за ЖКУ, ещё и с огромной задолженностью. Если не выплатить такой долг, то можно моментально вылететь из этой квартиры: только вещи заранее собери, да и всё, остальное – как повезёт. А последний гонорар, полученный за сборник стихов, был истрачен на алкогольную продукцию и прочий «мусор», который не имел никакого смысла. Что уж говорить о долге за квартиру, если даже в холодильнике всё пусто? Единственный раз, когда там были намёки на еду, был максимум месяц назад. На этот раз занять такую сумму уже не получится, а жить у Галины не очень-то и хотелось, ведь она сколько раз доставала из бездны, всё прощала, но что поделать, если она не была чем-то большим, а лишь запасным вариантом или «спасательным кругом»? Сергей протёр влажными пальцами переносицу, тем самым прерывая себя от погружения в мысли, которые были до смерти скучными. На этом плохие известия не закончились: вечером должно состояться мероприятие, где каждый поэт представит своё творчество публике. После вчерашнего вечера жить вовсе не хотелось, а тут ещё встреча с до боли знакомыми лицами, что уж говорить о похмелье, когда становится тошно от одной мысли о встрече с поэтами. Эти противные мысли долго не задержались, на их место снова пришли в голову вечерние воспоминания, конечно, не о пьяном позоре или о небольшой группе дам, а именно о Владимире. Конечно, если бы его не попросили забрать Есенина с этой потасовки, он бы и единым пальцем не пошевелил бы, но с другой стороны, он мог запросто отказаться с фразой: «Это не мои проблемы». А, находясь уже на квартире, он произнёс фразу, которая до сих пор звучала в ушах, не прекращаясь, словно звон. В его глазах тогда промелькнуло чувство сожаления? Или что-то в этом роде, но этот намёк продлился недолго, когда зашла речь про Лилию. Тогда его глаза наполнились тёмной ненавистью, за которой была видна горькая боль. Естественно, имажинист знал, на какие больные места нажать, чтобы вывести из себя Маяковского до такой степени, чтобы он поднял руку, и это было не впервые.От этих мыслей стало ещё хуже. Есенин кончиками пальцев ощупал поверхность стола с надеждой найти пачку сигарет в этом «творческом» беспорядке и поскорее избавиться от противных ощущений и на ненадолго расслабиться, хотя бы до вечера. К большему сожалению, пачка сигарет была полностью пуста – вот так сюрприз! Независимо от того, что имажинист курил относительно редко, он даже успел опустошить единственное на данный момент средство для снятия стресса. Сергей тихонько опустился на колени, параллельно облокачиваясь руками о стол. Из головы так и не уходил образ Маяковского, эти глаза… Боже, они действительно выглядели как бездна, которая не насыщается вкусом сопротивления, а лишь глотает и остаётся голодной. В отличие от темноты, которая не проглотит сразу, а сначала медленно распробует и насытится вкусом, ведь поглощение никогда не приносит удовлетворение – лишь голод. Есенин тихонько постукивал кончиком фаланги по столу, избавляя себя от мыслей о неприятных ощущениях, из-за которых пробегали мурашки по коже, особенно вспоминая вчерашний момент. Раз алкоголя и сигарет не было под рукой, то единственным вариантом было изложить свою ненависть только на листке бумаги. Рука коснулась чернильницы, но даже она оказалась пустой, ведь все чернила были осушены и впитаны в стол. Что за невезение сегодня: смог выжить после попытки суицида, потом квитанция с огромной задолженностью, затем в голову приходят грязные мысли, а средство для расслабления всё закончилось. Выцветшие голубые глаза заметили окровавленное лезвие, лежавшее на полу вместе с баночкой «Корвалола». В мыслях пронеслась не очень хорошая идея – использовать свою кровь вместо чернил, но в таких случаях, когда не было под рукой чернил, поэт использовал свою кровь, именно в этот день этот способ как раз может пойти на пользу. Сергей поднял лезвие с пола и задрал один из рукавов рубашки, медленно и неуверенно он приложил острый конец к свежим ранам, которые даже толком не успели затянуться. В ушах неприятно зазвенело, а всё вокруг казалось размылось. Правду же говорят: «Громко там, где тишина». В такие моменты сразу начинаешь слышать очень громкий и назойливый звон в ушах, а также звук сердцебиения, что казалось, ещё чуть-чуть – и можно выплюнуть сердце. Имажинист даже не жалел свою руку, водил острым концом лезвием как