В темноте

Интересно, каково это — сейчас находиться в квартире своего соперника, которого за каждое выступление на публике хотелось разорвать из-за ревности? Но если посмотреть с другой стороны, несмотря на большую конкуренцию, Сергей практически тянулся к Владимиру, но никогда не подавал виду, не давал волю своей слабости взять верх. Хотя именно в этот вечер можно было поддаться своим прихотям, оказаться намного ближе к нему, независимо от того, в каких смыслах. Имажинист почувствовал горячее дыхание на своих бледных, сухих губах, из-за чего сразу придвинулся ближе, но следом почувствовал, как тёплый поток дыхания лишь отстранился. –Думаю, нам стоит всё-таки начать разговор на твою трезвую голову. Ты уже не соображаешь и не контролируешь свои действия, — произнёс футурист, отпуская руки пьяного поэта от своего тела. –Да брось ты, кто тобой сейчас движет, что начинаешь устраивать лирику, особенно с разговорами о «трезвой голове», о которой слышу не в первый раз, — в ответ сказал Сергей, переводя взгляд на Владимира, который медленно садился на свою кровать, при этом не отрывая глаз от фигуры имажиниста. Есенин время зря терять не стал, лишь настаивал на своём желаемом. Из-за того, что ноги переплетались между собой, пьяный поэт практически завалился на колени к Маяковскому, даже не спрашивая лишних вопросов. На удивление, футурист отталкивать его не стал. –Это ты меня спрашиваешь об этом? Единственное, кто тобой движет,—это ты сам. В последнее время ты сам не свой. Если ещё пару лет назад у тебя был «образ» того самого крестьянина, который бы душу продал за свою деятельность, то сейчас я вижу иной образ,— совершенно спокойным голосом произнёс Владимир, кладя руку на поясницу имажиниста, параллельно всматриваясь в его выцветшие голубые глаза, или же, скорее всего, когда-то бывшие голубыми. –Думаю, сейчас это не имеет никакого отношения. Даже под состоянием алкоголя я не собираюсь тебе открывать душу и рассказывать о своих проблемах. Интересуешься так, словно у тебя своих проблем нет, а ещё хочешь мне помочь,—с недовольным тоном произнёс Сергей, смещая свои брови ближе к переносице. С каждым разом он только сильнее начал прижиматься бёдрами, что только быстрее начало выводить из себя Владимира. –Но ведь не я пытаюсь уйти от этих проблем различными способами самоуничтожения, например, как напиться в полный хлам и чтоб искали где-нибудь в грязной канаве и проживать так каждый божий день,— в ответ сказал футурист с более грубой интонацией, даже не задумываясь о том, что эти слова могли как-то вывести из себя пьяного поэта, который давно бы уже напал. –Ну, так выбей из меня всю эту дурь,—спокойным голосом произнёс имажинист, не отводя взгляда от чёрных глаз трезвого поэта. О, как же он любил каждый раз всматриваться в эти глаза, которые были пропитаны этой приятной темнотой. Это были последние слова в данный момент для Владимира. Его руки крепко схватили за бедра, тем самым подхватывая его, чтобы опрокинуть спиной на кровать, параллельно ставя между ног колено, чтобы тот раздвинул ноги шире. С сухих уст Сергея слетел тихий скулёж, но по большей части не от того, что произошла резкая смена положения, а из-за того, что теперь колено футуриста нагло упирается в пах.       Есенин же приподнялся на локтях, тем самым хватая губы Маяковского в жадном поцелуе. Его язык без разрешения начал раздвигать этот барьер только для того, чтобы углубить поцелуй. Руки футуриста спускались ниже, пока не прикоснулись к ремню, попутно расстёгивая его вместе с ширинкой, но спешить снимать не стал, а лишь проник руками под рубашку. Поцелуй был больше похож не на вальс, а скорее всего на борьбу двух бродячих собак, которые боролись за свою территорию. Имажинист чуть ли уже не задыхался от переполнения чувств в его груди, что даже сам не осознавал, как стонет в рот Владимира. Его