Ангел не дышит

… и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Аминь.  Сухие губы шепчут выученную молитву, пока грудной отдел позвонка отдавал глухой болью по периметру спины. Локти, находящиеся на деревянной спинке скамьи, ощущались будто чужие, пока стоящая перед Шин Рюджин статуя девы Марии мешала думать. Отвлекала.  … и не попусти мне грешить перед Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен и немощен.  Шепот отбивается от святых стен, проникая внутрь икон, уродуя их. Безжизненный лик святых превращается в осуждающий с нахмуренными бровями и кровью, вытекающей из глаз. Аббатиса бы назвала это мироточением, Шин — осквернением.  Ибо Рюджин грешна. Ибо Рюджин немощна.  Рюджин грешна, ибо немощна.  Она облизывает губы, на секунду останавливая молитву, ощущая смутное расслабление от этой паузы. Спина перестала болеть, но лишь на секунду.  Локти не перестали.  Локти с коленями не отпускают с ночи.  Что-то на подкорке сознания смеется, говоря про то, что после такого сна у неё болит все.   Массивная дверь сзади издает противный звук, отдаленно напоминающий плач младенца, из-за чего Шин открывает глаза, инстинктивно оборачиваясь назад.  Тишина святого места напрягает, сквозняк неприятно пробегает по ногам, а Рюджин едва заметно нахмурилась, отмечая про себя, что даже такие двери может сдвинуть гуляющий ветер.  Вновь вернувшись к резной статуи, девушка готовилась продолжить молитву, но глаза могли лишь глупо смотреть на деву Марию.  Доселе спокойное выражения Марии превратилось в неизвестное. Насмешливые глаза смотрели прямо на Шин, пока улыбка взывала ко внутреннему трепету.  Это не было лицо святой, это было лицо грешной.  Грешной, что снится девушке уже который день. 

^••^

Неосвещенная комната с черными стенами давила, а ребра болели так, словно их сломали. Рюджин подняла руки, втыкая в них, пытаясь разглядеть полупрозрачную плоть.  Захотелось крикнуть, захотелось взмолиться к нему. Дьявол вновь послал это чувство. Вновь заточил в темную клетку с единственным своим слугой. Вновь приказал чувствовать себя грязной, нечестивой, грешной.  Падшей.  И Шин падает.  Как только мнимая дверь открывается, а перед ней появляется она — девушка готова упасть.  Черные волосы с редкой волной свободно падают на плечи, пока передние пряди перекрывают голые груди особы. Лицо всегда выглядит размазано, но Рюджин всегда знает, кто это.  Опускаться взглядом ниже пупка страшно, поэтому девушка бессмысленно пытается лишь сделать вдох, игнорируя до этих ночей неизвестное чувство между ног.  Оно мешает сосредоточиться, выбивает мысли.  — Сделай это, — шепот отбивается от стен. Или от черепной коробки.  Рюджин не была с Адамом и Евой в райском саду, но уверена, что змей искуситель звучал именно так.  — Сделай.  Кратко приказала она. Шин оставалось лишь подчиниться.  Полупрозрачные пальцы аккуратно провели по упругой груди, цепляя на секунду сосок, опускаясь ниже.  Неизвестная до ночей территория была сродни лабиринта для Рюджин. Она никогда не думала о том, что можно прикоснуться там так.  — Я не знаю, — губы сами прошептали новую молитву, а имя Господа начало жечь на нёбе, словно Шин съела помидор во время афтозного стоматита.  — Знаешь.  Фигура подошла ближе, почти что натыкаясь на мнимую кровать, размеры которой уменьшились до койки.  Скрытое за дымкой лицо наверняка ухмылялось, а глаза неотрывно следили за неумелыми движениями правой руки.  Дрожащие пальцы нашли то самое место, от которого подкидывает, а в горле начинает саднить.  — Не убирай руку, — вновь приказ. — продолжай.  Палец надавил на клитор, из-за чего пальцы на ногах сжались, а изо рта послышался выдох через зубы. Тень оголенной девушки все так же стояла над Рюджин, пробивая оголенную рабу Господню на желание получить что-то, что она получает лишь во сне.  Лишь с ней.  — Ляг.  И она легла.  Кровать показалась большой, даже слишком.  Раздвинутые ноги, коленки которых кажутся будто туманными, неожиданно задрожали, напоминая монахине, что она делает что-то не так.  Черный потолок был окутан туманом, который скорее напоминал смолу, стекающую кривыми линиями вниз, зависая где-то на расстоянии двух вытянутых рук от Шин.  Она наклонилась к Рюджин. Лицо без признаков человека посмотрело на девушку, наверняка ловя её взгляд своими глазами.  — Хочу, чтобы молчала.  И монахиня молчит. Она безвольной массой находится на кровати, ощущая спиной противное ползание сороконожки.  Рука особы убрала неумелую ладонь Шин, кладя её на живот.  Девушке было жарко. Было жарко настолько, что ей показалось, будто пар начал забираться в легкие, мешая сделать вдох-выдох.  Палец нажал на клитор, а доселе безгрешная монахиня закрыла глаза, позволяя голове откинуться.  Круговые движения приводили ноги в дрожащее состояние, пальцы сжали мокрое одеяло, пропахшее морской солью. В голове забилась мысль, что это неправильно.  Краткий стон вырвался с горла, от чего тень подняла лицо, отвлекаясь от разглядывания тела.  — Тихо, — приторной, почти вонючей сладостью отозвалась она, не прекращая пальцем кружить над клитором.  — Не могу, — отозвалась глухим плачем Шин, получая в ответ смех.  Сороконожка подобралась к лопаткам, обводя выступающие крылья.  — Не хочешь, — аргументировала особа, другой рукой хватая монахиню за горло, сжимая его.  Низ живота начал отзываться приятными волнами, пока ноги отказывались действовать едино с мозгом. Рюджин зацепилась руками за сжимающую её шею руку, замечая на своих пальцах ту самую смолу с потолка.  Все равно упала. Все равно добралась.  Со рта захотел вырываться крик, но единственное, что ей удалось — сухой звук, который бывает, когда человеку прорезают горло.  Именно так звучит стон умирающего. Именно так звучит смерть и грех в одном флаконе.  Именно так звучит оргазм Шин.  Сороконожка проползла к шее, заставляя Рюджин открыть глаза.  Проснувшись в своей мокрой от пота кровати, девушка прикрикнула, быстро закрывая рот, замечая свою руку между ног.  Испуганный взгляд прошелся по комнате, надеясь на то, что её соседки не проснулись и не видят её в таком состоянии.  Глаза наткнулись на деревянный крест с распятым Иисусом, который как назло висит прям перед ней.  — Прости… — дрожащим шепотом произнесла монахиня, резко убирая руку от грязного места, еле сдерживая слезы. 