по маслу по свежим ранам, смотря, как становилось всё больше и больше крови, оно стекалось словно тёмное вино, разливающееся по бокалам. Отложив лезвие в сторону, Сергей взял в свободную руку перо и медленно водил по истекающим ранам, даже не задумываясь о заражении крови или прочем букете болезней. Окунув в собственной крови очин, поэт начал излагать свои мысли на бумаге:       Внутри меня, как в склепе древнем, растёт та тьма, что глаз не видит. Она плетёт коварство пенным, и разум мой, как мотыль, лижет. Сначала шёпот, тихий, слабый, внушает страхи и сомненья. Потом крепчает, голос злобный, ведёт к унынию и презрению. Она грызёт мои стремления, как моль старинный гобелен. И превращает вдохновение в угрюмый, тягостный плен. Я чувствую, как день за днём она мне душу выедает. И в зеркале, перед огнём, я вижу, как она съедает. Не успев дописать до конца, Есенин почувствовал, как в глазах начинает темнеть и появляться слабый «шум», а в области груди начало слабо появляться чувство тяжести, словно прижали чем-то тяжёлым. Прерывая взгляд от кровавых рукописей и отпустив взгляд на мелкую лужу крови, которая образовалась на полу, имажинист сразу почувствовал ком в горле, но не от страха, а по большей части от рвоты. Моментально бросая перо на стол, имажинист стал сдавливать артерию выше ран, чтобы остановить кровотечение, пока окончательно не потерял сознание. Ждать долго не пришлось, чтобы остановить кровотечение, конечно, не до конца, но не до такой степени, чтобы была огромная потеря крови. Найдя бинт на одной из полок, Сергей стал перебинтовывать свою руку, на белоснежном бинте потихоньку просвечивались тёмные оттенки крови, они выглядели как раздавленные ранетки на снежном покрове. Закончив процедуру с рукой, Есенин тяжело выдохнул и прижался к стене, в голове крутились мысли, чем занять себя до вечера. Хорошей идеей было бы выйти на улицу или встретиться с друзьями, написать короткие стихи, но даже эти занятия, которые были когда-то повседневными, уже казались до смерти скучными.

***

       Время наконец приблизилось к вечеру, порой казалось, что часы останавливались на одном месте специально, но если посмотреть с другой стороны, это были последние часы нахождения в этой квартире, ведь надо было сегодня выплатить долг за квартиру, а за неуплату могли быть проблемы с КГБ, чего Сергей крайне не хотел именно в этот день. Солнце начало спускаться ниже, тем самым окрашивая облака в приятный малиновый цвет, ветер стал значительно холоднее, чем вчера, а деревья стали постепенно оголяться, погода была уже похожа больше на зимнее время года, чем на осеннее. Единственное, что вместо сугробов снега, были небольшие «пирамидки» в виде кленовых листьев. Есенин брёл по уже родным ему улицам, вдыхая полной грудью свежий холодный воздух, это было единственным приятным моментом за этот день, но надолго ли это продлится? Сейчас по приходу по определённому адресу атмосфера снова станет нагнетающей, куча людей: начиная от простых незнакомых людей, заканчивая знакомыми лицами, или с какой вероятностью встретить там своих «друзей»? Сейчас об этом думать никак не хотелось, лишь на ненадолго забыться и отдаться целиком приятному закату. Имажинист даже почувствовал себя живым? Выцветшие глаза приняли яркий голубой оттенок, словно он никогда не поглощался в эту темноту, а на душе стало легче, конечно, это было не надолго. Чтоб дойти до дома культуры не потребовалось много времени, лишь несколько минут, входя внутрь здания глаза сразу бросились на огромную толпу людей около входа в зал, боже мой, казалось, если они увидят Есенина то часть из них точно бросятся на него в «творческом» плане, завалят вопросами на счёт сборников стихов, взаимоотношениями с поэтами или попросят расписаться. О нет, голова и так болела с самого утра, а от таких вопросов и просьб станет ещё хуже и кончиться все не лучшим способом, Сергей тихонько проскользнул в гардероб не привлекая к себе большего внимания людей на себя, единственным, что сейчас находилось в голове, так это надежда не встретить ни Галю, ни Зину и прочих бывших персон, так как они точно смогут без лишних усилий вывести из себя имажиниста. Снимая с себя пальто вместе с цилиндром, поэт снова проскользнул сквозь людей в одну из уборных, на вид она показалась совершенно пустой, что немного обрадовало, закрывая за собой