В темноте

      Первые лучи солнца пробивались сквозь плотную ткань занавесок, освещая чужую комнату немного неприятным ярким светом. С каждым разом свет становился только ярче, что становилось очень неприятно заметным. Сергей начал слегка вертеться на кровати, дабы скрыться от противных лучей, но, как всегда, было безуспешно. Медленно открыв глаза, имажинист почти сразу обратил внимание на то, что он находится не на улице в какой-то грязной канаве, а в чужом доме, причём комната не была похожа на Галины или Мариенгофа. Следом он перевёл взгляд на свою рубашку, которая была достаточно сильно задёрнута вверх, обнажая вплоть до грудной клетки. Учитывая тот факт, как спит Есенин по ночам — постоянно вертясь с одного бока на другой, — так можно было и вообще её снять. Но больше всего поэта смутило то, что в области рёбер были видны тёмные укусы или же засосы, не сильно важно, а в области шеи чувствовалось небольшое жжение. Сергей слегка повернулся на другой бок и погрузился в свои мысли. Если посмотреть с другой стороны, под воздействием алкоголя он мог просто уйти с незнакомой девушкой и остаться у неё. А что они ночью делали — уже не важно, главное, что сейчас он проснулся не в каком-то месте около помойки. Есенин снова перевернулся на спину и слегка приподнялся на локтях, но сразу почувствовал сильную головную боль. С губ сорвался болезненный стон, хотя к такому уже и не привыкать, но следом послышался очень знакомый голос. –Живой всё-таки—произнёс Владимир, входя в комнату и подходя ближе к кровати. –Владимир?—повернулся Сергей в сторону футуриста, поправляя свою рубашку. —А почему я должен быть не живой?—следом добавил имажинист с приподнятой бровью. –Ничего такого, просто выражение, —пожал плечами Маяковский, немного переводя взгляд на окно.—Хотя, учитывая, как ты мычал ночью и вертелся, то вопрос «жив ты или нет» ни к чему. Да, Сергей не раз замечал за собой, как практически каждую ночь он начинает вертеться и пытается спрятаться в своих же руках или подушку, не важно, что под руку попадётся. В некоторых случаях даже просыпался в холодном поту из-за того, что слышал грязные неприятные слова, словно они были наяву, а не в его голове; или же чувствовал чужие руки на своём теле, которые сжимали каждый участок тела до боли, особенно область шеи. Начинал задыхаться, как только острые кончики фаланг сдавливали шею, и уже мысли лезли в голову, что он умрёт от непонятного чего, но всё же просто просыпался. –Может, выйдешь на время из комнаты?—произнёс Есенин более раздражённым голосом. Как только комната опустела, его взгляд переместился на другую часть одежды, лежащей на полу. Медленно вставая с кровати, имажинист моментально почувствовал ноющую и тянущую боль в области колен. Удивительно, даже голова так не болела, как сейчас колени. Как только он надел на себя нижнее бельё и брюки, то сразу подошёл к зеркалу. Вид, конечно, был не очень, и речь шла о мятой рубашке: что делать в таких случаях, если не можешь позволить себе в чужом доме находиться без верхней одежды? Хотя причина была явно не в этом. Сергей столько за жизнь не молился, как сейчас, о том, чтобы Маяковский ничего не видел, но, учитывая, что рукава были подняты до локтей, было зря надеяться на лучшее. Переводя взгляд с мятой рубашки, глаза сразу бросились на вид шеи: на ней уже во всю красовались багряные укусы, достаточно не маленькие и не в малом количестве. Прекрасно, сейчас бы не помешало вспомнить, что было вчера, а не угадывать, почему находишься в чужом доме и откуда возникла такая картина. –Ты собрался? Но о внешнем виде твоей рубашки хорошего не скажешь— произнёс Владимир, приоткрывая дверь снова в комнату. –Да... конечно... —неуверенно произнёс имажинист, даже не переводя взгляд на футуриста. В голове было очень много вопросов, но так мало ответов. Стоило лишь догадываться, что произошло с прошлой ночью, но с другой стороны, он должен был сейчас отблагодарить Маяковского за то, что подобрал его где-то и позволил переночевать у него дома, а не заваливать его вопросами. –Мне было интересно с прошлого вечера, когда ты привёл меня пьяного домой с общественного места. Зачем ты каждый раз мне помогаешь?– прервал тишину Сергей, поворачиваясь в сторону футуриста. –Да мне смотреть на твоё лицо просто больно, что уж говорить о твоих поступках—холодно ответил Владимир на вопрос имажиниста.—У тебя есть достаточно много возможностей, но нет, ты используешь их совершенно в другое направление. –Я задал тебе конкретный вопрос, не уходи от темы—твёрдо произнёс имажинист.—Много раз уже слышал то, что «трачу свои возможности в никуда» и…—не успев договорить, как его перебили. –Не просто же так люди говорят о тебе так: вместо того, чтобы решать свои проблемы, ты просто отталкиваешь от себя всех!