^••^

Они встретились случайно. Рюджин только зашла в маленькую церковь, желая помолиться. Даже сидящая на первой скамье особа её не волновала.  Усевшись на последнюю скамью, сложив руки в молитве, Шин тихо зашептала себе под нос всеми известную молитву, как неизвестная девушка встала, направляясь к выходу.  — Я помешала вам?  Слова первые вырвались, на что монахиня удивилась, ведь она не хотела прерывать обращение к Богу.  Незнакомка остановилась перед девушкой, слегка хмуря брови, будто вопрос показался ненужным. Глупым.  — Не люблю мешать верующим своим присутствием, — пожала плечами девушка, собираясь уже уходить, как монахиня выставила руку с черной четкой, будто пытаясь словить особу за руку.  — Разве вы не ищете здесь того же?  Вопрос показался Рюджин резким, будто её снова потянули за язык, однако глаза напротив блеснули одобрительным огнем.  — Чего?  — Бога.  Особа ухмыльнулась, скрывая за кривизной губ греховные мысли для такого святого места. Она пропахла ладаном настолько, насколько это лишь возможно, однако он так и не заставил её бежать куда глаза глядят.  — Я не нуждаюсь в Боге.  Вера — безвкусица для слабых, лёгкий дофамин для немощных и некачественно сваренный наркотик для бедных. Бог — гнилой идол, которого каждый день пожирают паразиты.  Громкое omnipotens она заменяла на inanis и каждый день ходила с этим клеймом на лбу будто с терновым венком.  Она умела скреплять руки в молитве и поднимать глаза на деревянный крест, но не умела раскрывать свою душу и шептать молитву.  — Никогда не поздно обратиться к нему, — спокойно ответила Шин, бегая глазами по лицу незнакомки.  Родинка на самой переносице являлась началом чего-то святого, пока глаза передавали боль падшего.  Бред. — Никогда не поздно начать жить, — взгляд незнакомки опустился ниже лица, будто пытаясь разглядеть что-то через габит.  Душу?  — Если вы понимаете о чем я, — закончила она, натягивая самую странную ухмылку из всех, которую видела Рюджин.  Грешное обнажение тела.  Душа — слишком нудный и ненужный предмет в человеческом теле, который скорее напоминает случайно забытый бинт где-то в брюшной полости во время операции.  Обнажение тела всегда было приоритетом для незнакомки.  Шин спрятала взгляд, прикусывая внутреннюю сторону щеки, пытаясь отогнать грязные мысли. — Можно узнать ваше имя?  — Йеджи, — не задумываясь ответила девушка. — Хван Йеджи.  — Я Рюджин, — перебирая четки от нервов выговорила Шин.  — Понятно. 