дверь Сергей подошёл ближе к зеркалу чтоб осмотреть свой внешний вид, но услышал звук открытия двери, поворачивая голову в стороны двери, поэт точно не ожидал здесь увидеть Владимира Маяковского, особенно на таких простых мероприятиях. – Надеюсь, мои глаза меня не подводят, или я действительно вижу самого Сергея Александровича, ещё и на трезвую голову? Ещё и при параде, честно тебе признаться, я думал, ты не приедешь по состоянию похмелья, – в голосе Маяковского было отчётливо слышно стёб над хулиганом. Футурист скрестил руки на своей груди, а плечом облокотился об косяк двери. – Я тоже надеялся, что тебе хватит твоей «огромной» славы, и ты не соизволишь прийти на это бессмысленное мероприятие, – в ответ произнёс Есенин со слабой, фальшивой улыбкой на лице. Его поза была абсолютно расслабленной. – Если опираться на твои слова с упоминанием на «бессмысленное мероприятие», тогда почему ты находишься здесь? Ты ведь тоже не посещаешь такие «простолюдные» места, – приподнимая одну бровь, спросил Владимир. Его глаза ни разу не дрогнули, глядя в голубые глаза Сергея. Вот как, всё-таки смог прочувствовать почву. – Думаю, если бы я отказался от такого приглашения, то я бы запросто умер от скуки дома, а с другой стороны, не думаю, что тебя это так сильно должно волновать, – коротко произнёс имажинист, переводя взгляд с Владимира на зеркало, но он даже толком не смотрел на себя в зеркале, а лишь в пустоту. – Неудивительно, уверен, что всё закончится тем, что придётся доставать тебя в одной из уличных канав, или забирать тебя из групп ветряных девушек, – произнёс футурист, смотря на Есенина с уже нейтральным взглядом. Отходя от дверного проёма, Владимир ближе подошёл к имажинисту, смотря на него сверху вниз. – Знаешь, я хотя бы не скрываю этого и не боюсь лишнего осуждения со стороны людей, которые ничего не добились в своей жизни, а ещё лезут в чужую, – в голосе уже слышалось раздражение из-за слов Владимира, но хулиган всё ещё пытался сохранять контроль над своими эмоциями. – Но это будет лучшим вариантом, чем находиться на коротком поводке у Троцкого, – с грубой интонацией донёс предложение футурист, не отрывая глаз от раздражённого имажиниста. От этих слов Есенин словно выпал из мира, вокруг стало всё размыто, а в ушах снова неприятно зазвенело, следом появились неприятные, холодные мурашки, словно маленькие бесы, скачущие по коже. – Я тебе не домашняя псина, чтобы находиться на коротком поводке, – почти шёпотом произнёс Сергей. В данный момент гнев брал над ним полный контроль, а контролировать становилось невозможно. Одурманенный гневом имажинист уже был готов нанести удар в определённое место, но Маяковский среагировал быстрее, тем самым хватая запястье поэта. Сергей сильно зажмурился от боли, он чувствовал, как кончики пальцев футуриста сжимали запястье, где располагались незатянутые глубокие порезы, что казалось, из этих глубоких ран снова начнёт бежать кровь. – Что такое, Сергей Александрович? Неужели мои слова вас затронули? – спросил Владимир, сдерживая в себе гнев, но увидев, как скулы Сергея были напряжены и казалось, вот-вот лопнут от сильного давления, он расслабил хватку, тем самым отпуская чужую руку. Есенин не стал отвечать на вопрос поэта, лишь что-то фыркнул себе под нос и повернулся в сторону зеркала, чтобы не пересекаться со взглядом футуриста. Области порезов сильно болели и пульсировали, а рука, казалось, даже от таких ощущений онемела. Взгляд Владимира стал немного мягче, смотря на уязвимое состояние дебошира. Обычно в такие моменты он всегда бросался без обдумывания, а сейчас даже диалоги не в состоянии поддерживать, неужели имажинист на столько был погружен в своё отчаянье? Временную тишину прервали странные шаги, которые с каждым разом становились только громче в сторону уборной, где находились оба поэта. Как только шаги открылась дверь, где показался мужчина средних лет. – Владимир Владимирович и Сергей Александрович, сейчас скоро будет начало, думаю, сейчас вам лучше уйти за кулисы и не задерживать процесс, – произнёс незнакомец нейтральным голосом, смотря на двух поэтов, но его взгляд был направлен именно на Сергея, его кожа…приобрела более белый оттенок, казалось, если бы сейчас был бы снег, то он бы с лёгкостью мог укрыться, и никто бы не заметил разницы. Владимир кивнул в знак согласия, переводя взгляд на