колено только сильнее упиралось в пах, из-за чего чувства из груди перешли в живот, которые были похожи на «бабочек», или скорее всего на узел. Прервав поцелуй, футурист спустился ниже, прижимаясь уже влажными от поцелуя губами к нетронутой шее имажиниста, обхватывал определённые участки и покусывал их, и следом проводил языком, словно извиняясь и успокаивая кожу. Есенин полностью лёг на спину, но востребованные и жадные поцелуи Владимира, которые уделяли особое внимание его шее, казалось, начнут сводить с ума. Как только зубы коснулись кадыка пьяного дебошира, с его влажных уст слетел гортанный тихий стон. –Смотри не подавись, — даже находясь в таком уязвимом состоянии, Сергей умудряется ещё дразнить Владимира, но в этот раз это не пошло ему на пользу. Он почувствовал, как зубы практически вцепляются в кадык ещё сильнее, с уст снова слетает гортанный стон, но уже намного громче, чем прошлый. Даже в расстёгнутых штанах чувствовалось, как становилось все теснее и теснее, а колено только усугубляло ситуацию. Футурист медленно отстранился от шеи, смотря на свою выполненную работу: свежие укусы на одной из сторон шеи, которые к завтрашнему дню станут намного темнее, были похожи на бордовые мазки краски, только вместо кисточки были его зубы. Имажинист почувствовал, как руки Владимира покинули его тело, только для того чтобы расстегнуть рубашку, но Сергей сразу перехватил его кисти рук и остановил его. Маяковский перевёл взгляд на выражение лица пьяного поэта и приподнял бровь. –Что не так? Разве ты не этого хотел от меня? — спросил с недоверием футурист, не отводя взгляда с его лица, но в его лице не было похоже на то, что он сейчас хочет всё остановить. –Нет, просто… — Есенин шумно сглотнул. На самом деле была определённая причина, почему он не хотел снимать рубашку. Не мог же он взять и сказать, что не хочет снимать рубашку только потому, что на одной из рук был бинт, который скрывал очень сильные порезы, а на другой руке они были открыты на виду. Он прекрасно знал, что Владимир начнёт заваливать его вопросами, отвечать и искать различные отговорки никак не хотелось.—Не важно, просто мне так будет комфортнее. Как только Сергей отпустил руки Владимира, тот ничего в ответ не сказал, да и смысла спрашивать «почему» не было, если уж так комфортнее, то пусть будет так. Футурист кончиками пальцев схватился за край рубашки, чтобы задрать её как можно выше, обнажая почти весь торс. Тёмные глаза бродили по телосложению имажиниста. Боже… Оно было настолько худощавым, что отчётливо было видно каждое ребро, он действительно выглядел как мертвец, который попал в мир живых. Да, кажется, ещё чуть-чуть, и эти рёбра сами разорвут эту кожу и покажутся наружу. Маяковский приблизился губами к бледной коже на грудной клетке, начиная медленно осыпать влажными поцелуями и постепенно спускаясь чуть ниже к рёбрам. Поцелуи постепенно сменялись на покусывания по каждой косточке, он словно цеплялся за неё и готов был её вырвать, как голодная собака, которая боролась за свою последнюю еду в жизни. Сергей шумно дышал, или просто мычал себе под нос, выгибал спину навстречу зубам Владимира, кусал почти до крови нижнюю губу, но через пару минут сразу почувствовал приятное освобождение, как только с него спустили нижнее бельё, которое почти до боли давило на возбуждённую плоть. –Вы только посмотрите на себя, Сергей Александрович, уже истекаете от моих поцелуев, а я ещё не перешёл к самой важной части, – голодным голосом произнёс Маяковский, его кончики пальцев ловко проводили по налитой кровью головке, где виднелась прозрачная капля предэякуляра, медленно размазывая её по всей длине плоти. –Заткнись, сам уже находишься в возбуждённом состоянии, просто не подаёшь виду,–прошипел со вздохом имажинист. Голова кружилась не только от алкогольного опьянения, но и от сильного возбуждения, он