—вылетело с уст футуриста грубое и неприятное выражение, что даже задело Сергея. –Да, что ты вообще знаешь обо мне, чтобы делать такие выводы? Вы все высокомерные твари, только и можете обсуждать людей за то, что они сами выбрали такой путь!—ответил хулиган с громкой и грубой интонацией. От гнева его тело практически бросилось в дрожь, дыхание становилось всё чаще, но, несмотря на весь гнев внутри себя, его глаза приобрели стеклянный вид, словно он сейчас заплачет. Маяковский лишь нервно сглотнул. Слова Есенина не то чтобы его сильно задели, но было, по большей части, неприятно слушать. В голове промелькнула мысль: «Если это действительно его путь, зачем тогда я вообще лезу в его жизнь, которую уже сложно назвать жизнью?» Сергей лишних слов не стал говорить, просто молча прошёл мимо Владимира. –Подожди... —хотел продолжить футурист, но послышался громкий хлопок закрытой двери. Поздно. Его вины здесь не было, но на душе остался неприятный осадок, словно он просто взял и сломал его? Или проще назвать—воспользовался им, а потом сделал ему больно? Хотя кто ещё кем воспользовался? Нужно было просто мимо пройти этого пьяницу, и тогда сейчас таких проблем не было. Ему нужно было просто место, где провести ночь, а не разделить свои проблемы, не важно, каким образом. Имажинист закрывался своим пальто и нервно ругался себе под нос, но с каждым разом его протесты становились громче. —Не просто так люди говорят; да я на них плевать хотел, на самих людей и на их мнение! Что они вообще знают, чтобы так говорить, ещё и осуждать? Сами поступают хуже бесов!–практически кричал Сергей, полностью игнорируя присутствие людей, которые смотрели на него. Учитывая, что на дворе стояло слишком раннее утро, людей было категорически мало. Зайдя в один из знакомых подъездов и поднимаясь на несколько этажей выше, дебошир сильно ударил кулаком по стене, чтобы вывести весь свой гнев и боль. Удар был настолько сильным, что по пястно-фаланговым суставам пошла кровь. –Ненавижу!—последнее, что сказал имажинист себе под нос, тихонько спускаясь на холодный пол, даже не обращая внимания, что он мог быть грязным. Ненавижу. Единственное, что сейчас было в голове—всё пусто, никаких мыслей нет, лишь сплошное слово, которое уже находилось рядом год, не покидая разум. Сергей сильно прикусил свою губу, чтобы сдержать слёзы, которые предательски выступали из глаз и скатывались по щекам к подбородку. Время близилось уже к вечеру, если уже не к ночи, когда все яркие тона начинают меняться на холодные и тёмные цвета, солнце тихонько уходит за горизонт, оставляя за собой единственные яркие тона среди всей средней массы. Имажинист уже успел пару раз сходить на самый верхний этаж и снова на нижний, чтобы избавиться от своих навязчивых мыслей; а через несколько минут уже сидел на лестничном пролёте, буквально на несколько этажей ниже от квартиры Галины, и нет, он не собирался заходить к ней домой, даже и в мыслях этого не было. Даже если бы они и встретились снова, то какой толк от этого? Снова будет рассказывать о том, «как скучала», и этот разговор ни к чему не приведёт: просто завалимся на эту чёртову грязную кровать, доведём друг друга до экстаза, а на следующее утро уйдём, словно ничего между нами не было. От таких мыслей становилось снова тошно и противно, хотелось взять и провалиться сквозь землю, но среди всех перечисленных вариантов ближе всего было «медленно тонуть в своих проблемах, пока окончательно не утопишь, чтобы начать всё с чистого листа». Конечно, употребление алкоголя и всяческих посторонних веществ ускорили бы этот процесс, но, даже вспоминая снова тот день—утро после неудачной попытки самоубийства—вот это хорошее начало для чистого листа, не так ли? А дальше снова начинаешь употреблять яд, чтобы исчезнуть из этого мира. Над этими мыслями можно было размышлять до бесконечности, пока основательно не потеряешь разум и не перестанешь соображать в здравом смысле. Где-то на два этажа выше послышались знакомые шаги, и, по всей видимости, они спускались ниже и ниже. Сергей не собирался вставать с холодного угла, лишь прислушивался к приближающимся шагам. –Серёжа, какими судьбами ты тут забыл?—послышался знакомый голос в нескольких шагах. Имажинист слегка открыл один глаз и увидел до боли узнаваемую фигуру. Кто же ещё мог быть, если не сам Мариенгоф? –У меня такой же вопрос к тебе, Толя. Знаешь, не хочу разговаривать с тобой на эту тему и тянуть не буду на счёт вопросов: могу ли я остаться на время у тебя? Сейчас у меня немного проблемы с квартирой...—сразу перескакивая на тему, начал Есенин, параллельно вставая на ноги. Если честно, он бы даже не просил помощи у своего друга, но, учитывая, в каком сейчас положении находится, выхода категорически не было. –Конечно, можно, ещё спрашиваешь. В своё время ты действительно сам не свой, слушай—с усмешкой произнёс Мариенгоф, слегка хлопая по плечу имажиниста.