имажиниста, он так же заметил странную смену в его облике, но не успев даже и словно произнести, Сергей выдавил из себя фальшивую улыбку на лице, переводя взгляд на незнакомца. – Конечно, не смеем задерживать, уверен, люди скоро умрут от скуки в этом «простолюдином» месте, – пытался из себя выдавить тот самый знакомый позитив, который был в какое-то время привычным для него самого и для других людей, но выходя из уборной, Есенин словно помрачнел, ему никак не хотелось выходить на сцену, видеть этих до жути неприятных людей, а ведь они когда-то приносили радость и, может быть, даже смысл? Хотя со временем это становилось ничем более как выбросом своих эмоций. По приходу в закулисьеСергей слабо подвинул плотную ткань кулис, смотря на народ. Зал был полностью переполнен, как и в прошлые года, но будет ли приносить это удовольствие снова? Будет ли от этого такой же эффект, как в юном возрасте, если от таких лиц становится только хуже. – Как бы ни хотелось спрашивать, но всё в порядке? – спросил Владимир, отвлекая Есенина от своих дурных мыслей, от его спокойного тона имажинист даже немного дёрнулся. – Да… да, всё отлично, ничего необычного здесь нет, – ответил Сергей с серьёзным тоном, он отпустил плотную ткань со своих кончиков пальцев и перевёл взгляд на саму сцену. – Всё вот-вот уже начнётся, готов к этому моменту? – снова задал вопрос Маяковский, переводя так же взгляд в сторону сцены. – Готов, – без лишних слов произнёс Есенин, даже не переводя взгляд на поэта около него.

***

Солнце давно село за горизонт, оставляя за собой холодные оттенки, словно художник, который на своём холсте оставлял грязные багряные мазки. Луна тускло освещала серебристыми лучами некоторые переулки забытых улиц, а также приобретала им приятный, прозрачный оттенок. На улице повисла гробовая тишина, лишь шелест голых деревьев был единственным источником звука, словно колыбельная на ночь. Но на других концах города начинались самые интересные моменты, например, те же самые кабаки,сейчас это было единственным местом шума, ведь на пальцах даже не пересчитать, сколько там людей сейчас находится, но сквозь всю толпу всё равно можно было бы узнать одного, и всем давно знакомая фамилия — Есенин. На самом деле, на самом выступлении Сергей и Владимир должны были вместе выйти, но имажинист попросил дать ему немного времени, а там уже сам к нему присоединиться, чтобы продолжить начатое. Долго ему не потребовалось оставаться за кулисами, через несколько минут он всё-таки присоединился к футуристу, но с каждой сказанной строчкой стиха Маяковскому хлопали гораздо громче, чем Есенину. С каждым последующим хлопком становилось только морально хуже, в глазах размывалось, как масляные краски по холсту, а кроме своего дыхания ничего не было слышно, даже себя. Владимир это сразу заметил, но Сергей продолжал отыгрывать свои реплики, не смотря на ухудшение его состояния. Как только мероприятие окончилось, имажинисту повезло, что он встретил своего друга Мариенгофа, так бы сейчас его и в кабаке бы и не было, а с другой стороны, если подумать так, где он бы находился? Бутылка за бутылкой, рюмка за рюмкой, с каждой выпитой партией лучше никак не становилось, лишь хуже, но не от алкоголя, а от самого окружения людей. Некоторая часть хвалила имажиниста за выступление, а другие просили рассказать стихи ещё раз. Это был, наверное, первый и единственный раз, где Сергей долго не оставался в этом месте. Выходя на улицу, его ноги не слушались, лишь переплетались между собой, с равновесием было тоже самое, голова невероятно сильно кружилась, а в глазах не то что бы двоилось, там уже троилось. Хорошо, что лавочка была рядом, чтобы сесть на неё. Хотя, если так подумать, куда ещё оставалось идти поэту? Сейчас обратно в свою квартиру было не вариант идти, сразу выгонят из-за огромного долга за квартиру, или есть вариант ещё лучше – встретиться лицом к лицу с КГБ? Есенин уже засыпал под тихий шёпот голых деревьев и под вальс кленовых листьев, но природную колыбель прервал голос, такой знакомый до ужаса… – На этот раз решили вздремнуть не на своей квартире, а на улице под песнь природы? – спросил Маяковский с намёком на раздражение? Сергей от такого тона слабо приоткрыл глаза, чтобы точно убедиться в том, что ему не кажется всё это? Или ему снится сон? Но нет, это было всё наяву. – Владимир? А вы какими