действительно был уже на грани, казалось, что сейчас ещё чуть-чуть и чувство узла просто-напросто лопнет от сильного напряжения, а сдаваться так просто не очень и хотелось. –Ты прав, – коротко произнёс футурист, уже сильнее сжимая в своей руке набитую кровью плоть, а другой рукой взял Сергея за подбородок и приглушил его гортанный стон своим желанным поцелуем. Есенин снова стонал в рот Владимиру, как только чувствовал медленные движения по его возбуждённому достоинству, эти движения были то слишком медленные, которые так неприятно дразнили и сводили с ума, то слишком ускоренные. Тело уже бросалось в дрожь, а сам пьяный дебошир, казалось, был уже на грани, что стал проигрывать в приятном танце двух языков, давая большую возможность футуристу. Если так подумать, имажинист в пьяном угаре сам себе даже не позволял с Мариенгофом так вести, как сейчас с Маяковским, с которым виделись от силы раза два, но с другой стороны, было ли это сейчас важно думать об этом? Когда находишься уже на грани экстаза, оба начинаете друг друга съедать этими языками от сильного голода лишь бы остаться сытыми, но с каждым разом больше не хватает этих поцелуев, а чувство голода никуда не уходит. Как только Маяковский почувствовал, что ещё пару быстрых движений, то Сергей точно уже растворится под ним, как лёд, поэтому он сразу убрал руку от пульсирующей плоти, но моментально почувствовал сильное жжение от укуса в области нижней губы. –И почему ты вдруг решил остановиться именно сейчас? – недовольно спросил имажинист, сжимая кончиками фаланг пиджак футуриста. Вместо ответа, Владимир прижался губами к уху Сергея, параллельно надавливая на впалый живот. –Хочу посмотреть, как долго сможешь продержаться, пока не начнёшь умолять,–через несколько секунд всё-таки ответил Маяковский, прижимая оба пальца к влажным губам Есенина. На такой жест он конечно же недовольно отреагировал, но всё же открыл рот, его язык умело игрался и сплетался вокруг пальцев поэта, с каждым разом беря всё глубже и глубже, пока не дотронется до самой гортани. Как только Владимир почувствовал, что пальцы были уже достаточно влажными, осторожно вытащил из тёплой полости рта пьяного поэта, прохладный ветерок почти моментально коснулся влажных пальцев, когда футурист слегка надавил на сжатое колечко мышц, медленно и без резких движений вводя внутрь. Имажинист был абсолютно расслаблен под воздействием сильного возбуждения и алкоголя, а если подумать с другой стороны, потребовалось немало времени, чтобы одурманить его укусами и поцелуями. Оба поэта были голодны до предела, что готовы друг друга съесть по каждому кусочку и даже уже не удовлетворяться вкусом, просто взять и глотать каждый кусок, не задумываясь о том, что можно просто подавиться и не утолить этот голод. Маяковский не спешил, лишь медленно вводил палец глубже, параллельно смотря в глаза Сергея, на этот раз они приобрели более яркий оттенок голубого, но голодные зрачки практически полностью закрывали радужку, и разглядеть было намного сложнее. Приятные ощущения были, но недостаточно, чтобы почувствовать самый пик удовольствия. Имажинист слегка сам насаживался, чтобы дать намёк, что можно добавить второй палец. Словами формулировать не пришлось, Владимир ввёл внутрь уже второй палец, начиная уже прибавлять темп, параллельно раздвигая внутри пальцы как ножницы. Стоны с уст Сергея стали уже немного громче, что в некоторые моменты просто кусал свои костяшки на руках, только чтобы успокоить свой поток приятных чувств, которые сейчас просто разорвут живот.       