It's just us in this

Сокмин всегда говорил слишком мягко. Даже когда в его словах проскальзывало что-то острое — голос оставался таким же тёплым и заботливым, как мягкие рукавички зимой. От этого становилось только хуже. Тепло не защищало — оно притупляло боль, заставляло сомневаться, правда ли ему вообще больно. — Ты опять не спал, — говорит Джошуа, не поднимая взгляда от кружки с крепким кофе. — Я же просил. Не упрекал. Не приказывал. Просто напоминал — и этого хватало. Сокмин улыбается — привычно, покорно. Улыбка появляется раньше, чем он успевает подумать. Тело давно научилось реагировать быстрее разума. Он живёт так уже не первый месяц: будто всё время слегка наклонён вперёд, в ожидании следующего удара. Не настоящего — такого, после которого остаются синяки. А тихого, аккуратного, и почти незаметного. — Я старался, — отвечает он тихо. — Правда. Джошуа вздыхает. Разочарованно. Не громко — так, чтобы Сокмин сам дорисовал недосказанное. И он дорисовывает. Всегда. Вот в этом и была сама суть Джошуа: он никогда не давил напрямую. Он просто создавал пространство, в котором Сокмин сам ломал себе кости, стараясь в него вписаться. Сам находил в себе вину, сам извинялся за то, в чём его даже не обвиняли. — Ты же знаешь, как мне тяжело, когда ты не слушаешь, — говорит Джошуа всё тем же мягким голосом. — Иногда мне кажется, что тебе всё равно. Всё равно...? Сокмин чувствует, как внутри что-то сжимается, как будто его снова отодвигают от воображаемой черты «достаточно хороший». Он снова не дотянулся. Снова сделал что-то не так, даже если не может понять, что именно. — Нет, — торопливо. — Нет, мне не всё равно. Я просто… я исправлюсь. Обещаю. Джошуа наконец смотрит на него. Долго. Внимательно. Так, будто рассматривает трещины на стекле — не решая, выбросить его или ещё можно пользоваться. — Я знаю, — отвечает он наконец и улыбается. — Поэтому я всё ещё здесь. Эта фраза — награда. И одновременно ловушка, из-за которой Сокмин застрял на месте. Он живёт от этой фразы до следующей — одинаково спасительной и одинаково губительной. От взгляда — до прикосновения. Джошуа может не касаться его днями, и тогда Сокмин чувствует, как его будто стирают ластиком. Медленно. Аккуратно. Не полностью — чтобы осталось достаточно, чтобы страдать. Иногда Джошуа становится особенно нежным. Заправляет прядь волос за ухо, задерживает пальцы на секунду дольше нужного и говорит почти ласково: — Ты мой хороший. Просто иногда ты забываешь, как им быть. И Сокмин кивает. Всегда кивает. Потому что если он не кивнёт — Джошуа замолчит. А тишина от Джошуа — самое страшное оружие. В ней нет крика, нет обвинений. Только холодное отсутствие, в котором Сокмин начинает исчезать быстрее, чем от любых слов. Ночью он лежит без сна и думает, что, может быть, именно так и выглядит любовь... Когда тебя не бьют — тебя уменьшают. Когда тебя не убивают сразу — а просят остаться и потерпеть ещё чуть-чуть. Ради них. Ради «мы». Он сам тянется ближе. Сам подставляет горло, даже не осознавая этого жеста. Сам шепчет почти беззвучно, будто молитву: — Если тебе нужно… делай. Только не уходи. Джошуа слышит. Он всегда слышит. И улыбается в темноте — спокойно, уверенно, зная, что просить больше не нужно. Он умеет убивать нежно. А Сокмин — умеет умирать медленно...