судьбами находитесь здесь? Снова вас попросили забрать меня и проводить до дома? – произнёс Есенин с пьяным смехом, немного протерев глаза, он принял более напряжённую позу, но под воздействием это не сильно и получалось. – На этот раз нет, просто случайно встретил вас тут, – сказал в ответ Маяковский, не отрывая глаз с пьяного поэта. – С каждым днём мне на вас жалко смотреть, чего вы хотите этим добиться? – Его тон голоса становился громче, и было отчётливо слышно, как гнев овладевал его телом, но он вовремя себя остановил. – Лучше отправляйтесь домой, Сергей Александрович, я вас прошу, – на вздохе произнёс Маяковский, переводя взгляд на него. На что Сергей лишь посмеялся. – Понимаете, Володя, у меня нет больше дома, – коротко и ясно произнёс Есенин. – Даже если так, вы могли бы отправиться к своим друзьям, они бы не отказали вам в помощи, – приподнимая одну бровь, ответил Владимир. – Да, конечно, но я даже и близко не хочу их видеть… Вот, например, тебе, Владимир, не становится ли скучно, когда постоянно видишь каждый раз лицо одних и тех же людей? – спросил Сергей, переводя взгляд в сторону. – Ладно, ходить можешь? –перебивая Есенина, спросил футурист, переводя снова взгляд на имажиниста. Долго думать и не пришлось, к чему это было сказано. Пьяный поэт встал с лавочки и приблизился к Владимиру ближе, но, спотыкаясь об себя, чуть не свалился на него, благо, футурист схватил его за плечи. Всю дорогу оба поэта снова молчали, лишь изредка имажинист что-то фыркал себе под нос или подшучивал над Владимиром, но с каждой шуткой чувствовал, как кончики пальцев сжимали плечи до боли. Дорога заняла большее количество времени, чем ожидал Сергей, казалось, они идут вечность по этим бесконечным переулкам. Подходя к двери, имажинист лишь наблюдал за футуристом, ни разу не отрывая взгляд, начиная от его чёрных волос, заканчивая его кончиками пальцев. Как только дверь открылась, Маяковский моментально затащил Есенина в дом, переводя его через все коридоры и толкая его в комнату. – Переночуешь в моей комнате, пока не протрезвеешь, – первым начал диалог Владимир, смотря на Сергея нейтральным взглядом. Есенин ничего не ответил, лишь осматривал комнату, но смотреть на самом деле было сложно, когда в твоих глазах троилось. Поэт сел на кровать, переводя взгляд на пол. Владимир стоял около окна, смотря на ночной пейзаж, небо теперь казалось чистым, и показались крошечные звезды, для пейзажа это было самым лучшим местом. Тишина снова продлилась не долго. Сергей встал с кровати и подошёл к футуристу, почти прижимаясь к его спине. – Я думал, ты уже отбросил ноги в пьяном сне, – произнёс Владимир, поворачиваясь лицом к Сергею. – Знаешь, когда ты пьяный, то становишься совершенно другим человеком, – с усмешкой добавил футурист. – Так говоришь, что только я так делаю, уверен, ты сам не пьёшь, потому что боишься своё поведение в состояние алкоголя, – в ответ, уже со стёбом, произнёс имажинист. – Интересно, как ты проводишь время со своей возлюбленной, если пьёшь относительно редко, – в добавок произнёс Сергей, приближаясь ближе к Владимиру. Но футурист такой ответ не устроил, он схватил кончиками пальцев за подбородок имажиниста, тем самым задирая его голову выше. – Я тебе позволил находиться в своём доме, а ты начинаешь мне задирать, что правильно, а что нет, или начинаешь мне напоминать про неё… – раздражённо произнёс Маяковский, сжимая сильнее подбородок пьяного поэта. – Может, я хочу помочь тебе с этим, в тот вечер, когда ты снова привёл меня пьяного домой, я увидел в твоих чёрных глазах твою боль, даже если ты этого и не показываешь, твои глаза тебя…сильно предают, – голос Есенина упал до шёпота, выцветшие голубые глаза не отрывались от его глаз, словно эта тьма снова начинает съедать его. – Ты пытаешься меня соблазнить, или что? – спросил футурист сквозь стиснутые зубы, но сразу почувствовал, как руки имажиниста легли на его плечи, а тело прижалось почти вплотную. – А ты разве этого не хочешь? Скажешь, что это не правильно, пока на улице творится ситуация хуже, чем сейчас? Может, вместо того, чем стоять и сопротивляться, просто отдадимся друг другу и посмотрим, куда нас приведёт ночь? – ответил имажинист, вставая на носочки, чтобы быть немного выше. Одна рука медленно опустилась к его груди, тем самым чувствуя его пульс, который с каждым разом учащался. ***