В одно мгновение Есенин сильно дёрнулся ногами, как только почувствовал, как кончики фаланг коснулись комочка нервов внутри, а с уст слетел громкий стон, что казалось, даже оглушило на одно ухо футуриста. –Хороший мальчик,–прошептал с хищной улыбкой Маяковский, наслаждаясь тем, как Сергей изо всех сил старался сохранить самообладание над собой. Владимир наклонился к грудной клетке, где уже потихоньку виднелись укусы, но не такие сильные, как на шее, и все они были единственным ярким пятном, словно мазки сладкого полусухого вина на этом белом распространённом холсте. Губы коснулись затвердевшего соска, начиная ласкать его своим влажным языком и всячески играясь с ним. Останавливаться на одной конкретной части тела поэт не хотел, его внимание больше привлекло дрожащее достоинство, которое казалось, уже было возбуждено до боли. Футурист тихонько усмехнулся про себя, а следом провёл языком по всей длине плоти. Сергей этого точно не ожидал, что даже немного напрягся от такого жеста, но сразу расслабился, как полость рта накрыла полностью его плоть. Имажинист послушно выгибал спину от приятной щекотки в области поясницы, а кончики фаланг сжимали чёрные пряди волос Владимира. Маяковский не спешит со своими действиями, лишь медленно проходился языком по пульсирующей венке, постепенно брал в рот больше, при этом не забывая одновременно и растягивать стонущего под собой пьяного имажиниста. От сильного удовольствия Сергей даже не почувствовал, как в него ввели ещё один палец, и как назло, футурист каждый раз проходился по этому комочку нервов, заставляя Сергея сильнее дрожать и стонать. Сейчас было ощущение, что ещё чуть-чуть и имажинист просто сойдёт с ума от таких ощущений: язык Владимира так приятно ласкал до боли налитую кровью плоть, а пальцами будто специально проходился по одной и той же точке, чтобы окончательно вывести из себя разум. Последний резкий толчок пальцами был последним, Маяковский почувствовал первые тёплые капли семени на своём языке, вкус слегка был горьковатый, но зацикливаться сильно на этом не стал. Как только Сергей успокоился, Владимир вытащил пальцы и приподнялся, чтобы посмотреть на распростёртого под ним Есенина: ощущение было такое, что перед ним находится сейчас не тот самый скандальный поэт, что думал лишь о себе и постоянно дрался с кем только мог, а маленький юноша. Вот оно как, любитель девушек в буквальном смысле растворился под сильным воздействием своего соперника. –Серёжа… – тихим тоном произнёс Маяковский, его взгляд переместился на расширенные зрачки Сергея, они по-прежнему были голодными, даже несмотря на сильный выброс адреналина, но даже этого было мало. –Если ты сейчас не возьмёшь меня на этой чёртовой кровати, то клянусь, я просто потеряю сознание, –рваным тоном прошипел пьяный поэт, сдерживаться действительно больше нет сил, из-за сильного голода всё тело практически ломало по маленьким кусочкам, а в глазах просто-напросто темнело. Маяковский сам уже был на грани, чтобы не потерять сознание, перед глазами всё плыло, хотя он был трезвым в отличие от некоторых, поэтому долгую паузу не пришлось делать. Футурист принялся расстёгивать свой ремень вместе с ширинкой, почти моментально срывая с себя нижнее бельё, чувство тесноты наконец-то исчезло, но боль никуда не делась. Беря имажиниста за дрожащие бёдра, он тихонько придвинул его к себе ближе, приставляя головку к колечку мышц, начал тихонько и постепенно входить в него, чтобы не причинить лишнюю боль и дискомфорт. Сергей впился зубами в свою нижнюю губу, чтобы заглушить дискомфорт, по большей части было скорее всего неприятно, чем больно, сейчас спасало то, что поэт находится в сильном алкогольном опьянении, из-за чего мышцы были немного расслаблены. –Больно? – хриплым голосом спросил Владимир, смотря на выражение лица пьяного дебошира. –Скорее всего дискомфортно, просто забей и продолжай,– судорожно ответил Есенин, кусая свои костяшки пальцев. Но Маяковский двигаться не стал, лишь на несколько мгновений замер, чтобы тот привык к ощущениям. Как только Сергей сам толкнулся навстречу, давая знак, что можно постепенно двигаться, то футурист возобновил движения, входя