^••^

На следующую ночь монахиня боялась засыпать.  Она лежала на спине, смотря на высокий потолок, шепча уже пятую по счету молитву, прижимая к груди деревянный крестик.  Соседки по комнате уже спят, навеивая на темную комнату сонливость, но Рюджин была готова терпеть.  Была готова противостоять.  По щеке прокатилась слеза, доказывая её бессилие и страх.  Ей было страшно до дрожащих ресниц и неконтролируемых пальцев рук. Было страшно, будто кто-то узнает об это. Будто об этом узнает он.  Когда комната начала заливаться красным светом, а крест в руках напоминал скорее сахарную вату — вкусную и запоминающуюся лишь первые три укуса.  Слеза начала жечь где-то в районе угла челюсти, пока большая комната с соседками начала превращаться в нечто узкое и пропахшее гнилыми грушами. Окна вытянулись до безобразия, пока Рюджин так и лежала в одной позе, пытаясь понять, дышит ли она. Где-то от стен отбивалось громкое и такое противное «грешница», а на лицо упала чья-то тень. Закатывая глаза, чтобы рассмотреть фигуру над собой, девушка поняла, что не дышит.  Правая нога потянула, будто монахиня целый день бегала по горам. Полупрозрачное тело Хван Йеджи стояло над девушкой. Рюджин могла поклясться, что видит внутренние органы незнакомки из церкви, пока кости отливали бордовым свечением.  — Что…  Не успела Шин договорить, как тень пропала. Холодное прикосновение к голому бедру заставило опустить взгляд. Йеджи находилась между её ног.  Ночная сорочка куда-то пропала. Нагое тело покрылось мурашками, пока монахиня ждала сороконожку в районе спины.  В вытянутое окно постучалось что-то, отвлекая её.  Сова.  Птица смотрела на девушку не отрываясь, пока странное ощущение между ног не отвлекло.  Глаза Хван смотрели прямо, пока рот был занят чем-то грешным.  Чем-то грязным.  С губ вырвался стон, а зрачки напротив блеснули красным. Звук поедания плоти отбивался от стен, с дыр которых полилась кровь.  Шин назовёт это осквернением.  Руки сами вцепились в волосы Хван, ощущая влагу и приятную прохладу. Почему-то захотелось придвинуть лицо девушки ближе к себе, игнорируя святой лик, что появился на потолке.  Ноги сжались, пытаясь понять, что происходит с телом. С горла вырывались короткие, но громкие звуки. Живот закрутило, пока от ляжек пошли волны, собираясь ровно в центре между ног.  За секунду до взрыва девушка остановилась, поднимая лицо.  — Знаешь, почему я не нуждаюсь в Боге? — игнорируя сову за окном, лик на потолке и кровь со стены, девушка отдала все свое внимание Хван. — Я и есть Бог.  Обозначение своей фигуры отбилось в голове Рюджин.  Она и есть Бог. Она — наказание, идущее рука об руку с удовольствием.  Она — все и ничего одновременно.  Она была ничем. И ничем пребудет.  Сова закричала, пока тело Рюджин будто облило кипятком, заставляя проснуться.  Испуганные глаза поднялись, встречаясь с осуждающим распятым Иисусом на деревянном кресте напротив. 

^••^

На следующий же день она осознала свою беспомощность, убегая к деревянной церкви. Крест на крыше манил к себе, выказывая тихое уважение.  Почему-то сворачивая по каменной тропе вбок, Шин оказалась за церковью, смотря на бесчисленное количество крестов. На этих местах всегда почили мученики и святые люди.  Рюджин никогда тут не оказаться.  Отдав жизнь Господу, она позволила секундному забвению перечеркнуть её роль.  Опустив взгляд на первый крест, девушка почувствовала скрепки в районе груди. 

Хван Йеджи. 

Дыхание перехватило, пока монахиня неотрывно смотрела на табличку, прибитую к кресту. 

Хван Йеджи.

1899-1919.

Сглотнув, Шин попятилась назад, пытаясь найти опору за спиной.  Ведь она умерла. Ведь её не существовало. Ведь она была прозрачной, мутной.  Ведь она была Богом.  В этот день невеста Иисуса узнала, что божество смертное. В этот день невеста Иисуса навсегда запомнила, что deus caritas est.