—Тогда не будем терять время зря, уже и так темнеет. Практически всю дорогу шли они молча, лишь пару раз перекидывались словами, и на этом закончили. Хотя, скорее всего, только Анатолий пытался как-то разбавить обстановку и начать разговор. Сергей лишь мычал под нос себе или просто отвечал однотипными словами. После этого говорить теперь точно не хотелось, только оставалось разговаривать со своими мыслями в голове. Столько лет вместе прожили, знаем друг друга от форзаца книги до корочки, а даже порой лучший друг становится чужим—всё становится посторонним, даже собственные стихи, от которых был какой-то толк или удовольствие. По приходу в квартиру время уже успело настать к ночи. Так странно: ещё несколько минут назад было более-менее ярко, а сейчас всё резко потемнело и обрело мрачный оттенок. Есенин без лишних вопросов прошёл в комнату Мариенгофа, его даже не волновало, спросил он разрешение или нет. Единственной мыслью было поскорее уснуть и желательно на долго отлучиться от этого мира. –Выглядишь просто пустой оболочкой. Ты слишком мёртвый для живого человека. Что с тобой в последнее время происходит, Серёжа? —спросил Анатолий, подходя ближе к имажинисту, который стоял около зеркала и всматривался в него своими пустыми, мёртвыми глазами.—Стал отдаляться от всех, даже от близких тебе друзей, пропадаешь достаточно надолго. Ах, а может, ты просто решил прижиться к… Маяковскому? Говорят, что видели, как он тебя пьяного нёс до дома, и причём не в твою квартиру— голос Мариенгофа стал низким и тихим, по такому тону сразу было слышно его раздражение. Его глаза бродили по открытой шее Сергея, которая была покрыта яркими засосами и укусами.—Именно он привёл тебя к себе домой и начал говорить о том, как ему жалко смотреть на твою жалкую физиономию, как ты утерял свой образ и стал пустой оболочкой?—шептал тот ему на ухо.—Или подожди, может, он перешёл сразу к самой прекрасной части?—руки Анатолия зацепили талию имажиниста, тем самым прижимая его к зеркалу вплотную, а носом он прижимался к налитым кровью укусам. –Толя... Успокойся, ты сейчас всё это придумываешь. То, что Владимир привёл меня к себе домой—это правда, даже отмазываться не стану, но на счёт засосов ты преувеличиваешь: по его словам, это было ещё до того, как он меня увидел–раздражённым голосом ответил Есенин, начиная сопротивляться, чтобы тот в конце концов убрал свои руки и отпустил. Мариенгоф дальше спектакль продолжать не стал, а просто молча отпустил его и смотрел на его худощавое телосложение. –Хорошо, как ты это объяснишь ему? —его руки коснулись рукава рубашки Сергея, тем самым сдёргивая до локтя, обнажая уже засохший окровавленный бинт.—Думаю, он был бы очень рад послушать твою историю о неудачной попытке избежать своих кошмаров— следом добавил Анатолий этим уже хриплым голосом. Имажинист ничего не ответил, лишь встал как вкопанный и смотрел в никуда. Мариенгоф, словно залез ему внутрь под кожу, увидел всё его гнилое нутро, которое когда-то было таким живым. Каждый раз думаешь, правда ли это было или в очередной раз иллюзия. В таком положении он простоял ещё несколько минут, всматриваясь в своё отражение в попытках найти что-то живое, но всё, что было когда-то живым, уже давно стало мёртвым, как и он сам. Мариенгоф успел уснуть, пока тот стоял неподвижно. Наконец-то сдвинувшись с места, имажинист тихонько снял с себя мятую рубашку: скрывать уже было нечего, раз Толя всё равно увидел такой вид, так что он нагло бросил её на пол и принял лежащее положение на диване. Пустота. В конце концов уже не помогала та эйфория от алкоголя, чтобы почувствовать себя живым. Казалось, единственный способ почувствовать что-то внутри себя—это когда в очередной раз начинаешь видеть перед собой паранормальные вещи, и при этом только ты можешь наблюдать за ними, а так же чувствовать их. Каждое прикосновение острых ногтей и царапинами, в итоге—когда всё это пропадает, оказывается, что сам себе причинял вред только чтобы не видеть его. Хотя та ночь с Маяковским всё-таки пробудила что-то живое внутри. Конечно, все моменты запомнить в нетрезвом состоянии было невозможно, лишь конкретные картины: лёгкие прикосновения, жадные поцелуи, укусы, грязные толчки… От таких мыслей имажинист тихонько поджал ноги к себе ближе и закрыл ладонью свои глаза. Какой позор… Всё настолько зашло далеко, что переспал в первую очередь с тем, с кем соперничал. Хотя, если смотреть с другой стороны, это единственное, что действительно заставило чувствовать себя наконец-то живым, а не пустой оболочкой, но на долго ли? Вот и снова на глазах выступили предательские слёзы, из которых снова становилось тошно и противно, только уже не от всего мира, а от самого себя. «Какой же жалок».