практически полностью в пьяное тело, но теперь вместо дискомфорта на лице послышался тихий и протяжный стон, который приятно ласкал уши. Владимир начал медленно толкаться в жаркое тело имажиниста, с каждым толчком Сергей всячески выгибался и извивался подобно змее, каждый раз кусал свои костяшки до сильных следов. С каждым разом толчки становились всё ритмичнее, а стоны пьяного хулигана с каждым разом были похожи на приятный скулёж, его кончики пальцев до предела сжимали пиджак футуриста, казалось ещё чуть-чуть, он просто разорвёт эту ткань. –Ты слишком нежный, думаю, если ты и дальше так продолжишь, то навряд ли мы утолим голод,– сквозь мычание произнёс Есенин хриплым голосом. Владимир лишь усмехнулся над словами, но всё же его толчки теперь стали намного короче, параллельно надавливая рукой на впалый живот, заставляя имажиниста выгнуть спину чуть ли не до хруста, с искусанных уст слетел звонкий стон, который сильно вскружил голову футуриста. –Громкий же ты всё-таки, когда в нетрезвом состоянии, – произнёс Маяковский сквозь рваное дыхание. Сергей же ничего не ответил, лишь взял в зубы подол своей рубашки, чтобы глушить свои стоны. Владимиру это было наоборот в пользу, он наклонился ближе к обнажённой выпирающей ключице, почти вцепляясь в неё зубами, оставляя сильный укус, от которого по большей вероятности останется сильный синяк. С каждым коротким и сильным толчком футурист чувствовал, что находится совсем недалеко от своего освобождения, но всё же перед тем, как потеряться в своём экстазе, не отказал в удовольствии снова побродить глазами по распростёртому под ним Сергея, как его тело выгибалось навстречу, как дрожащие ноги обвивали его талию и с каждым разом сжимали, ну и как же не посмотреть на эти прекрасные укусы, которые так сильно украшали его до ужаса белую кожу. С последним толчком Маяковский вышел из жаркого тела Есенина, изливаясь на его вздымающийся живот с рваным стоном. Имажинист сам не отказался в своём удовольствии, отпуская рубашку с стиснутых зубов, он медленно провёл кончиками фаланг по своему животу, слегка размазывая тёплую полупрозрачную консистенцию по своему дрожащему телу. Преподнеся её к губам, Сергей провокационно слизал её с пальцев. Маяковский немного приподнял бровь на такой жест со стороны Есенина, но ничего не сказал, да и говорить и не хотелось сильно, вместо слов он снова наклонился и захватил его губы в жадном поцелуе, почти моментально раздвигая языком барьер. Как только голод был окончательно утолён, имажинист начал вяло отвечать на поцелуй, сейчас, кроме как лечь спать, ничего не хотелось. Футурист сразу почувствовал вялые поцелуи и тут же прервал их с громким, влажным звуком. Убедившись, что Есенин уснул, он медленно уложил его на прохладные подушки, следом накрывая его торс наполовину, чтобы сильно жарко не было, но и чтобы одеяло было поблизости. Сам Владимир неторопливо оделся и подошёл к окну, открывая шторки, которые скрывали вид ночного города. На улице по-прежнему было темно, луна приятно ласкала своими прозрачными лучами некие переулки. Открывая форточку, сразу почувствовался запах сырости, по всей видимости, должен скоро пойти дождь, раз уж тёмные облака накрыли всю атмосферу. Маяковский перевёл взгляд с вида из окна на спящего Есенина, его лицо было таким умиротворённым и спокойным. В первый раз футурист видел его таким, но его внимание привлекли рукава рубашки, которые, по всей видимости, случайно скатились ниже, оголяя запястья. Подойдя ближе, его внимание сразу заострилось на одном из запястий, где были оголены сильные порезы, а на другом–бинт с оттенком крови. –«Теперь так хочешь уйти от реальности?» – пронеслось в мыслях Владимира, его кончики пальцев слабо дотронулись до бинта, но через несколько минут всё же убрал.–Что же тобой движет, Серёжа,–прошептал футурист следом после своих мыслей. ***